Измена: Твое Стоп-Слово

Соня Романова.

Подруга детства Алисы. Врач. И единственная женщина в окружении моей жены, которую я так и не смог заставить себя уважать. Слишком независимая. Слишком острая на язык.

— Амиров, — произнесла она. В её голосе не было страха. Только ледяное, хирургическое презрение. — Какая неприятная встреча. Ты ошибся дверью. VIP-палата для психопатов в другой клинике.

Я замер. Мой взгляд метнулся за её спину, сканируя пространство убогой «однушки».

Обдранные обои. Линолеум с дырами. Диван с торчащей пружиной.

И пустота.

Алисы не было. Я чувствовал это кожей. В квартире не было её энергетики, того дрожащего напряжения, которое всегда возникало, когда мы оказывались в одной комнате.

— Где она? — спросил я тихо, понижая голос до того регистра, от которого мои подчиненные обычно бледнели.

Соня даже не моргнула. Она сделала шаг вперед, перекрывая мне проход.

— Ушла. И если ты сделаешь еще хоть шаг, я вызову полицию. У меня здесь пациент в тяжелом состоянии после токсического отравления, а ты вламываешься в стерильную зону.

— Пациент? — я усмехнулся. — Ты имеешь в виду мою жену, которую ты прячешь? Отойди, Романова. Я не буду повторять.

— А то что? — она вскинула подбородок. — Ударишь меня? Давай, Хан. Покажи свою натуру. Здесь нет твоей охраны, нет камер. Только я и ты. Рискнешь добавить статью за нанесение телесных?

Я смотрел на неё и понимал: она не блефует. Эта стерва действительно вызовет ментов. Мне не нужен скандал. Мне не нужны заголовки «Миллиардер Амиров избил врача в трущобах».

Но я должен был убедиться.

Я шагнул в сторону, игнорируя её заслон, и заглянул в комнату поверх её плеча.

Мой взгляд уперся в стену.

Там, где были оборваны грязные обои, на голом сером бетоне чернело нечто.

Рисунок.

Это было не просто маранье. Это был крик.

Черные линии угля сплетались в жуткий, гипнотический узор. Гигантский ошейник с шипами, превращающийся в удавку. Клетка, прутья которой напоминали ребра скелета.

И череп.

Череп, который смотрел на меня моими глазами.

Меня передернуло.

Это нарисовала Алиса? Моя нежная, рафинированная Алиса, которая писала акварелью пасторальные пейзажи?

В этом рисунке было столько боли и безумия, что мне стало физически не по себе.

Она сходит с ума. Без меня, без моего контроля, её психика распадается на куски.

— Видишь? — тихо сказала Соня, проследив за моим взглядом. — Это то, что ты с ней сделал. Ты превратил её жизнь в ад, Давид. И она выплюнула этот ад на стену.

— Я дал ей всё, — процедил я сквозь зубы.

— Ты дал ей золотую клетку и миску с кормом. А душу ты у неё вырезал. Убирайся, Амиров. Её здесь нет. Она ушла утром. И я не скажу тебе, куда.

Я медленно перевел взгляд на Соню.

— Ты скажешь. Не сейчас, так потом. У каждого есть цена, Соня. Или болевая точка.

— Угрожаешь? — она усмехнулась. — Попробуй. Но помни: я врач. Я знаю, куда ударить так, чтобы не осталось синяков, но ты ссал кровью неделю.

Я хмыкнул. Достойный противник. Жаль, что враг.

Я достал из кармана визитку. Бросил её на тумбочку, заваленную лекарствами.

— Передай ей, что я был здесь. Передай, что я видел... это творчество. И скажи ей, что я вернусь. Я всегда возвращаюсь за своим.

Я развернулся и вышел в подъезд, чувствуя спиной её ненавидящий взгляд.

Она здесь не одна. У неё есть группа поддержки. Это усложняет задачу, но делает охоту интереснее.

Ты не спрячешься за юбкой подруги, Алиса.

Рано или поздно ты останешься одна.

Тот же день. Утро (до визита Давида).

POV: Алиса

Пробуждение было странным. Не было привычного ужаса, сжимающего горло, не было и вчерашней лихорадки. Соня и её капельницы сотворили чудо.

Я открыла глаза и увидела серый потолок с желтым пятном. Но теперь это пятно не казалось мне картой ада. Это было просто пятно. Бытовая неприятность, которую можно закрасить.

Я села на диване. Тело все еще ныло, мышцы были ватными, как после марафона, но голова была ясной. Холодной и звонкой, как зимнее утро.

Соня спала в кресле, укрывшись своим дорогим пальто. Она осталась дежурить, пожертвовав комфортом ради меня.

Я посмотрела на часы в телефоне. 08:30.

Мир за окном уже гудел. Люди шли на работу.

Работа.

Это слово вспыхнуло в моем мозгу неоновой вывеской.

Я пересчитала деньги. Триста тысяч с копейками.

Много? Для выживания в Печатниках — да, на полгода хватит. Но если я хочу выбраться... Если я хочу нанять адвокатов, развестись, вернуть себе имя — это пыль.

К тому же, деньги — это ресурс, который тает. Мне нужен поток. Мне нужно дело.

Но главное — мне нужно перестать думать. Если я останусь в этих четырех стенах, глядя на свой угольный кошмар на стене, я сойду с ума. Или позвоню Давиду.

Я встала, стараясь не скрипеть пружинами дивана.

Подошла к чемодану.

Мне нужно выйти в люди. Но куда? Без паспорта меня не возьмут даже кассиром в «Пятерочку».

Есть только один мир, где я что-то значу. Мир искусства.

Там знают Алису Амирову. Там знают мой глаз, мое чутье. Но там знают и Давида. Он перекрыл мне кислород везде.

Везде?

Я вспомнила один разговор полугодовой давности.

Давид вернулся домой злым, швырнул пиджак на диван.

«Этот выскочка Блинов перебил мою ставку на Сотбис. Забрал того Кандинского. Интеллигент хренов».

Артем Блинов. Владелец галереи «Imprint». Единственный галерист в Москве, который не боялся Давида, не заискивал перед ним и вел свою игру. Давид называл его «травоядным», потому что Блинов не использовал грязные методы.

Но Блинов был сильным. По-своему.

Это был безумный план. Пойти к конкуренту мужа. Пойти к человеку, который знает, кто я, и попросить... чего? Убежища? Работы?

Да. Именно работы.

Я тихо достала вещи из чемодана.

Нужно было создать образ. Я не могла прийти к Блинову в образе «бомжа из Печатников». Но и образ «гламурной жены» был уже не к месту.

Я надела черную водолазку (скрыть шею), широкие джинсы (скрыть худобу), грубые ботинки Prada (единственное, что осталось от люкса, кроме чемодана).

Лицо...

В зеркале ванной на меня смотрела бледная тень. Синяки под глазами, впалые щеки.

Я нанесла тональный крем, густо, не жалея. Подвела глаза черным карандашом. Получилось жестко, немного агрессивно. Гранж.

«Я не жертва, — сказала я своему отражению. — Я свободный художник в творческом поиске».

Ложь. Но красивая.

Я написала записку Соне: «Ушла по делам. Скоро буду. Не волнуйся, я в норме. Спасибо тебе за жизнь».

Положила записку на стол и тихо выскользнула из квартиры.

Центр Москвы. Улица Большая Никитская.

11:15

Выход из метро в центре ударил по мне сенсорной перегрузкой.

Здесь был другой воздух. Он пах кофе, дорогими духами и деньгами. Чистая плитка, отреставрированные фасады особняков, витрины бутиков.

После серости Печатников это казалось раем. Но я чувствовала себя здесь чужой. Шпионом, который пробрался на бал во дворце, зная, что под его одеждой — грязное белье.

Я подошла к галерее «Imprint».

Строгий фасад, огромные витринные окна, за которыми виднелись абстрактные полотна. Никакой позолоты, никакого пафоса, который любил Давид. Только стиль и свет.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Разворачивайся. Уходи. Тебя вышвырнут. Тебя засмеют».

Голос Внутреннего Критика звучал интонациями Давида.

— Заткнись, — прошептала я и толкнула тяжелую стеклянную дверь.

Звон колокольчика над входом показался мне оглушительным.

Внутри было светло и тихо. Пахло деревом, старой бумагой и тем неуловимым ароматом «больших денег», который я так хорошо знала.

За стойкой администратора сидела девушка лет двадцати пяти. Идеальная укладка, блузка от YSL, взгляд, оценивающий стоимость входящего с точностью до рубля.

Она скользнула по мне глазами. Задержалась на моих спутанных волосах, на дешевой шапке, которую я стянула, на «уставшем» лице. И потеряла интерес.

— Галерея работает в режиме частного просмотра, — бросила она, уткнувшись в макбук. — Вход по приглашениям.

Она приняла меня за городскую сумасшедшую или заблудившуюся туристку.

Во мне вскипела холодная злость. Та самая, которой меня учил Давид. «Никогда не позволяй обслуге смотреть на тебя сверху вниз. Ты — Хозяйка».

Я подошла к стойке и положила ладони на полированное дерево.

— Мне нужен Артем Николаевич.

Девушка лениво подняла бровь.

— Артем Николаевич занят. У вас назначено? Как вас представить?

— Представь меня как Алису Амирову, — сказала я тихо, но так, что девушка вздрогнула. — И скажи ему, что если он не примет меня через минуту, он упустит лучшего эксперта в этом городе.

Фамилия сработала как детонатор. Девушка побледнела. Амиров. Это имя в Москве открывало двери или захлопывало крышки гробов.

— Алиса... Викторовна? — она растерянно оглядела мой наряд. — Простите, я не узнала... Я сейчас.

Она схватила телефон, зашептала что-то. Потом кивнула мне.

— Проходите. Второй этаж, кабинет прямо.

***

Я поднималась по лестнице, чувствуя, как дрожат колени.

Я блефовала. У меня не было никакого предложения. У меня были только мои знания и отчаяние.

Дверь кабинета была открыта.

Артем Блинов стоял у окна, рассматривая какой-то документ.

Ему было около сорока. Высокий, худощавый, в очках в роговой оправе и темно-синем кашемировом свитере. Он выглядел как профессор Оксфорда, а не как акула арт-бизнеса.

Полная противоположность Давиду, который носил только костюмы-тройки, сшитые на заказ, словно броню.

Артем обернулся.

Его взгляд остановился на мне.

Я знала, что он видит. Он видит женщину, которая выглядит так, словно прошла через мясорубку. Бледную, худую, странно одетую.

Но в его глазах не было насмешки. Не было брезгливости.

Только удивление. И... сочувствие?

— Алиса Викторовна? — он сделал шаг навстречу, но остановился, соблюдая дистанцию. — Какими судьбами? Я слышал, вы... в отъезде. В Швейцарии?

Слухи от Инги Леопольдовны работают быстро.

— Швейцария отменяется, Артем Николаевич, — я попыталась улыбнуться, но вышла гримаса. — Я здесь. И мне нужна работа.

Он снял очки, протер их краем свитера. Жест, выдающий растерянность.

— Работа? Вам? Простите, Алиса, но... Давид Тимурович знает, что вы здесь?

— Давид Тимурович не знает даже, жива ли я. И пусть это так и остается. Я ушла от него, Артем. С концами.

В комнате повисла тишина.

Уйти от Амирова. Это звучало как «Я сбежала из Алькатраса».

— Присаживайтесь, — он указал на кресло. — Кофе? Воды?

— Работу, — повторила я, оставаясь стоять. Если я сяду, я рассыплюсь. — Я знаю рынок. Я знаю коллекционеров. Я знаю, что ищет Абрамович и за что переплачивает Рыболовлев. Я могу продать песок бедуинам, Артем. Вы знаете мое чутье.

— Знаю, — кивнул он серьезно. — Я помню, как вы увели у меня тот лот на Christie's. Блестящая игра. Но, Алиса... Вы понимаете, что нанять вас — это объявить войну Давиду? Он уничтожит любого, кто протянет мне руку.

— Он и так ваш враг. А со мной вы получите преимущество. Я знаю, как он мыслит. Я знаю, какие лоты он хочет. Я — ваше секретное оружие.

Артем смотрел на меня долго, изучающе.

— Почему ко мне? — спросил он.

— Потому что вы единственный, кого он не смог купить и не смог сожрать. И потому что... — я сглотнула ком в горле. — Потому что вы не смотрите на людей как на вещи.

Он усмехнулся. Грустно, мягко.

— Хорошо. Давайте проверим ваше чутье. Идемте.

Он вывел меня в зал. Подвел к картине, висевшей в центре экспозиции. Это было огромное полотно, хаос красных и черных мазков.

— «Крик города», молодой художник, Баскин. Мы выставили его за пятьдесят тысяч евро. Что скажете?

Я посмотрела на картину.

Я включила режим «профи». Забыла о боли, о Печатниках, о Хане. Остались только холст, краска и энергия.

— Это вторично, — сказала я через минуту. — Это подражание Саю Твомбли, но без его нерва. Мазки слишком плотные, нет воздуха. Композиция завалена влево. Это не «Крик города», это истерика в пробке.

Артем хмыкнул.

— Продолжайте.

— Красная цена — пять тысяч. И то, если повезет найти дизайнера, которому нужно закрыть пятно на стене в лофте. Но вы выставили за пятьдесят. Значит, вы не продаете. Вы раскручиваете имя. Кто его папа? Нефтяник? Депутат?

Артем рассмеялся. Искренне, громко.

— В точку. Сын замминистра энергетики. Вы опасная женщина, Алиса.

— Я просто профессионал.

Мы вернулись в кабинет.

— Я не могу оформить вас официально, — сказал Артем, садясь за стол. — Давид узнает через налоговую в тот же день.

— Мне не нужно официально. Кэш. Консультант. Я привожу клиента, вы платите процент.

— Идет. Аванс нужен?

— Да.

Он открыл сейф. Достал конверт.

— Здесь пятьдесят тысяч. Это на... расходы. Купите себе телефон с нормальной камерой, мне нужны фотоотчеты. И... приведите себя в порядок. У нас тут все-таки не бойцовский клуб.

Он протянул мне конверт.

Я взяла его. Мои руки дрожали.

— Спасибо.

— Алиса, — он остановил меня, когда я уже шла к двери. — У нас сейчас кофе-брейк. Может, выпьете чашку? Вы выглядите так, словно упадете в обморок через минуту.

Я кивнула.

Мы сели за маленький столик в углу кабинета. Секретарь принесла кофе. Настоящий, ароматный, в тонком фарфоре.

Я взяла чашку.

Мои пальцы, отвыкшие от тонких ручек, дрогнули. Чашка звякнула о блюдце, накренилась.

Горячий кофе выплеснулся на полированный стол, заливая бумаги и край моего рукава.

— Ох! — я вскочила, опрокидывая стул.

Паника накрыла меня цунами.

«Ты испортила вещь. Ты неуклюжая. Ты плохая. Наказание. Сейчас будет наказание».

Я сжалась в комок, втянув голову в плечи. Закрыла глаза, ожидая удара. Или окрика. Или ледяного голоса Хана: «Убери. Языком».

Секунды тянулись.

Удара не было.

— Алиса?

Голос Артема был спокойным. Тревожным.

Я открыла глаза.

Он не злился. Он не смотрел на меня с презрением.

Он уже держал салфетку и быстро промокал лужу, спасая бумаги.

— Вы не обожглись? — спросил он, глядя на мою руку. — Горячо же.

Я смотрела на него, как на привидение.

— Я... простите... Я испортила стол...

— Это просто кофе, Алиса. Стол вытрут. Рука цела?

Он протянул руку, желая осмотреть мое запястье.

Я дернулась, отшатываясь от него, как от огня. Сбила спиной вешалку.

Рефлекс. Животный ужас перед прикосновением мужчины.

Артем замер. Он мгновенно убрал руки, подняв ладони вверх, показывая, что они пусты.

Он сделал шаг назад.

— Я не трону вас, — сказал он. Очень мягко, очень четко. — Алиса, посмотрите на меня. Я не Давид.

Я подняла на него глаза. Дыхание сбилось.

— Здесь вы в безопасности, — продолжил он. — Мое пространство — это территория уважения. Здесь не бьют за ошибки. Здесь просто вытирают стол. Хорошо?

Слезы брызнули из глаз. Не от боли. От этого проклятого, забытого ощущения нормальности.

Он не наказывал. Он беспокоился.

Это было так странно, так непривычно, что ломало меня сильнее, чем плетка.

— Простите... — прошептала я. — Я просто... мне нужно идти.

Я схватила сумку и выбежала из кабинета, не дожидаясь ответа.

Я бежала по лестнице, глотая слезы.

Уважение. Оказывается, это забытое слово причиняет боль. Потому что напоминает, в каком дерьме я жила семь лет, называя это любовью.

Район Печатники.

18:30

Обратная дорога была как спуск в преисподнюю.

Из сияющего центра, из мира Артема Блинова, где кофе вытирают салфетками, а не лицами виновниц — обратно в серую, вонючую реальность.

Но в кармане грел конверт с деньгами. А в голове зрел план.

Я зашла в «Пятерочку». Купила нормальной еды: курицу, овощи, фрукты для Сони. Вино — хорошее, насколько это возможно в таком магазине. Мы должны отпраздновать. Я жива. Я нашла работу. Я начинаю подъем.

Я подошла к своему подъезду.

Уже стемнело. Фонарь у входа мигал, как в фильмах ужасов.

Я остановилась.

Что-то было не так.

Грязь у подъезда была разворочена. Свежие, глубокие следы протектора. Широкие шины. Тяжелая машина.

Здесь, где парковались только ржавые «Жигули» и кредитные «Солярисы», таких следов быть не могло.

Это был внедорожник. Большой, дорогой внедорожник.

Сердце пропустило удар.

Я вошла в подъезд.

Обычно здесь пахло кошачьей мочой и сыростью.

Но сегодня к этому букету примешивался еще один запах. Тонкий, едва уловимый, но для меня он звучал как сирена воздушной тревоги.

Сандал. Табак. И холод.

Запах Хана.

Я взлетела на пятый этаж, перепрыгивая через ступеньки.

Дверь квартиры была закрыта. Замок выглядел целым.

Я вставила ключ дрожащими руками.

— Соня!

Я ввалилась в квартиру.

Соня сидела на кухне. Перед ней стояла чашка чая, но она к ней не притронулась. Она была бледной, губы сжаты в тонкую линию. В руках она крутила какой-то прямоугольник белого картона.

Увидев меня, она выдохнула.

— Вернулась... Слава богу. Я думала, он тебя перехватил.

Я бросила пакеты на пол.

— Он был здесь?

— Был, — Соня положила картонку на стол. Это была визитка. Черная, лаконичная, с золотым тиснением: «Давид Амиров». — Днем. Ты ушла, я задремала. Проснулась от стука. Открыла, думала, ты ключи забыла. А там... Он.

Меня затрясло.

— Что он сделал? Он угрожал тебе?

— Пытался давить харизмой, — усмехнулась Соня, но в глазах у нее все еще стоял страх. — Искал тебя. Я сказала, что вызову ментов. Он ушел. Но... Аля, он заходил внутрь.

— Внутрь?

— Да. Он видел это. — Соня кивнула в сторону комнаты, где на стене чернел мой угольный рисунок. — Он видел череп. И он сказал...

— Что?

— Он сказал: «Передай ей, что я видел это творчество. И скажи, что я вернусь».

Я сползла по стене на пол.

Он нашел меня.

Он знает, где я сплю. Он видел мою душу, размазанную по стене углем.

Моя нора больше не безопасна.

Охотник пометил территорию.

— Мы должны уехать, — сказала Соня. — Ко мне. Или в гостиницу.

Я подняла глаза. Внутри меня страх боролся с яростью. И ярость побеждала.

Если я сейчас побегу, я буду бегать вечно. Я буду зайцем, которого гоняют по полю, пока у него не разорвется сердце.

— Нет, — сказала я тихо. — Я не побегу.

— Ты с ума сошла? Он вернется с охраной! Он выломает дверь!

— Пусть приходит, — я встала. — Я не та Алиса, которую он помнит. Та Алиса умерла в ломбарде.

Я подошла к стене и провела рукой по угольному черепу. Сажа осталась на пальцах.

— Он хочет войны? Он её получит.

Но, глядя на визитку Давида, лежащую на кухонном столе, как черная метка, я чувствовала, как ледяной холод сжимает внутренности.

Я блефовала.

Я все еще боялась его до смерти.