Измена: Рецепт Мести со Вкусом Бисквита

Глава 5: Коммунальный фронт

Следующее утро началось с твердого намерения.

Я проснулась на диване в гостиной, который за последние пару ночей стал моим персональным окопом. Спина предсказуемо ныла, но во взгляде, которым я окинула нашу (пока еще нашу) квартиру, была новообретенная сталь.

Операция «Выживи козла из рая», как метко окрестила ее Вика, объявлялась открытой. Миша еще гостил у мамы, что развязывало мне руки для первого массированного удара.

Я вышла на кухню. Дима уже сидел там, мрачно ковыряя вилкой остывшую яичницу, которую, видимо, приготовил сам. Вид у него был помятый и недовольный. Он поднял на меня глаза, очевидно, ожидая очередных стенаний или скандала. Не дождется.

– Доброе утро, – бросила я нарочито бодрым, почти веселым тоном, от которого он слегка поперхнулся кофе.

Не обращая на него внимания, я достала из холодильника йогурт (купленный вчера вечером специально для себя) и пачку мюсли. Налила себе кофе, демонстративно используя свою любимую чашку – ту, что он мне когда-то подарил на годовщину, и которую я теперь собиралась использовать как символ своей независимости.

Завтрак прошел в напряженном молчании с его стороны и в демонстративно-беззаботном – с моей. Я даже тихонько напевала какую-то мелодию, просматривая новости на телефоне. Дима несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но, встретив мой отсутствующий взгляд, снова захлопывал варежку.

После завтрака настал черед главного театра военных действий – холодильника. Я распахнула его дверцу с видом инспектора, проверяющего армейские склады.

– Так-так-так, – протянула я, задумчиво оглядывая содержимое. – Нужно навести тут порядок. Разделение труда, так сказать. Или, точнее, разделение полок.

Дима, до этого хмуро наблюдавший за моими манипуляциями, оторвался от своей чашки.

– Что ты опять задумала, Еся?

– Ничего особенного, дорогой, – я одарила его самой невинной из своих улыбок. – Просто устанавливаю правила добрососедского проживания. Вот эта полка, – я указала на верхнюю, – будет моей. Здесь будут жить мои десерты, фрукты и прочие радости жизни. А эта, – палец переместился на среднюю, где сиротливо ютилась его вчерашняя колбаса и начатая банка консервов, – будет твоя. Можешь тут хранить свои… мужские печали. Или что ты там обычно ешь, когда я не готовлю.

Я решительно принялась переставлять продукты. Мои баночки с йогуртом, красивый кусочек сыра, маленькое пирожное «Картошка», которое я «случайно» прихватила вчера из «Марципана» (специально для поднятия боевого духа), заняли почетное место на верхней полке. Димины припасы были сдвинуты на его «территорию».

– Есения, это какой-то детский сад! – возмутился он, вставая. – Мы взрослые люди!

– Именно потому, что мы взрослые, Димочка, мы и должны уважать личное пространство друг друга, – проворковала я, с любовью расставляя свои йогурты. – И личные продукты. Кстати, не забудь купить себе молока, это мое.

Следующим стратегическим объектом стала ванная. Я набрала полную ванну горячей воды, щедро плеснула туда какой-то ароматной пены с лавандой (Вика утверждала, что лаванда успокаивает нервы, а мне они еще пригодятся), включила на телефоне плейлист с расслабляющей музыкой и заперлась. Минут через двадцать, когда я уже достигла состояния нирваны, в дверь настойчиво постучали.

– Еся! Ты там надолго?! – раздался раздраженный голос Димы. – Мне на работу надо собираться!

– Ой, Димочка, прости, дорогой! – пропела я максимально сладким голосом. – Я тут немного релаксирую. Стресс снимаю, понимаешь? Думаю, еще часик, не меньше. Вода такая приятная! А ты разве не у Изольды Марковны планировал сегодня душ принять? Говорят, у нее там в апартаментах что-то невероятное, чуть ли не с гидромассажем и видом на Кремль.

За дверью послышалось сдавленное рычание и удаляющиеся шаги. Я улыбнулась своему отражению в запотевшем зеркале. Счет два-ноль в мою пользу.

Мелкие бытовые диверсии продолжались весь день. Стирки удостоились только мои вещи. Димины носки, одиноко выглядывающие из корзины для грязного белья, были демонстративно проигнорированы.

Вечером, когда он уселся перед телевизором в предвкушении какого-то важного матча, я оккупировала гостиную, включив на ноутбуке старый, слезливый сериал, который смотрела еще в юности. И, конечно же, звук был на полную громкость. На его возмущенное «Еся, я не слышу комментатора!» я ответила, шмыгнув носом: «Димочка, тут такой трогательный момент! Главная героиня узнала, что ее муж – подлец! Прямо как в жизни, представляешь?».

Дима побагровел, но промолчал, удалившись в спальню, которая теперь была его личной берлогой. Туда я не заходила, брезгливо обходя ее стороной.

Вечером, когда мой муженек, издерганный и злой после дня, полного моих «сюрпризов», попытался завести разговор на повышенных тонах («Мы так долго не протянем! Это невыносимо!»), я лишь пожала плечами.

– А кто сказал, что будет легко, Димочка? – спокойно ответила я, помешивая чай. – Адаптация к новым условиям совместного проживания всегда требует времени и терпения. Особенно когда один из соседей… немного накосячил. Привыкай.

Я взяла свою чашку и демонстративно удалилась в гостиную, на свой диван, оставив его одного на кухне, в напряженной, звенящей тишине.

Засыпая, я чувствовала странную смесь – усталость от этого маскарада, едкое злорадство и горькое удовлетворение. Первый раунд коммунальной войны определенно остался за мной. Но я прекрасно понимала, что это только начало. И Дима так просто не сдастся.

Глава 6: Попытка примирения

Дни тянулись в режиме вялотекущей коммунальной войны. Мои мелкие пакости, вдохновленные Викиной стратегией, действовали Диме на нервы безотказно.

Он ходил по квартире мрачнее тучи, периодически взрываясь тирадами о моем «инфантилизме» и «невыносимом характере». Я лишь пожимала плечами и продолжала свою партизанскую деятельность: то «случайно» пересолю ему суп (который он теперь варил себе сам), то «забуду» купить его любимые сигареты, то показательно громко буду обсуждать с Викой по телефону несуществующие, но очень перспективные свидания.

Изольда на работе тоже не дремала, но об этом позже. Сейчас Дима, очевидно, решил, что домашний фронт требует немедленного контрнаступления. И, судя по всему, выбрал для этого самый, на его взгляд, проверенный и безотказный метод.

В один из вечеров, когда напряжение вквартире, казалось, можно было резать ножом, он вдруг проявил неслыханную любезность. Притащил букет хризантем – моих когда-то любимых, а теперь вызывающих лишь нервный тик.

Я, не моргнув глазом, сунула их в трехлитровую банку из-под маминых огурцов и поставила на самый дальний подоконник на кухне. Он даже попытался приготовить ужин – нечто неопределенное, отдаленно напоминающее макароны по-флотски, но с привкусом отчаяния. Я вежливо отказалась, сославшись на то, что «сегодня у меня разгрузочный день на кефире и яблоках».

Он весь вечер ходил вокруг да около, бросал на меня томные взгляды, пытался говорить комплименты («Ты сегодня хорошо выглядишь, Есь… как-то… посвежела») и даже завел шарманку про «наши старые добрые времена».

Я слушала вполуха, мысленно составляя список продуктов, которые нужно не забыть переложить с его полки холодильника на свою. Что-то он замышлял, и это «что-то» мне интуитивно не нравилось.

Развязка наступила поздно вечером. Я, как обычно, устроилась на своем диване в гостиной, укутавшись в плед и открыв книгу. В квартире стояла тишина, если не считать тихого гудения холодильника и Диминого демонстративно громкого покашливания из спальни. Я уже начала было засыпать, когда дверь гостиной тихо скрипнула, и на пороге нарисовался он.

В шелковом халате, который я ему дарила на прошлый Новый год и который он с тех пор почти не носил. Босой. Слегка взъерошенный.

– Есь… – прошептал он, подходя ближе. – Ты не спишь?

Я отложила книгу, сердце неприятно екнуло.

– Что тебе нужно, Дима?

Он сел на край дивана, слишком близко. От него пахло его обычным гелем для душа и… чем-то еще. Надеждой? Самоуверенностью?

– Есь, ну хватит уже дуться, – он попытался взять мою руку. Я резко отдернула ее. – Мы же родные люди. Столько всего было… Я скучаю по тебе. По нам.

Его рука снова потянулась ко мне, на этот раз к плечу. Он попытался меня обнять, притянуть к себе.

– Давай забудем все, а? Как раньше… Помнишь, как мы мирились? Это всегда помогало…

И тут до меня дошло. Дошло со всей омерзительной ясностью. Он не понял. Ничего не понял. Он всерьез считал, что после всего – после Изольды, после его вранья, после моего унижения – он может просто прийти, обнять, поцеловать, и все вернется на круги своя. Что секс – это универсальный клей, способный склеить вдребезги разбитую чашку наших отношений.

Отвращение и ярость поднялись во мне ледяной волной.

– Ты с ума сошел?! – я оттолкнула его так сильно, что он едва не свалился с дивана. – Убери от меня свои руки! Немедленно!

Он опешил, на его лице отразилось искреннее недоумение, быстро сменившееся обидой.

– Еся, ты чего? Я же…

– Что «ты же»?! – мой голос зазвенел от гнева. – Ты действительно думаешь, что после того, как ты валялся в нашей постели с этой… этой старой перечницей, я позволю тебе ко мне прикоснуться?! Тебе напомнить, кто согревал твою сторону кровати совсем недавно? Иди к ней, если тебе так не хватает! Она, наверное, будет рада твоим «примирительным» ласкам!

– Еся, не говори так… Я же как лучше хотел… Я думал, мы…

– Думал?! – я рассмеялась ему в лицо, но смех был злым, истеричным. – Ты думал, что можешь просто переспать с проблемой, Дима? Заткнуть мне рот своим «мужским вниманием» и сделать вид, что ничего не было? Не выйдет! Слышишь? Не выйдет! Для меня ты больше не существуешь как мужчина! Ты мне отвратителен!

Слова вылетали сами, хлесткие, как пощечины. Я видела, как его лицо меняется – самоуверенность сползла, уступив место растерянности, потом – злости. Его самолюбие, его мужское эго было задето, растоптано.

– Ну и дура! – рявкнул он, вскакивая. – Сама не знаешь, чего хочешь! Я к тебе со всей душой, а ты… Да ты еще прибежишь, пожалеешь!

– Никогда, – прошипела я, глядя ему в глаза с неприкрытой ненавистью. – Убирайся отсюда. И чтобы больше я не видела тебя в этой комнате ночью. Иначе я вызову полицию, клянусь!

Он постоял еще мгновение, сверля меня взглядом, потом резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Тишина, которая наступила после, была оглушающей.

Меня трясло. От гнева, от омерзения, от боли, которая снова пронзила сердце. Он действительно ничего не понял. Он считал, что его предательство – это так, мелочь, которую можно загладить одним перепихоном. Каким же ничтожеством он был!

Я подошла к двери и задвинула щеколду, которой раньше никогда не пользовалась. Этой ночью сон ко мне так и не пришел. Я лежала, глядя в потолок, и снова и снова прокручивала в голове эту сцену. Его самодовольная ухмылка, его руки, его слова… Чувство осквернения было почти физическим.

Этот инцидент стал последней каплей. Если раньше во мне еще теплилась какая-то микроскопическая, почти бессознательная надежда на то, что он одумается, извинится, поймет… то теперь она умерла окончательно. Он был не просто предателем. Он был непроходимым, эгоистичным болваном, не способным понять глубину причиненной им боли.

И это знание, как ни странно, придавало сил. Битва за мою свободу, за мое самоуважение продолжалась. И я была готова к ней. Пусть Изольда на работе попробует надавить сильнее. Я больше не боялась. Терять мне было уже нечего, кроме собственных цепей.

Глава 7: Месть на рабочем месте

После ночного инцидента с Димой, его неуклюжей и омерзительной попыткой «примирения», я шла на работу с тяжелым сердцем. Если уж домашний тиран решил, что его чары на меня больше не действуют, то его пассия на рабочем месте наверняка удвоит усилия. И я не ошиблась.

Изольда Марковна встретила меня у входа в кондитерский цех. Ее платиновые волосы были уложены в безупречную, но хищную прическу, а в глазах цвета замерзшего озера плескалась такая откровенная злоба, что мне на мгновение стало не по себе.

Видимо, Дима успел пожаловаться на строптивую жену, не оценившую его «душевный порыв».

– Иволгина, – процедила она, даже не удостоив меня «добрым утром». – У вас вид, будто вы всю ночь не спали, а вагоны разгружали. Надеюсь, это не отразится на качестве вашей работы? Сегодня у нас проверка из Санэпидемстанции, и любая мелочь… – она выразительно повела идеально выщипанной бровью, – любая мелочь может стоить нам репутации. И кому-то – рабочего места.

Придирки начались с порога. Мой идеально чистый фартук показался ей «недостаточно белоснежным», а собранные в тугой пучок волосы – «небрежными». За утренним кофе она сделала мне замечание, что я «слишком громко стучу ложкой», а когда я попыталась уточнить детали по новому заказу, оборвала меня на полуслове, заявив, что «профессионалы должны понимать с полунамека».

А потом начался ад. Изольда словно решила проверить меня на прочность, завалив работой так, что я едва успевала переводить дух. Сначала – срочный заказ на двадцать мини-тортов «Павлова», которые требовали ювелирной точности и немедленной отдачи.

Не успела я закончить с ними, как на меня свалили разработку нового десерта для VIP-клиента – «что-нибудь эдакое, Иволгина, чтобы все ахнули, но чтобы было низкокалорийно и без глютена, вы же у нас мастер креатива». И все это – под ее неусыпным, ястребиным взглядом.

Она кружила по цеху, останавливаясь возле моего стола чаще, чем возле любого другого.

Комментировала каждый мой шаг, каждую мелочь. Бисквит у меня получился «слишком сухим», крем – «недостаточно воздушным», а декор – «отдает провинциальной безвкусицей». Даже когда я, стиснув зубы, переделывала все в точности по ее абсурдным указаниям, она находила новый повод для критики.

– Иволгина, вы сегодня как сонная муха! – цедила она, когда я на секунду замешкалась, выбирая насадку для крема. – В «Марципане» не платят за медлительность! Может, вам стоит взять отпуск? Отдохнуть, привести нервы в порядок… А то, знаете ли, личные проблемы не должны сказываться на работе такого уровня.

Коллеги старались не смотреть в мою сторону, но я чувствовала их напряженные взгляды. Светка Волкова, наша тихая сплетница, несколько раз ловила мой взгляд, и в ее глазах читалось не только любопытство, но и что-то похожее на сочувствие. Однажды, когда Изольда отошла в свой кабинет, Светка быстро сунула мне в руку шоколадную конфету: «Держись, Еся. Она сегодня просто фурия». Я благодарно кивнула. Даже такая мелочь придавала сил.

Я работала на износ, на адреналине, на чистом упрямстве. Руки дрожали от усталости, спина гудела, но я не позволяла себе расслабиться ни на секунду. Я знала – стоит мне допустить малейшую ошибку, Изольда вцепится в нее, как питбуль. И она этого ждала.

Кульминация наступила ближе к вечеру. Изольда вызвала меня в свой кабинет.

– Есения Дмитриевна, – начала она ледяным тоном, едва я переступила порог. – Мне только что доложили, что партия бельгийского шоколада, которую вы использовали сегодня для ганаша, оказалась… испорченной. Причем, по вашей вине. Вы нарушили технологию темперирования.

Я замерла. Этого не могло быть. Я перепроверяла каждый этап, каждый градус.

– Изольда Марковна, это какая-то ошибка. Я уверена, что…

– Ошибка – это то, что вы до сих пор здесь работаете, Иволгина! – перебила она, повышая голос. – Из-за вашей халатности кондитерская понесла убытки! Дорогущий шоколад – коту под хвост! Вы понимаете серьезность ситуации?!

Я смотрела на нее, и во мне закипала холодная ярость. Я знала, что это подстава. Ложь. Но как доказать?

– Я требую провести проверку, – сказала я твердо, глядя ей прямо в глаза. – Я уверена в своей работе. И я не портила никакого шоколада.

– Требуете? – она усмехнулась. – В вашем положении, Иволгина, не требуют, а молятся, чтобы не вылететь с работы с волчьим билетом. Я подумаю над вашим поведением. А пока – можете быть свободны. И чтобы завтра на вашем столе был идеальный ганаш. Из новой партии. Если, конечно, вы ее снова не испортите.

Я вышла из ее кабинета, чувствуя, как дрожат колени. Это была открытая война. Она не просто хотела меня унизить или довести до увольнения. Она хотела меня уничтожить профессионально.

Конец рабочего дня я встретила как выжатый лимон. Но когда я переодевалась, Светка подошла ко мне.

– Есь, – тихо сказала она, оглядываясь. – Тот шоколад… я видела, как Марина из соседнего цеха его брала. Она сказала, Изольда Марковна попросила ее «проверить остатки». А потом она его куда-то унесла. Я не сразу поняла…

Я посмотрела на Светку с благодарностью. Пусть она сплетница, но сейчас она проявила неожиданную смелость.

– Спасибо, Света, – тихо сказала я.

Я вышла из «Марципана» с тяжелым сердцем, но и с новым чувством. Она не сломает меня. Ни Изольда, ни Дима. Я не доставлю им такого удовольствия. Я буду бороться. И я найду способ не только выстоять, но и дать отпор.

Эта мысль, как ни странно, придавала сил. Битва за мою свободу, за мое самоуважение продолжалась. И я была к ней готова. Терять мне было уже нечего. А вот приобрести можно было многое. Например, новую жизнь. И новый рецепт счастья. Без горького привкуса измены.

Глава 8: Маленький Шпион с Большими Ушами

Выходные обрушились на нашу коммунальную крепость как стихийное бедствие.

Мама привезла Мишу в субботу утром, щебечущего и полного впечатлений от двух дней, проведенных в царстве бабушкиных пирогов и неограниченного просмотра мультиков. Я старательно нацепила на лицо улыбку «самой счастливой мамочки на свете», но чувствовала, как под ней подрагивают мышцы от внутреннего напряжения.

Создавать для Мишки иллюзию нормальной жизни, когда твоя собственная жизнь напоминает бразильский сериал на грани нервного срыва, – задача не из легких.

Первое, что заметил мой шестилетний Шерлок Холмс, это, конечно, моя дислокация.

– Мам, а почему ты теперь спишь на диване? – спросил он за завтраком, сосредоточенно ковыряя ложкой в тарелке с овсянкой. – Диван же не такой удобный, как ваша с папой кровать.

Дима, сидевший напротив и делавший вид, что поглощен чтением новостей в телефоне, заметно напрягся.

– Просто… маме так захотелось, солнышко, – нашлась я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Иногда взрослым хочется перемен.

Но Мишку такой ответ, видимо, не устроил. Весь день он ходил за мной хвостиком, внимательно наблюдая за нашими с Димой передвижениями по квартире. Он видел, как мы старательно избегаем друг друга, как папа мрачно смотрит в телевизор, а мама то и дело вздыхает, когда думает, что он не видит.

Вечером, когда я укладывала его спать, он снова перешел в наступление.

– Мамочка, а вы с папой поссорились? – его большие зеленые глаза, так похожие на мои, смотрели серьезно и встревоженно. – Сильно?

– Ну что ты, котенок, – я погладила его по взъерошенным волосам. – Взрослые иногда… немного спорят. Но это не страшно. Мы все равно тебя очень-очень любим. И папа тоже.

– А почему вы тогда больше не смеетесь вместе? – не унимался он. – Раньше вы всегда смеялись, когда смотрели кино. А сегодня папа один смотрел, а ты книжку читала. И он был грустный.

Каждое его слово было как маленький, но острый укол прямо в сердце. Я чувствовала себя ужасной матерью, втянувшей своего ребенка в этот кошмар. Он не должен был этого видеть, не должен был этого чувствовать.

Дима, кстати, тоже пытался разыгрывать из себя «отца года». Он вдруг воспылал желанием пойти с Мишкой на аттракционы (куда мы обычно ходили все вместе), пытался втянуть его в какие-то шумные игры, демонстративно обнимал и тискал на моих глазах. А один раз, когда я вышла из ванной, застала его шепчущимся с сыном.

– …и скажи маме, что папа ее очень-очень любит и скучает по ней, хорошо? – услышала я обрывок фразы.

Мишка посмотрел на меня своими честными глазищами и выпалил:

– Мам, а папа сказал, что он тебя очень-очень любит и скучает! Это правда? Вы помиритесь?

Я с трудом сдержала стон. Манипулятор восьмидесятого уровня! Использовать ребенка, чтобы давить на меня!

– Папа у нас иногда говорит… интересные вещи, – уклончиво ответила я, уводя Мишку в детскую под предлогом почитать новую книжку.

В воскресенье мы все-таки попытались изобразить «счастливую семью» на прогулке в парке. Миша носился вокруг, собирая осенние листья, а мы с Димой шли рядом, сохраняя между собой дистанцию не меньше метра и обмениваясь лишь короткими, ничего не значащими фразами по поводу погоды или поведения сына.

Напряжение висело в воздухе таким плотным туманом, что, казалось, его можно было потрогать. Миша, обычно болтавший без умолку, тоже притих, чувствуя этот холод.

Вернувшись домой, он сел рисовать. Через некоторое время принес мне свой шедевр. На листе бумаги были изображены три человечка. Мама и папа стояли по разные стороны огромного, почему-то серого, солнца, а между ними, маленький и одинокий, стоял мальчик с очень грустным лицом.

– Это мы, – пояснил Миша. – Только почему-то не весело.

Я обняла его так крепко, что он пискнул. Слезы навернулись на глаза, но я быстро их смахнула. Нельзя раскисать. Не при нем.

– Солнышко мое, мы обязательно сделаем так, чтобы было весело, – прошептала я, целуя его в макушку. – Обещаю.