Измена: Твое Стоп-Слово

Глава 12 (Давид)

POV: Давид «Хан» Амиров

Москва. Садовое кольцо.

Пятница. 20:15

«Майбах» летел по Садовому, разрезая поток машин, как черная акула разрезает косяк испуганных рыб. Водитель — новый, молчаливый парень, имени которого я даже не запомнил — гнал на грани фола, чувствуя мое состояние спиной.

Я сидел сзади, вжимаясь в мягкую кожу кресла, и пытался унять дрожь в руках.

Это был не страх. Ханы не боятся.

Это был адреналиновый передоз.

Перед глазами все еще стояла картина, отпечатавшаяся на сетчатке, как ожог от сварки: Алиса с дешевым кухонным ножом у горла.

Тонкая струйка крови, бегущая по белой шее. Ее глаза — расширенные, безумные, полные такой решимости, что мне стало холодно.

Я видел много женщин. Покорных, капризных, жадных, испуганных. Но я никогда не видел женщину, готовую вскрыть себе сонную артерию, лишь бы не ехать со мной домой.

Она отказала мне.

Она, моя маленькая, сломленная кукла, которая семь лет жила по моему расписанию, вдруг отрастила клыки.

Логика говорила, что я должен быть в ярости. Я должен был выломать эту дверь, скрутить ее, вызвать психиатрическую бригаду и увезти в клинику.

Но логика молчала. Вместо нее в крови бушевал темный, тяжелый коктейль из тестостерона и чего-то еще... Восхищения?

Черт возьми, да.

Она возбудила меня.

Этот ее жест отчаяния, этот бунт на краю пропасти — это было самое сексуальное, что я видел за последние годы. Моя собственность ожила. Мой трофей перестал быть статуэткой на полке и стал диким зверем.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще помнили фантомное ощущение ее кожи. Мне хотелось сжать ее горло. Мне хотелось вдавить ее в ту грязную стену и трахнуть так, чтобы она забыла свое имя, забыла Блинова, забыла все слова, кроме «Да, Хозяин».

В паху стало тесно.

Напряжение было невыносимым. Мне нужна была разрядка. Немедленно. Иначе я взорвусь и разнесу этот город по кирпичику.

Алиса недоступна. Пока. Но мне нужно тело. Мне нужен инструмент, чтобы выпустить пар.

Я достал телефон. Экран вспыхнул в полумраке салона.

Список контактов.

Я пролистал вниз, минуя деловых партнеров и министров.

Рината.

Палец завис над именем.

Грязь. Дешевка. Фальшивка. Я помнил то чувство брезгливости, которое испытал после нашей последней встречи.

Но сейчас мне не нужна была чистота. Мне нужно было мясо. Послушное, доступное мясо, которое не задает вопросов и стонет по команде. Мне нужно было выбить из головы образ Алисы с ножом, заменив его чем-то примитивным.

Клин клином вышибают.

Я нажал вызов.

— Алло? — ее голос был удивленным, с ноткой обиды (еще бы, я вышвырнул ее неделю назад). — Давид?

— Патриаршие. Через сорок минут.

— Но я... я в клубе, я не одета для...

— Мне плевать, — перебил я, глядя на огни ночной Москвы за окном. — Будь там. Готовая. И, Рината...

— Да?

— Никаких разговоров. Если ты скажешь хоть слово не по делу, я выставлю тебя за дверь.

Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа.

Квартира на Патриарших.

21:00

Я вошел в квартиру, где неделю назад рухнул мой брак.

Здесь было холодно. Клининг вычистил все следы присутствия Алисы. Ни запаха ириса, ни забытой заколки. Стерильность операционной.

Я не стал включать основной свет. Только нижнюю подсветку — густой, кроваво-красный неон, который превращал гостиную в преисподнюю.

Я скинул пальто, оставшись в рубашке и брюках.Закатал рукава.

Подошел к бару. «Macallan» 18-летней выдержки.

Я плеснул виски в стакан, не разбавляя. Выпил залпом.

Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Внутри меня все еще горел тот огонь, который зажгла Алиса своим «Нет».

«Ты — функция, Давид. Ты просто функция с большим кошельком».

Ее слова звучали в ушах набатом.

— Я покажу тебе функцию, — прошептал я, ставя стакан на стол с такой силой, что по стеклу пошла трещина. — Я покажу тебе, что такое настоящий контроль.

Я прошел в спальню.

Открыл шкаф с инвентарем.

Достал веревки. Красный джут, пропитанный маслом жожоба. Алиса любила их запах.

Бросил их на кровать.

Достал флогер. Тяжелый, с множеством хвостов из сыромятной кожи. «Черная вдова». Инструмент для серьезной порки, оставляющий следы, которые сходят неделями.

Я взвесил рукоять в ладони. Тяжелая. Приятная.

Сегодня я не буду играть. Сегодня я буду наказывать. Не Ринату. Я буду наказывать призрак Алисы, используя тело Ринаты как холст.

Звонок в дверь.

Я посмотрел на часы. Ровно 21:00.

Она боится опоздать. Хорошо. Страх — это правильная приправа.

Я открыл дверь.

Рината стояла на пороге, кутаясь в короткую норковую шубку. Под шубой — я это знал — было минимум одежды.

Она выглядела... ярко. Слишком ярко.

Красная помада, густо подведенные глаза, волосы, уложенные в сложные локоны. От нее пахло теми же духами — «Lost Cherry». Приторная, удушливая сладость вишневого варенья с косточкой.

Этот запах ударил мне в нос, вызывая мгновенный рефлекс отвращения.

Алиса пахла дождем и фиалками. Алиса была акварелью. Рината была плакатом, нарисованным масляной краской.

— Хан... — она попыталась улыбнуться, заискивающе заглядывая мне в глаза. — Я приехала. Я так скучала, правда. Я думала, ты больше никогда...

— Молчать, — я пропустил ее внутрь и захлопнул дверь.

Она вздрогнула.

— Раздевайся.

Она скинула шубу. Под ней оказалось черное кружевное белье, чулки на поясе и туфли на шпильке с красной подошвой. Вульгарно. Дорого, но вульгарно. Она выглядела как элитная эскортница, а не как сабмиссив.

— В спальню, — скомандовал я. — На колени. Лицом к стене.

Она подчинилась. Ее движения были плавными, отработанными, как у стриптизерши. Она опустилась на колени на пушистый ковер, выгнула спину, отклячив задницу. Поза «выставочной сучки».

Я подошел сзади.

В моих руках был моток красного джута.

Связывание для меня всегда было медитацией. С Алисой это был танец. Я читал ее тело, знал, где перетянуть, чтобы вызвать сладкое онемение, а где ослабить. Я создавал узоры на ее коже.

С Ринатой я не танцевал. Я упаковывал мясо.

Я вязал узлы жестко, быстро, без оглядки на эстетику. Грубая фиксация рук за спиной. Веревка врезалась в ее запястья, но я не слышал ее дыхания — я слышал только звон ее браслетов.

— Туго, Хан... — пискнула она.

— Терпи, — бросил я.

Я взял со столика флогер. «Черная вдова».

Обычно я разогревал Алису постепенно. Легкие шлепки, нарастающий ритм, вход в транс.

Но сегодня у меня не было времени на прелюдии.

Я замахнулся и ударил.

Свист. Щелчок.

Кожаные хвосты обвили ее бедра, оставляя мгновенные красные полосы.

— Ах! — вскрикнула Рината. — Да! Еще! Накажи меня!

Ее голос был громким. Слишком громким.

Я ударил снова. Сильнее.

— О да, Господи, как больно! Я плохая девочка!

Меня передернуло.

Фальшь.

Это звучало как в дешевом немецком порно. Она стонала не потому, что у нее рвется душа, а потому что она знает — так надо стонать. Она отрабатывала гонорар. Она продавала мне реакцию, как продают картошку на рынке.

В этом не было интимности. В этом не было доверия. Это был цирк.

— Заткнись, — прорычал я, опуская флогер. — Просто заткнись.

Рината замерла, испуганно оглядываясь через плечо. Тушь потекла.

— Что не так, Хан? Я что-то сделала не так?

— Ты фальшивишь.

Я бросил плетку на кровать. Настроение наказывать исчезло. Осталась только злая, ноющая потребность в физической разрядке. Мне нужно было кончить. Просто сбросить это напряжение, которое давило на виски.

Я подошел к ней. Резко дернул за узел на веревке, освобождая одну руку, но оставляя другую привязанной.

— Встань.

Она поднялась, пошатываясь на каблуках.

Я развернул ее спиной к себе, толкнув на кровать. Лицом в подушку. Чтобы не видеть ее глаз. Чтобы не видеть ее накрашенного рта.

Я расстегнул брюки.

— Ни звука, — предупредил я. — Если ты еще раз пискнешь что-то про «плохую девочку», я тебя вышвырну.

Я вошел в нее. Грубо, сухо, одним толчком.

Она закусила губу, сдерживая стон, как я приказал.

Я закрыл глаза.

Темнота помогла. В темноте можно было включить воображение.

Я представил, что передо мной не эта вульгарная кукла, а Алиса. Представил ее узкую спину, ее запах — прохладный, тонкий аромат ириса. Представил, как она дрожит подо мной — не от страха потерять клиента, а от священного трепета перед своим Хозяином.

Я двигался механически. Вбивался в нее, пытаясь найти тот ритм, который раньше выключал мой мозг.

Тело реагировало. Физиология работала. Трение, тепло, узость.

Мне казалось, я почти у цели. Еще немного, и этот проклятый узел в голове развяжется. Я зарычал, наращивая темп.

И тут Рината совершила ошибку.

Она решила проявить инициативу. Ей показалось, что я уже на грани, и она захотела добавить «перчинки».

Она обернулась через плечо, пытаясь поймать мой взгляд, и прошептала своим хриплым, прокуренным голосом:

— Я лучше неё, правда, Хан? Я твоя настоящая сучка... Я туже, чем эта ванильная...

Эти слова ударили меня как ледяной душ.

Мираж рассыпался.

Я открыл глаза.

Я увидел размазанную красную помаду. Увидел хищный, заискивающий блеск в глазах. Увидел чужую родинку на лопатке, которой не было у Алисы.

Запах «Lost Cherry» снова ударил в нос, вызывая тошноту.

— Заткнись... — выдохнул я.

Но было поздно.

Внутри меня словно щелкнули выключателем.

Возбуждение исчезло. Мгновенно. Абсолютно. Как будто перерезали провод питания.

Мое тело предало меня. Эрекция пропала, оставив только стыдную, вялую тяжесть.

Я остановился.

Рината почувствовала это. Она замерла, недоуменно моргая.

— Хан? Что-то не так? Ты устал? Давай я ртом... Я умею, я заставлю тебя...

Она потянулась рукой назад, пытаясь коснуться меня.

Это прикосновение было последней каплей. Меня передернуло от омерзения. Словно меня коснулось насекомое.

— Убери руки! — рявкнул я.

Я оттолкнул ее. Грубо, сильно.

Она не удержала равновесие на своих шпильках и полетела с кровати на пол, запутавшись в простынях.

— Ай! Ты что творишь?!

Я стоял над ней, застегивая брюки. Мои руки дрожали от бешенства и унижения.

Импотент.

Великий Хан не смог трахнуть готовую на все бабу.

Потому что она — не Алиса.

Потому что мое тело, выдрессированное годами моногамии (даже в формате D/s), отказывалось принимать суррогат.

— Пошла вон, — сказал я тихо. — Одевайся и уматывай.

Рината сидела на полу, прикрываясь сбившейся простыней. Ее лицо пошло красными пятнами гнева.

— Ты больной! — выплюнула она, вскакивая на ноги и судорожно натягивая белье. — Ты импотент, Амиров! Дело не во мне!

Она попала в точку. И от этого мне захотелось свернуть ей шею.

Я молча подошел к тумбочке, где лежал зажим с деньгами. Вытащил пачку. Я не считал. Там было много — тысяч сто, может больше.

Я швырнул деньги ей в лицо.

Купюры разлетелись по комнате, кружась в красном свете, как осенние листья. Одна бумажка застряла у нее в волосах.

— Забери и исчезни, — сказал я голосом, лишенным интонаций. — Если я увижу тебя еще раз — уничтожу. Я закрою тебе вход во все клубы, я сделаю так, что тебя не возьмут даже мыть полы в придорожное кафе. Ты поняла?

Рината замерла. В ее глазах страх боролся с жадностью и обидой. Жадность победила. Она начала ползать по ковру, собирая деньги.

Это зрелище — полуголая женщина в дорогих чулках, ползающая у моих ног ради бумажек — должно было потешить мое самолюбие. Вернуть чувство превосходства.

Но оно вызвало только глухую, черную тоску.

Это было так жалко. Так грязно.

Собрав «гонорар», она схватила шубу и туфли. Уже в дверях она обернулась. Ее лицо было перекошено от злости, тушь текла черными ручьями по щекам.

— Думаешь, ты крутой? — прошипела она. — Ты просто калека. Твоя жена тебя кастрировала, когда ушла. Ты теперь ни с кем не сможешь, Хан. Потому что ты помешанный. Ты сдохнешь в одиночестве со своими плетками!

Дверь хлопнула.

Я остался один.

В квартире повисла тишина, нарушаемая только гудением холодильника и моим тяжелым дыханием. Запах «Lost Cherry» висел в воздухе плотным, удушливым облаком, пропитав простыни, ковер, мои легкие.

Я подошел к кровати. Посмотрел на сбитое белье, на брошенный флогер, на красные веревки.

Поле битвы, где я проиграл самому себе.

Я схватил простыню и с рыком сдернул ее с матраса. Скомкал и швырнул в угол.

Мне нужно было смыть это. Смыть Ринату. Смыть этот вечер. Смыть позор собственного тела, которое отказалось подчиняться.

Я пошел в душ.

Включил воду, не разбавляя. Кипяток.

Я стоял под струями, уперевшись лбом в холодный кафель. Вода била по спине, кожа краснела, но я не чувствовал боли.

Я закрыл глаза и увидел Алису.

Не ту, с ножом у горла. А ту, которая была здесь, в этой квартире, год назад. Покорную. Любящую. Смотрящую на меня так, словно я — центр вселенной.

Я понял одну простую, страшную вещь.

Алиса не просто «давала» мне свое тело. Она отдавала мне власть. Добровольно. Искренне.

Рината давала тело в аренду. В этом была разница.

Без Алисиного доверия, без ее любви моя власть была фикцией. Я был не Господином. Я был просто насильником манекена.

Я был королем без королевства.

Я выключил воду.

Вышел из душа, не вытираясь. Капли стекали по телу на дорогой паркет.

Я подошел к панорамному окну. Москва сияла внизу миллионами огней. Холодная, равнодушная, жестокая.

Где-то там, в темноте, спала моя жена.

С ножом под подушкой.

С деньгами моего врага в кармане.

Ярость вернулась. Но теперь это была не горячая вспышка, а холодный, расчетливый лед.

Она думает, что Блинов — ее спаситель? Она думает, что нашла убежище?

Она ошибается.

В этом городе у нее есть только один защитник. Я.

И я докажу ей это. Метод «пряника» не сработал. Значит, будет кнут. Тотальный кнут.

Я взял телефон. Набрал номер Громова.

— Давид Тимурович? — голос начальника СБ был бодрым, несмотря на поздний час.

— План Б, — сказал я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Галерея «Imprint». Артем Блинов.

— Понял. Когда начинать?

— Завтра утром. В восемь ноль-ноль. Налоговая, пожарные, санэпидемстанция, ОБЭП. Организуй полную блокировку счетов по подозрению в отмывании. Изъятие серверов. Обыски.

— Основания?

— Найди. Подбрось. Мне плевать. Его бизнес должен встать. Его счета должны быть заморожены. Его репутация — уничтожена.

— Принято. Что-то еще?

— Да. Сделай так, чтобы Алиса знала, кто это сделал. И за что.

Я нажал отбой.

Я смотрел на город, и в моем отражении в стекле больше не было растерянности. Там снова был Хан. Жестокий, циничный, готовый идти по головам.

Ты хочешь войны, Алиса? Ты хочешь независимости?

Я сожгу все мосты вокруг тебя. Я превращу твой мир в выжженную землю, чтобы тебе некуда было идти, кроме как ко мне.

Я уничтожу Блинова. Я уничтожу любого, кто посмеет дать тебе кусок хлеба.

Ты останешься одна. Абсолютно одна.

И тогда ты вернешься.

Я допил остатки виски прямо из горла.

Глава 13

Москва. Улица Большая Никитская.

Суббота. 09:15

Синие всполохи мигалок отражались в мокром асфальте, разрезая серое субботнее утро на тревожные, пульсирующие фрагменты. Я стояла на противоположной стороне улицы, сжимая в руке бумажный стаканчик с дешевым кофе, который успел остыть и теперь обжигал пальцы холодом.

Галерея «Imprint» была оцеплена.

Не полностью — здесь не было лент с надписью «Место преступления», но у входа стояли два тонированных микроавтобуса. Рядом курили люди в штатском — крепкие, в одинаковых черных куртках, с тем равнодушным выражением лиц, которое бывает только у тех, кто привык ломать чужие жизни по инструкции.

Я знала этот почерк.

Это была не плановая проверка. Не ошибка системы. Это был «привет» от Хана.

Давид не бросал слов на ветер. Он пообещал уничтожить галерею Блинова, если я не вернусь. И он сдержал слово с пугающей, хирургической точностью. Прошло меньше суток с момента его визита в мою конуру в Печатниках, а маховик репрессий уже раскрутился на полную мощность.

К горлу подкатил ком вины, горький, как желчь.

Я принесла эту чуму сюда. Артем Блинов, этот интеллигентный, мягкий человек, который просто подал мне салфетку и предложил работу, теперь расплачивался за мою войну.

«Беги, — шепнул внутренний голос, все еще звучащий интонациями испуганной девочки. — Разворачивайся и беги. Ты токсична. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься».

Я сделала шаг назад.

Но потом вспомнила вчерашний вечер. Вспомнила нож у своего горла. Вспомнила глаза Давида, в которых читалось не раскаяние, а холодный расчет собственника.

Если я сбегу сейчас, он победит. Он докажет, что я — ничтожество, способное только прятаться. Что я кукла, у которой отрезали ниточки, и она упала мешком.

Я смяла стаканчик и бросила его в урну.

— Нет, — сказала я тихо, выдыхая пар. — Не дождешься.

Я поправила воротник дешевого пуховика, надвинула шапку поглубже, скрывая лицо от возможных камер журналистов, и нырнула под шлагбаум.

— Девушка, проход закрыт! — гаркнул один из оперативников, преграждая мне путь широкой спиной.

— Я сотрудник, — солгала я, глядя ему прямо в переносицу. — У меня ключи от серверной. Вам нужны ключи или вы будете ломать дверь и писать объяснительные за порчу имущества?

Он на секунду замялся. Этой секунды мне хватило, чтобы проскользнуть мимо него к стеклянным дверям.

***

Внутри галереи пахло бедой.

Обычно здесь царил аромат дорогого парфюма, свежей полиграфии и кофе. Сейчас воздух был спертым, пропитанным потом, напряжением и чужаками.

Повсюду валялись бумаги. Папки с документами были вывалены на пол, ящики столов выдвинуты. Системные блоки компьютеров исчезли — остались только сиротливо торчащие провода, похожие на обрезанные вены.

Я прошла в кабинет Артема.

Блинов сидел за своим антикварным столом. Тем самым, на который я вчера пролила кофе. Сейчас на столе не было ничего, кроме его очков, которые он протирал краем свитера.

Он выглядел постаревшим лет на десять. Плечи опущены, лицо серое.

— Артем Николаевич?

Он вздрогнул и надел очки.

— Алиса? — в его голосе было искреннее удивление. — Зачем вы пришли? Здесь... здесь небезопасно. ОБЭП только что уехал, но налоговая еще описывает склад.

— Я знаю, — я подошла ближе. — Это из-за меня. Давид...

— Я догадался, — он перебил меня мягко, но твердо. — Не берите на себя слишком много, Алиса. Давид давно искал повод меня сожрать. Вы стали просто катализатором.

— Что они сделали?

— Заблокировали счета. Изъяли серверы с базой клиентов. Вынесли всю "черную" бухгалтерию, которой у меня, кстати, не было, но они найдут, к чему придраться. — Он устало потер виски. — Самое страшное — они арестовали активы. Мы не можем оплатить кейтеринг, свет, охрану. Сегодня вечером открытие выставки Яна. Приглашены двести человек. Пресса, критики.

— И?

— И мне придется все отменить, — он развел руками. — У нас нет денег даже на то, чтобы купить вино. У нас нет света — они опечатали щитовую под предлогом нарушения пожарной безопасности. Это конец, Алиса. Галерея банкрот.

Я смотрела на него и видела, как он сдается. Он был хорошим человеком, Артем. Честным. Но он не умел держать удар так, как умел Давид. Или как научилась я, живя с Давидом.

Во мне проснулась злость. Не на Артема, нет. На ситуацию. На Хана, который думал, что может просто щелкнуть пальцами и выключить свет в чужой жизни.

— Отменять нельзя, — сказала я.

Артем посмотрел на меня как на умалишенную.

— Алиса, вы не слышите? Света нет. Денег нет.

— У нас есть стены? — спросила я, сбрасывая пуховик. — Есть картины?

— Ну... картины они не тронули, это собственность художника.

— Отлично. Значит, выставка будет.

— Но как? В темноте? Без шампанского? Гости привыкли к люксу!

Я подошла к окну и резко дернула жалюзи, впуская в разгромленный кабинет серый утренний свет.

— Артем, вы забыли главное правило пиара. Если ты не можешь скрыть дефект, сделай его эффектом. Давид отключил нам свет? Прекрасно. Мы назовем это концепцией. «Искусство во тьме». Мы купим сотню строительных фонарей и свечей. Это будет андеграунд. Это будет модно.

— А кейтеринг?

— К черту фуа-гра. Я куплю ящики дешевого вина и пластиковые стаканчики. Мы скажем, что это перфоманс. «Очищение от пафоса». Ян — молодой, дерзкий художник. Ему это пойдет больше, чем скучные официанты с канапе.

Артем смотрел на меня, и в его глазах начало просыпаться что-то похожее на надежду.

— Вы думаете, сработает?

— Я знаю эту публику, Артем. Я семь лет была частью этой стаи. Им скучно. Им надоели идеальные приемы. Дайте им драму, дайте им ощущение, что они присутствуют при чем-то запретном, при каком-то скандале — и они съедят это с руками.

Я закатала рукава водолазки.

— Где художник? Мне нужно с ним поговорить.

***

Я нашла его в главном выставочном зале.

Ян Туманов. Новая звезда, которую открыл Артем. Двадцать семь лет, талант, граничащий с безумием, и полное отсутствие инстинкта самосохранения.

Он сидел на полу, в центре пустого зала, окруженный нераспакованными картинами. На нем были рваные джинсы, растянутая майка, испачканная краской, и... он был босиком. В ноябре. В неотапливаемой галерее.

Он орал.

— Уроды! Фашисты! Я не буду выставляться в этом морге!

Он пнул коробку с буклетами, и глянцевые бумажки разлетелись по полу.

— Где этот Блинов?! Почему здесь менты?! Мои картины не для протоколов!

Я подошла к нему. Мои шаги гулко отдавались в пустом пространстве.

— Вставай, — сказала я.

Ян поднял голову. У него были дикие, черные глаза, обведенные тенями от бессонницы, и спутанные кудрявые волосы. Он был красив той болезненной, нервной красотой, которая бывает у людей, живущих на оголенных проводах.

— Ты кто? — он сощурился. — Еще одна ментовская подстилка? Или бухгалтерша? Вали отсюда, пока я тебе краской в лицо не плеснул!

В другой жизни я бы испугалась. Или обиделась.

Но сейчас передо мной был просто истеричный мальчик, которому нужно было направление.

— Я куратор твоей выставки, — солгала я спокойно. — И если ты сейчас не заткнешься и не начнешь распаковывать холсты, то единственное место, где увидят твои шедевры — это мусорный бак на заднем дворе.

Он опешил. Вскочил на ноги — гибкий, жилистый.

— Куратор? Я тебя не знаю. Ты выглядишь как... как будто тебя переехали катком.

— Спасибо. Это стиль гранж. А теперь слушай сюда. Света не будет. Денег не будет. Будет только твое искусство и темнота. Мы подсветим картины фонарями с пола. Тени будут падать на потолок. Это создаст объем. Твои «Демоны» оживут. Ты понял?

Ян замер. Он представил картинку. Его глаза загорелись.

— Снизу? Жесткий свет?

— Да. Контрастный. Как на допросе. Или в аду. Это же твоя тема?

Он медленно расплылся в улыбке — широкой, шальной.