- -
- 100%
- +
Бродский, занимающий своей фактурой добрую половину свободного пространства у стойки, заказал два двойных эспрессо. Бариста с надменным вздохом начал священнодействовать над блестящей хромированной машиной.
Когда крошечные чашки опустились на деревянную стойку, Афанасий взял свою, принюхался и сделал один микроскопический глоток.
Его густые брови сурово сошлись на переносице. Если бы мой бывший муж Леня получил напиток, который его не устроил, он бы закатил нудную, тягучую часовую лекцию о том, что вода недостаточно теплая для его чувствительной слизистой желудка. Леня ныл бы так, что мне хотелось бы провалиться сквозь землю от стыда.
Но Афанасий не ныл. Он возмущался исключительно ради высокого искусства.
- Это что? - его раскатистый баритон заставил баристу нервно дернуть кадыком. - Юноша, вы пропустили эти несчастные зерна через фильтр экзистенциальной безысходности?
- Это стопроцентная арабика светлой обжарки, мытая Эфиопия... - попытался пискнуть татуированный ценитель.
- Это жидкая депрессия, - припечатал Бродский, отодвигая чашку с таким видом, словно в ней плавал головастик. - Вы убили вкус. Вы совершили гастрономическое преступление против арабики, лишив ее огня и плотности. Это не кофе, это вода, в которой помыли кофейник.
Я не сгорала от стыда. Наоборот, я завороженно наблюдала за мужчиной, для которого вкус напитка был не поводом для ипохондрии, а настоящей религией. В его гневе была честность, от которой по моей спине пробежала теплая дрожь.
Афанасий развернулся ко мне, мгновенно переключаясь с режима инквизитора на деловой тон.
- Оставим эту подкрашенную воду. Слушайте меня внимательно, Варвара, - он оперся локтем о стойку, глядя мне прямо в глаза. - Я строю ресторан. Называется «Корни». В здании бывшей котельной. У меня там открытый огонь, дикое мясо, фермерские сыры. Никакой молекулярной пены и компромиссов. И мне нужна звезда для сезонного меню.
Он сделал паузу, словно взвешивая слова.
- Ваш перец - это золото. Я хочу эксклюзивный контракт на поставку гибрида «Ледяное пламя» из ваших теплиц. Только для моего ресторана.
В моей голове с громким щелчком включился тумблер магического прагматизма. Шестеренки завертелись с невероятной скоростью.
Контракт с модным, агрессивно развивающимся столичным ресторатором означал гарантированное внимание прессы. Внимание прессы стопроцентно конвертировалось в получение того самого государственного гранта от Министерства, перед которым так плясала Матрена. Грант означал колоссальную премию для меня как для разработчика. А премия - это живые, осязаемые деньги, которыми я смогу заткнуть жадную пасть Лени, выкупив его законную половину нашей квартиры.
Формула выживания паразита с моей жилплощади только что сложилась в идеальное уравнение.
- Я согласна, - абсолютно спокойно ответила я, поправляя лацкан своего хвойного жакета. Никакого кокетства. Чистая сделка двух творцов. - Мой перец выдержит ваше дикое мясо.
Афанасий хищно, довольно улыбнулся. А затем сделал то, чего со мной не случалось последние двадцать лет.
К нашему столику подошел официант с меню. Бродский не стал поворачиваться ко мне с унылым вопросом: «Что будешь, салатик?». Он не стал высчитывать калории или спрашивать об аллергиях. Он просто вырвал картонную папку из рук растерянного парня.
- Значит так, - скомандовал Афанасий официанту. - Перед вами сидит гений агрономии. Ей нужно топливо для великих свершений, а не ваш унылый руккольный силос. Несите томленую говяжью щеку с печеными кореньями и перечным соусом. И чтобы соус был густым, как смола.
Я сидела, приоткрыв рот от шока.
Годами, десятилетиями я вываривала фермерскую индейку до состояния безвольной, серой кашицы. Я высчитывала граммы жира, я до смерти боялась добавить в суп лишнюю крупицу черного перца или, боже упаси, каплю лимонного сока, чтобы не потревожить мифический гастрит моего мужа. Я была кухонным автоматом, настроенным на режим диетического уныния.
А сейчас огромный, пахнущий костром и уверенностью мужчина напротив меня просто взял и принял ответственность за мой аппетит. Он сам решил меня накормить.
Блюдо принесли через двадцать минут. Никаких клише про бабочек в животе и слезы умиления. Передо мной на тяжелой керамической тарелке лежал внушительный кусок темного, исходящего паром мяса в блестящей луже густого соуса. Блюдо пахло розмарином, жгучими специями и первобытным голодом.
Я взяла нож и вилку. Отрезала кусок. Положила в рот.
Мне впервые за много лет пришлось с усилием работать челюстями. Это была грубая, честная текстура волокон мяса, острая, обжигающая сладость соуса и настоящий жар специй. Это блюдо не щадило ничьи нежные слизистые оболочки. Оно требовало уважения к себе и к тому, кто его ест.
Я жевала, чувствуя, как по венам расходится горячая, пульсирующая волна. Огонь перца приятно обжигал язык, заставляя кровь бежать быстрее. И в этот самый момент, вместе с глотком пряного, дикого мяса, я окончательно проглотила остатки своей двадцатилетней удобной покорности.
Я больше никогда не буду варить трусливые диетические бульоны для тех, кто этого не заслуживает. Ужин обслуживающего персонала официально окончен.
Глава 10. Сводки с гастрономического фронта
После двадцати лет добровольного диетического рабства вкус грубого, дикого мяса ощущается как первобытный грех. И, боже мой, как же мне нравилось грешить.
Я переступила порог своей квартиры, чувствуя, как внутри, по венам, до сих пор перекатывается горячая, пульсирующая волна от того невероятного ужина с Афанасием Бродским. Мой строгий, безупречно скроенный хвойный жакет впитал в себя запахи жженого дуба, копченой паприки и абсолютной, непробиваемой мужской уверенности. Этот дерзкий, тяжелый аромат хищно вторгся на территорию моей прихожей, где уже неделю безраздельно властвовал густой, сырой дух торфа от переехавших на балкон томатов.
Я стянула туфли, прислушиваясь к своим ощущениям. Впервые за два десятилетия в груди не было привычной, противно сосущей пустоты от необходимости немедленно бежать на кухню, проверять температуру паровой индейки, мыть посуду и угадывать мимолетное настроение чужого капризного желудка. Я была сытой. Я была признанной. У меня в сумочке лежал проект экзистенциально важного контракта на поставку овощей, а на губах все еще чувствовалась острая, обжигающая сладость перечного соуса. Магия прагматизма наконец-то принесла свои самые сочные плоды.
- Мам, от тебя пахнет костром и неприличным коммерческим успехом, - раздался из полумрака коридора насмешливый голос.
Инна возникла в дверном проеме кухни, как зеленовласый партизан. На макушке фосфоресцировал ее фирменный кислотный пучок, а в ушах торчали неизменные белые беспроводные наушники. Дочь подозрительно прищурилась, сканируя мое лицо с дотошностью въедливого таможенного инспектора.
- Ты точно была на агро-ярмарке? - уточнила она, скрестив руки на груди. - А то у тебя такой вид, будто ты только что ограбила караван со специями на Шелковом пути, а потом удачно сбыла награбленное местным контрабандистам. Румянец какой-то подозрительный. Нездоровый для женщины, которая должна тихо скорбеть по разрушенной ячейке общества.
Я аккуратно повесила жакет на плечики, разглаживая плотную ткань, и почувствовала, как губы сами растягиваются в довольной, расслабленной улыбке.
- Почти угадала, мой юный детектив. Я только что договорилась об эксклюзивном контракте с самым пафосным строящимся рестораном города. Мой гибрид «Ледяное пламя» станет звездой их нового сезонного меню. И да, меня накормили огромным куском настоящего, дикого мяса. Представляешь, без единого слова про холестерин, отложение солей или тяжесть в правом боку.
Инна уважительно присвистнула, качнув головой.
- Столичный ресторатор - это крайне перспективно. Всяко лучше, чем унылый офтальмолог с поехавшей кукушкой и манией величия. Ну, раз у тебя сегодня день триумфов, присаживайся, маман. У меня тоже есть сенсация. Сейчас будут сводки с гастрономического фронта.
Мы устроились за нашим широким кухонным столом. Я щелкнула выключателем, наполнив пространство мягким теплым светом, навсегда изгнав из памяти тот пасмурный вечер, когда именно на этом месте остывали предательские замороженные пельмени. Инна положила перед собой смартфон, по-хакерски потерла ладони и хищно улыбнулась.
- Знакомься, - она торжественно ткнула пальцем в светящийся экран. - Анонимный канал «Хроники развода». Я веду его уже неделю, чисто ради социального эксперимента и восстановления кармической справедливости. Оказывается, у Пипетки полностью открытый аккаунт, и она транслирует свою духовную пустоту в режиме двадцать четыре на семь. А я просто умею читать между строк ее эзотерического бреда. Мои немногочисленные, но преданные подписчики в восторге от этого реалити-шоу.
Я скептически приподняла бровь. Шпионить за бывшим мужем в мои планы не входило, но остановить подростка, поймавшего кураж, было невозможно.
- Значит так, слушай внимательно, - Инна начала зачитывать текст с выражением профессионального диктора новостей. - Попытка юной музы-эзотерички приготовить своему папику горячий, исцеляющий обед обернулась катастрофой локального масштаба. Ляля решила сварить суп. Но поскольку чистить овощи ножом - это слишком низкие вибрации, нарушающие целостность ауры продукта, она бросила огромную луковицу прямо в шелухе в кипящее миндальное молоко. Хотела, так сказать, максимально раскрыть ее корневую чакру.
- Господи помилуй, - я невольно прикрыла глаза рукой, живо представив эту жуткую кулинарную алхимию. Бедный, несчастный желудок Леонида, годами привыкавший к прозрачным куриным бульонам и нежной рыбе, должен был в этот момент объявить бессрочную забастовку.
- Наверное, Ляля искренне ожидала, что немытая луковица в кипятке немедленно достигнет нирваны и сама по себе превратится во французский крем-суп, но овощ оказался стойким атеистом и просто завонял, - фыркнула Инна. - Но о, это еще цветочки! Чтобы очистить пространство кухни от негативной энергии кипения, Ляля зажгла пучок сухого шалфея. И уронила его прямо на синтетическое полотенце. Чуть не спалила всю студию. Папик, по словам инсайдеров, орал так, что у соседей за стеной собака заикаться начала.
Инна выразительно, с явным садистским наслаждением посмотрела на меня.
- Наш изгнанник питается бумажными сосисками из круглосуточного ларька и запивает их дешевым энергетиком, потому что натуральный кофе Пипетка считает напитком темных сил, засоряющим третий глаз.
Я слушала дочь и понимала, что реальность превзошла любую, самую изощренную месть, которую я могла бы придумать. Леня, человек, который с маниакальной дотошностью заставлял меня выковыривать микроскопические, почти невидимые прожилки из паровых котлет, сейчас давился дешевой соей, жидким дымом и глутаматом натрия.
- Но главный кармический бумеранг прилетел именно сегодня вечером, - Инна заговорщицки понизила голос, пододвигая телефон ближе ко мне. - Смотри. Это скриншот из ее последней прямой трансляции. Никаких шпионов, просто Пипетка забыла настроить фокус камеры.
Я послушно склонилась над экраном. На переднем плане Ляля с густой маской из зеленой глины на лице, делающей ее похожей на бойца спецназа, застрявшего в радиоактивном болоте, вещала что-то проникновенное про ретроградный Меркурий. А вот задний фон, пусть и слегка размытый, кричал о настоящей человеческой трагедии.
На краешке дешевого дерматинового пуфика сидел мой бывший муж. Скрючившись в позу эмбриона, он обеими руками отчаянно держался за живот. Успешный офтальмолог, долгие годы глубокомысленно изучавший чужие глазные дна, теперь на практике изучал дно собственного пищеварительного тракта. От его благородного, выпестованного солярийного загара не осталось и следа - лицо приобрело землистый, болезненный оттенок, а знаменитые статусные очки криво сползли на самый кончик носа.
Но самое интересное находилось на журнальном столике прямо перед ним.
Среди пустых картонных стаканчиков из-под кофе, розовых коробок и мутных кристаллов горного хрусталя лежала до боли знакомая желто-красная пачка. Та самая. Вскрытая упаковка акционных пельменей «Студенческие». Бюджет юной музы явно не выдержал ежедневных доставок, и она отправилась в ближайший супермаркет за тем, на что хватило денег.
- Она варит ему пельмени, - благоговейно, почти торжественно прошептала Инна, ткнув пальцем в экран. - Те самые, которыми ты его выгнала. Потому что на нормальную еду у нее нет ни денег, ни таланта. Круг замкнулся, маман. Хтонический пельмень настиг свою жертву.
Я долго, очень долго смотрела на этот мутный цифровой снимок. Двадцать лет я тряслась над этим человеком. Еще недавно его предательский уход к молодой любовнице казался мне концом света, крушением всех жизненных основ, катастрофой, требующей валерьянки и бессонных ночей.
Сейчас, глядя на его скрюченную, жалкую фигуру, я ждала, что внутри меня шевельнется та самая привычная, вбитая обществом глупая женская жалость. Что мне захочется сорваться с места, вызвать такси, привезти ему спасительный омепразол, сварить правильную, слизистую овсянку на воде и погладить по лысеющей голове.
Но внутри было абсолютно тихо, легко и кристально чисто. Ощущение было таким, словно из моей груди наконец-то вытащили тяжелый, пыльный мешок с камнями, который я добровольно таскала два десятилетия.
Тишина на нашей кухне нарушилась странным, фыркающим звуком. Это был смешок. Он вырвался из моего горла совершенно неконтролируемо, сам по себе.
- Мам? - Инна настороженно посмотрела на меня, видимо, опасаясь истерики.
Я закрыла лицо руками, но мои плечи уже мелко тряслись. Смех поднимался откуда-то из самой глубины живота, стремительно сметая на своем пути жалкие остатки былых обид, горечи, страхов и сомнений. Сначала тихий, он за секунду перерос в искренний, раскатистый, безудержный хохот. Я смеялась до выступивших слез. Над полным абсурдом ситуации, над ледяными пельменями возмездия, над лопнувшим пузырем Лениной медицинской исключительности.
Инна облегченно фыркнула и тоже засмеялась в голос. Мы хохотали вдвоем на нашей светлой, пахнущей моими травами кухне, утирая слезы салфетками, и этот совместный смех был лучше любой самой дорогой психотерапии. Это было окончательное, бесповоротное освобождение от прошлого.
Отсмеявшись, я почувствовала себя невероятно бодрой. Во мне бурлила кипучая, созидательная энергия творца. Я не пошла в спальню. Вместо этого я вышла на утепленную лоджию, где под мягким, правильным светом фитоламп мирно дремали мои зеленые субтропические джунгли. Воздух здесь был тяжелым, влажным, живым и пахнущим надеждой.
Я взяла с подоконника тяжелый помповый пульверизатор. Накачала давление и нажала на пластиковый рычаг, выпуская густое облако освежающей водяной пыли на широкие, мохнатые темно-зеленые листья томатов.
- Растите, мои хорошие, набирайтесь сил, - тихо сказала я, улыбаясь своему персональному царству плодородия. - Кажется, этой осенью жестокие заморозки ударят только по тем, кто забыл надеть теплую шапку и вовремя сварить пельмени.
Я стояла среди зелени, вслушиваясь в мерный гул города за окном, и чувствовала себя абсолютно счастливой, даже не подозревая, что у вселенной на завтрашнее промозглое утро припасен для меня еще один, совершенно не смешной юридический сюрприз.
Глава 11. Подлый удар в спину
У плохих новостей всегда совершенно особый, дребезжащий тембр.
Домофон хрипло закашлялся на всю прихожую именно в тот момент, когда я ювелирно, почти хирургически отсекала секатором лишние пасынки у томатов на утепленной лоджии. Зеленые джунгли моего экспериментального сорта дышали влагой, отзываясь на каждое мое движение щедрым, первобытным ароматом сырой земли и созревающей жизни. Я чувствовала себя абсолютно всесильной. Женщиной, которая не просто пережила предательство, но и пустила новые, крепкие корни.
Резкий звук заставил меня вздрогнуть. Лезвия секатора щелкнули в миллиметре от здорового стебля.
Я вышла в коридор, вытирая испачканные торфом руки о влажную тряпку, и сняла трубку.
- Курьерская доставка, - буркнул равнодушный металлический голос. - Заказное, лично в руки Лобовой Варваре Николаевне.
Через минуту на моем пороге переминался с ноги на ногу промокший под осенней моросью парень. Он протянул мне планшет для подписи и жесткий, пухлый конверт из плотной крафтовой бумаги. Я расписалась, оставив на бланке едва заметный темный след от земли, и закрыла дверь.
Конверт был легким, но в руках ощущался как кусок свинца. От него исходил отчетливый, агрессивный дух канцелярской бездушности. Он пах дешевым типографским клеем, принтерной краской и тем сухим, стерильным формализмом, в котором нет места ничему живому. Этот запах мгновенно вступил в химический конфликт с уютным ароматом моего дома - запахом утреннего кофе, свежего базилика и влажного торфа. Воздух в прихожей неуловимо потяжелел, словно перед кислотным дождем.
Я прошла на кухню, бросила конверт на стол и достала из ящика острый кухонный нож. Вжик. Бумага неохотно поддалась, обнажая стопку белоснежных, хрустящих листов.
Шапка документа гласила: «Досудебная претензия». Ниже красовался логотип дорогой юридической конторы в центре Старо-Коренска. Той самой, услуги которой стоили как половина моей годовой зарплаты в НИИ АгроСинтез.
Я опустилась на стул, машинально отодвинув от себя чашку с недопитым эспрессо, и начала читать.
Магия прагматизма, так надежно защищавшая меня все эти недели, дала трещину уже на втором абзаце.
Адвокат Леонида, судя по тексту, обладал фантазией, достойной авторов дешевых фантастических романов. Сухим, беспощадным языком юриспруденции он выстроил конструкцию потрясающей, эталонной наглости. Суть сводилась к одному: поскольку уникальный гибрид сладкого перца «Ледяное пламя» разрабатывался в период законного брака, истец претендует на полноправное соавторство, а сам патент является совместно нажитым интеллектуальным имуществом.
Мои глаза скользили по строчкам, отказываясь верить в этот ледяной абсурд.
«...Истец Лобов Л.А. на протяжении всего периода научных изысканий ответчицы обеспечивал надежный семейный тыл, создавал необходимый психоэмоциональный комфорт и софинансировал совместный быт, что являлось существенным творческим вкладом и неотъемлемым условием для успешной селекционной работы...»
Я моргнула. Надежный семейный тыл? Психоэмоциональный комфорт?
Мои двадцать лет добровольного кухонного рабства. Мои бессонные ночи, когда я вымеряла миллиграммы калийных удобрений. Мои бесконечные попытки сварить фермерскую индейку до состояния безвольной серой кашицы, чтобы не потревожить мифический гастрит мужа. Мой страх добавить лишнюю крупицу соли. И теперь этот человек, чьим единственным вкладом в ботанику было брезгливое ковыряние вилкой в паровой моркови, юридически оформлял свои съеденные диетические котлеты как «инвестиции в науку»?
Телефон на столе коротко, зло завибрировал.
На экране высветилось сообщение от Леонида. В нем не было ни капли юридического лоска или сдержанности. Это была сырая, уязвленная желчь самца, лишенного зоны комфорта и взбешенного чужим успехом.
«Ну что, получила? - гласили черные буквы на светлом экране. - До меня дошли слухи, что ты там прохлаждаешься на ярмарках и пьешь кофе с каким-то московским поваром. Думала, вышвырнула меня на улицу и победила? Ошибаешься, Варя. Я свое не отдам. Либо ты сегодня же подписываешь отказ от своей доли в квартире и переоформляешь жилье на меня, либо завтра мои юристы подают в суд ходатайство. Мы наложим обеспечительный арест на все твои патенты и селекционные разработки. Увидимся на улице».
Я медленно положила телефон экраном вниз.
Арест патента. Эти два слова пульсировали в висках, перекрывая гул холодильника.
Леонид прекрасно знал, куда бить. Судебный арест интеллектуальной собственности означает полную заморозку любой коммерческой деятельности. Это крест на эксклюзивном контракте с Афанасием Бродским. Ресторан «Корни» не сможет легально закупать мой перец для своего меню. И самое страшное - это стопроцентный, гарантированный отказ в государственном гранте от Министерства сельского хозяйства. Ни один чиновник не даст государственные миллионы на сорт, находящийся в судебных тяжбах.
Матрена Кормановна за такое просто сотрет меня в порошок. Она лично пустит меня на компост за срыв финансирования института.
Мой бывший муж, не способный сварить себе даже сосиску без причитаний, одним росчерком пера адвоката уничтожал все, ради чего я жила.
Дверь на кухню скрипнула. На пороге появилась Инна. На ней была объемная серая толстовка, неизменные белые наушники болтались на шее, а кислотно-зеленый пучок волос торчал на макушке, как боевой плюмаж.
Она собиралась заварить себе чай перед школой, но, увидев мое лицо, замерла.
- Мам? Ты чего такая... прозрачная? На тебе лица нет.
Я не нашла в себе сил произнести ни слова. Просто молча пододвинула к краю стола распечатанные листы претензии.
Инна подошла ближе. Ее глаза быстро забегали по строчкам. С каждой секундой брови подростка ползли все выше, а губы сжимались в тонкую, злую линию. Дочитав до конца, она с силой швырнула бумаги обратно на столешницу.
- Вот же конченый урод! - выплюнула Инна, совершенно не стесняясь в выражениях. - Психоэмоциональный комфорт он создавал?! Да он высасывал из нас энергию мощнее любого промышленного насоса! Он же просто шантажирует тебя, мам! Этот слизняк мстит за то, что Пипетка кормит его помоями, а ты посмела быть счастливой!
Она бросилась ко мне, обхватила за плечи, прижимаясь всем своим угловатым, горячим телом.
- Мамочка, не сдавайся. Мы что-нибудь придумаем. Мы наймем другого адвоката. Мы порвем его на британский флаг!
Я механически погладила ее по спине. Мои пальцы были холодными как лед.
Я не плакала. У меня внутри вообще не осталось слез. Вместо этого пришла жуткая, парализующая физическая реакция. Мне казалось, что кто-то подошел ко мне сзади с огромной, ржавой лопатой и с размаху перерубил мой главный стержневой корень. Тот самый, который только-только начал впитывать живительную влагу свободы.
Моя зеленая империя, гордость за новый выносливый сорт, сладкое предвкушение партнерства с Афанасием, его горячий, восхищенный взгляд на мои руки - все это повисло на гнилом волоске юридического шантажа.
Квартира, заставленная тяжелыми ящиками с томатами, еще утром казавшаяся мне уютным раем, вдруг превратилась в тесную, стеклянную банку. Из этой банки стремительно выкачивали кислород. Запах торфа стал невыносимо душным, давящим на легкие.
Мне нужно было бежать. Спасаться от этого удушья.
- Иннусь, - мой голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Я мягко отстранила дочь и встала из-за стола, машинально скомкав и зажав в кулаке злосчастные листы. - Все хорошо. Мне просто... мне нужно пять минут, чтобы подышать. Ладно? Просто подышать воздухом.
На ватных, непослушных ногах я вышла в прихожую. Схватила с крючка свой любимый бежевый плащ и накинула его прямо поверх домашней трикотажной кофты и мягких штанов. Сбросила домашнюю обувь, всунула босые ноги в осенние полуботинки.
- Мам, на улице дубак! - крикнула мне вслед Инна.
Но я уже щелкнула замком.
Гудящие бетонные ступени подъезда казались бесконечными. Я спускалась вниз, цепляясь свободной рукой за холодные деревянные перила. В голове не было ни одного плана, ни одной стратегии. Только гулкий вакуум и осознание того, что всю свою жизнь я была доверчивой дурой, не защитившей собственные границы.
Я толкнула тяжелую металлическую дверь подъезда.
В лицо немедленно ударил резкий, промозглый ноябрьский ветер. Моросил мелкий, противный дождь, оседая на коже ледяной пылью. Но мне не было холодно. Тот мороз, который сейчас сковал мои внутренности, был гораздо страшнее любой осенней непогоды.
У самого подъезда стояла старая деревянная скамейка, с которой местами облупилась коричневая краска. Я подошла к ней и тяжело опустилась на мокрые доски, не заботясь о том, что безвозвратно испачкаю плащ.
В правой руке, сама не зная почему, я все еще судорожно сжимала измятые листы той самой досудебной претензии.
Вокруг шумел город. Где-то гудели машины, по лужам спешили редкие прохожие под зонтами. Старо-Коренск жил своей обычной утренней жизнью, совершенно равнодушный к тому, что в эту самую минуту мою судьбу пытаются закатать в асфальт.
Я сидела, сгорбившись, глядя на мокрый, усыпанный прелыми желтыми листьями тротуар под ногами. Знаменитый сорт «Ледяное пламя» был выведен специально для того, чтобы выживать при самых жестоких заморозках. Но сейчас я не знала, хватит ли мне самой сил пережить эту зиму.
Глава 12. Дьявол кроется в патентах