- -
- 100%
- +
Майская гроза металась над ночной Москвой, вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты панораму Сити за огромными, от пола до потолка, окнами нашего пентхауса.
Здесь, на головокружительной высоте, воздух казался стерильным, искусственным, лишенным запаха дождя и цветущей сирени. Сегодня он звенел от напряжения, густой и тяжелый, как неразряженная туча.
Глеб стоял ко мне спиной, его широкий силуэт в дорогом домашнем шелковом халате темнел на фоне мечущихся за стеклом огней.
Идеальный, властный, непроницаемый.
Мои пальцы до боли сжимали крошечный, острый осколок чужой жизни, который я нашла в кармане его пиджака. Не мой. Изящная золотая сережка с крошечным рубином, похожим на каплю крови. Без пары. Слишком дорогая, слишком кричащая для моего вкуса.
И этот едва уловимый, но настойчивый аромат чужих духов – сладкий, пряный, удушающий – въевшийся в лацканы его кашемирового пальто, которое я только что собиралась отдать в химчистку. Это было оно. Не смутные подозрения, не его внезапные «командировки», не холодность в постели.
Вот оно – холодное, блестящее, неопровержимое доказательство его предательства.
— Чья это? — голос прозвучал глухо, чужеродно в наэлектризованной тишине гостиной, отделанной мрамором и редкими породами дерева. Я протянула ему на ладони крошечную улику.
Он медленно обернулся. На его красивом, холеном лице с жесткими чертами не дрогнул ни один мускул. Холодные стальные глаза скользнули по сережке, потом по моему лицу – с легким, почти незаметным оттенком скуки и раздражения. Словно я задала нелепый, неуместный вопрос, отвлекла его от чего-то важного.
— Понятия не имею, — бросил он равнодушно, его голос был спокоен и глубок, как всегда. — Может, в машине кто-то обронил. Или в офисе. Какая разница, Лала?
— Разница есть, Глеб, — я сделала шаг вперед, чувствуя, как внутри поднимается волна – не слез, нет, скорее ледяной, обжигающей горечи. — Я знаю.
Он резко развернулся всем корпусом. Маска безразличия слетела, обнажив холодную, злую ярость. Он ненавидел, когда его ставят под сомнение. Когда его уличают во лжи. Когда нарушают его иллюзию полного контроля.
— Что ты знаешь, Евлалия? Что ты себе опять навоображала? Вечно ищешь драмы на пустом месте. Надоело.
— Я не придумываю! — голос сорвался, предательски дрогнул. — Эта сережка! Эти духи! Твои бесконечные «совещания» до полуночи! Твоя отстраненность… Ты изменяешь мне. Признай это!
Он шагнул ко мне. Вплотную. Его рост, его аура власти давили, заставляя инстинктивно отступить. Я почувствовала его запах – дорогой одеколон, смешанный с чужим, сладким ароматом. Тошнота подступила к горлу.
— Не повышай на меня голос, — прошипел он, его глаза потемнели, превратились в два кусочка льда. — Ты забыла, кто ты и где находишься? Ты всем обязана мне. Этим домом, этой жизнью, каждой тряпкой на тебе. И будешь верить в то, что я скажу.
— Я не твоя вещь! — выкрикнула я, удивляясь собственной смелости, рожденной отчаянием. — Я имею право на правду!
И тут он сделал то, чего я не ожидала. Хуже удара. Он не ударил. Он усмехнулся. Криво, зло, с нескрываемым презрением.
— Вещь? Нет, конечно. Ты – мое украшение. Дорогое. Красивое. И очень капризное в последнее время. — Он окинул меня взглядом с ног до головы, задержавшись на шелковом платье нежно-голубого цвета, которое сам же подарил мне на прошлый день рождения. — Красивое платье, да? Я выбирал. А теперь сними его.
Я замерла, не веря своим ушам.
— Что?..
— Сними, я сказал, — повторил он тем же ледяным тоном, не повышая голоса. — Здесь. Сейчас. И все остальное тоже. Оставь только белье. То, что я тебе покупал в Милане. Помнишь? Ты же мне всем обязана. Каждой ниткой.
Молния снова распорола небо за окном, на мгновение осветив его лицо – лицо безжалостного судьи, выносящего приговор. Я смотрела на него, и мир вокруг рушился, рассыпался в пыль. Шок был таким сильным, что парализовал волю. Боль от измены была ничем по сравнению с этим ледяным, расчетливым унижением.
— Ты… ты не посмеешь… — прошептала я, но голос не слушался.
— Посмею, Лала. Еще как посмею, — он шагнул к двери, открыл ее настежь. За порогом – темная лестничная площадка, гул лифта, шум дождя с улицы. — Снимай. Быстро. Или я помогу.
Руки дрожали так, что я едва могла расстегнуть молнию на спине. Пальцы не слушались, цеплялись за тонкую ткань. Я чувствовала его взгляд – тяжелый, изучающий, лишенный всякой жалости. Он наблюдал, как я, спотыкаясь, стягиваю с себя платье, оно падает к ногам голубым шелковым облаком. Потом – туфли. Потом – чулки.
Я осталась стоять посреди роскошной гостиной, освещенной лишь всполохами молний и холодным светом ночного города, в одном кружевном белье – том самом, из Милана. Тонкое, дорогое, почти невесомое, оно казалось сейчас не изысканным предметом соблазна, а последней, жалкой тряпкой, едва прикрывающей мой стыд и мое тело, выставленное на поругание. Холод мрамора жег ступни.
— Вот так, — кивнул он удовлетворенно. — А теперь – пошла вон.
Он схватил меня за плечо – не больно, но властно – и подтолкнул к открытой двери. Я споткнулась о порог, едва не упав на холодный кафель лестничной площадки. Он не оглянулся. Просто захлопнул тяжелую дверь пентхауса прямо перед моим носом. Щелкнул замок.
Я осталась стоять там, в полумраке чужого подъезда, почти голая, дрожащая от холода и пережитого ужаса.
Капли дождя, залетавшие с улицы в приоткрытую форточку, ледяными иглами впивались в обнаженную кожу плеч и спины. Что-то внутри меня – хрупкое, доверчивое, живое – только что умерло. Окончательно.
Но сквозь оцепенение, сквозь боль и унижение, пробивался другой, новый росток – холодный, твердый, как сталь. Росток ярости. И ледяной, обжигающей решимости. Он еще пожалеет. Ох, как он пожалеет об этой ночи.
Глава 1
Холод был первым, что вернуло меня к реальности. Не тот привычный, почти незаметный холод кондиционированного воздуха в нашем стерильном пентхаусе, а настоящий, живой, впивающийся в кожу тысячами ледяных игл.
Майская ночь дышала на меня промозглой сыростью, мелкий, колючий дождь сек обнаженные плечи, спину, ноги, стекая по телу ледяными ручейками, смешиваясь со слезами, которые я уже не чувствовала. Они просто текли, оставляя на щеках горячие, соленые дорожки.
Я стояла на мокром, блестящем от огней асфальте у подножия нашего сияющего монстра из стекла и бетона. Здесь, в самом сердце Москвы, с видом на переливающуюся огнями громаду Сити, я только что была хозяйкой. Минуту назад. А теперь – никто. Пустое место. Выброшенная вещь.
Тяжелая дубовая дверь подъезда, обитая чем-то статусным, темным, захлопнулась передо мной с глухим, окончательным стуком. Щелкнул замок. Всё. Финал.
За этой дверью осталась моя жизнь – шесть лет брака, иллюзия стабильности, дорогие безделушки, которыми он меня одаривал, мои книги, мои реставрационные инструменты, мое прошлое.
А здесь, снаружи, под безразличным взглядом редких фонарей и мокрых окон – только я. В одном кружевном белье. Том самом, из Милана. «Ты же у меня всем обязана, Лала. Каждой ниткой». Его слова, брошенные с ледяным спокойствием, прежде чем он захлопнул дверь, все еще звенели в ушах, как осколки разбитого стекла.
Он заставил меня снять платье. То самое, нежно-голубое, шелковое, которое сам же подарил. Заставил стянуть чулки, туфли. Стоять перед ним, почти нагой, в свете вспышек молний, пока он, мой муж, мой Глеб, смотрел на меня с холодным, изучающим презрением. А потом просто вытолкнул за порог. Как ненужную куклу. Как мусор.
Шок был таким сильным, что заморозил слезы где-то глубоко внутри. Сейчас я не плакала, я просто дрожала. Всем телом. От холода, от унижения, от ужаса, который волной поднимался изнутри, грозя поглотить остатки разума.
Руки инстинктивно метнулись прикрыть грудь, едва прикрытую тонкими кружевами, сжаться в комок, стать меньше, незаметнее. Но куда спрячешься на пустой ночной улице, освещенной лишь равнодушными огнями города?
Ветер подхватил ледяные капли дождя, швырнул их мне в лицо. Я поежилась, обхватила себя руками, пытаясь согреться, но тонкая ткань белья мгновенно промокла, прилипая к телу.
Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд горел под кожей жарче, чем ледяной дождь снаружи. Казалось, каждый темный провал окна в домах напротив, каждый проезжающий автомобиль, каждый случайный прохожий (хотя их почти не было в этот час и в такую погоду) – все видели меня, мою наготу, мой позор. Хотелось провалиться сквозь землю, испариться, раствориться в этом холодном майском дожде.
В голове гудело, мысли путались, натыкаясь друг на друга. Сережка. Рубиновая капля крови на его пиджаке. Запах чужих духов – сладкий, удушливый, въевшийся в мою память навсегда. Его холодные стальные глаза, его усмешка, его приказ… «Сними». «Пошла вон».
Неужели это происходит со мной? Неужели это моя жизнь, которая еще вчера казалась такой стабильной, такой… нормальной?
Я огляделась по сторонам, словно ища спасения. Куда идти? Кому звонить? Телефон остался там, наверху, в моей сумочке, рядом с кошельком, ключами, всем моим крошечным личным миром. У меня не было ничего. Кроме этого унизительного кружевного белья на промокшем, замерзшем теле и имени, которое он только что растоптал. Евлалия Воронцова. Бывшая жена. Никто.
Звук приближающейся машины заставил меня вздрогнуть и инстинктивно отшатнуться в тень арки, ведущей во двор. Сердце заколотилось от нового страха. Кто это? Охрана комплекса? Или… он передумал? Решил добить меня окончательно?
Белая иномарка – чистая, аккуратная, с шашечками такси на крыше – медленно прокатила мимо, почти скрылась за углом, но вдруг резко затормозила. Потом медленно сдала назад и остановилась в нескольких метрах от меня. Фары погасли, оставив гореть только тусклые габариты. Я замерла, вжавшись в холодную стену, не дыша. Что ему нужно?
Дверь со стороны водителя открылась. Из машины вышел мужчина. Невысокий, темная куртка, джинсы. Лица в полумраке было не разглядеть. Он несколько секунд постоял у машины, глядя в мою сторону. Я видела его силуэт на фоне света от габаритных огней – спокойный, не угрожающий. Потом он что-то достал с заднего сиденья – свою куртку? – и медленно, очень медленно, пошел ко мне.
Каждый его шаг отдавался гулким стуком в моем сердце. Я сжалась еще сильнее, готовая кричать, бежать, но ноги словно приросли к мокрому асфальту. Он подошел почти вплотную. Теперь я могла разглядеть его лицо – молодое, обычное, с внимательными, спокойными глазами. Он не улыбался, но и не хмурился. Просто смотрел на меня – не с любопытством зеваки, не с осуждением праведника, а с каким-то тихим, глубоким сочувствием.
Он не сказал ни слова. Просто молча протянул мне свою куртку. Темную, простую, но, судя по виду, теплую и сухую. Я смотрела на куртку, потом на него, не понимая.
– Возьмите, – его голос был тихим, спокойным, без тени насмешки или фальши. – Вы совсем замерзли.
Руки сами потянулись к спасительной ткани. Я неуклюже натянула куртку – она была мне велика, пахла чем-то неуловимо мужским, чистым и немного кофе. Незнакомый запах, но он странным образом успокаивал, дарил иллюзию защиты.
– Вам нужно в тепло, – так же тихо сказал он. – Садитесь, я отвезу, куда скажете.
Я колебалась лишь мгновение. Выбора не было. Я была на грани обморока от холода и шока. Любое тепло, любое движение прочь от этого места казалось спасением. Я молча кивнула.
Он открыл передо мной заднюю дверь. Я скользнула на сиденье, кутаясь в его куртку, стараясь не касаться обивки своим полуголым мокрым телом. Он сел за руль, и машина плавно тронулась с места.
– Куда? – спросил он, не глядя на меня, сосредоточенно следя за дорогой.
– Проспект Мира… – голос прозвучал сипло, надтреснуто. Я назвала номер дома Полины. Единственного человека, к которому я могла сейчас поехать.
Мы ехали молча. Дождь барабанил по крыше, дворники монотонно счищали воду с лобового стекла. Город проплывал мимо разноцветными огнями, отражаясь в мокрых окнах. В салоне было тепло, играла тихая, ненавязчивая музыка – кажется, какой-то инструментальный джаз. Я сидела, сжавшись на заднем сиденье, пытаясь унять дрожь.
Шок начал отступать, уступая место тупой, ноющей боли – не физической, а той, что разрывала душу на части. Вспышками всплывали картины: Глеб, его холодные глаза, сережка, его приказ…
Унижение горело огнем где-то в груди. Хотелось выть, кричать, бить кулаками по стеклу, но я лишь крепче стискивала зубы, глотая слезы.
Я украдкой посмотрела на водителя в зеркало заднего вида. Спокойный профиль, руки уверенно держат руль. Он молчал. Не задавал вопросов, не пытался заговорить, не бросал любопытных взглядов. Его молчание было… уважительным? Деликатным? Он словно понимал, что слова сейчас не нужны, что они только ранят. Но кто он? Почему остановился? Почему помог? Простой таксист? Вряд ли. Было в нем что-то… не таксистское. Уверенность? Скрытая сила? Или просто человечность, от которой я так отвыкла в своем мире роскоши и фальши?
Я снова посмотрела на салон. Чистота была почти идеальной. Никаких затертых сидений, никаких ароматизаторов-«елочек». Слабый, едва уловимый запах хорошего кофе и еще чего-то – может быть, дорогого парфюма, но очень легкого, почти выветрившегося. На приборной панели – держатель для смартфона последней модели. Музыка – явно не радио «Шансон». Все это не вязалось с образом обычного таксиста, подрабатывающего ночью.
Кто он? Эта загадка немного отвлекла меня от боли, заставила мозг работать, цепляться за детали. Но ответа не было.
– Приехали, – его тихий голос вырвал меня из размышлений.
Машина остановилась у знакомого подъезда на Проспекте Мира. Старый сталинский дом, такой непохожий на стеклянную башню, из которой меня вышвырнули. Здесь жила Полина. Моя Поля. Мой единственный шанс на спасение этой ночью.
Я сидела еще мгновение, собираясь с силами. Мысль о том, что сейчас нужно будет выйти из машины, показаться перед подъездом в таком виде, снова вызвала приступ стыда. Но выбора не было. Я должна была идти.
Он повернулся ко мне, его лицо в свете уличного фонаря казалось бледным, а глаза – темными и полными серьезного беспокойства.
– Вы уверены, что у вас все будет хорошо? – снова спросил он, и в его голосе не было праздного любопытства, только искренняя забота.
– Да… спасибо… здесь… здесь подруга, – пролепетала я, избегая его взгляда.
В памяти снова всплыла сцена в гостиной – я стягиваю платье, бросаю его на пол, а моя сумочка остается лежать на диване, там, в той другой, враждебной вселенной. У меня не было ни копейки. Ни документов. Ничего.
Щеки вспыхнули огнем. Слезы снова подступили к глазам – на этот раз слезы беспомощности и стыда.
– Я… у меня нет… денег, – выдавила я, голос дрожал. – Простите… Я… Я потом…
Он мягко коснулся моей руки, прерывая мой сбивчивый лепет. Его прикосновение было легким, но уверенным.
– Не нужно, – сказал он тихо, но твердо. – Правда. Все в порядке. Идите. Вам нужно согреться.
Я подняла на него глаза, встречаясь с его прямым, спокойным взглядом. В нем не было ни капли осуждения, ни намека на снисхождение. Только тихое, глубокое сочувствие. Кто он, этот странный ночной спаситель?
– Спасибо, – прошептала я. – Я… я не знаю, как вас благодарить. Вы… Вы мне куртку…
– Оставьте себе, – он чуть заметно улыбнулся уголками губ. – Вам она сейчас нужнее. Идите.
Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Быстро открыла дверь и выскользнула из машины, плотнее запахивая его куртку. Подняла воротник, пытаясь спрятать лицо. Холодный майский ветер тут же напомнил о себе, пробирая до костей. Я почти бегом бросилась к подъезду, нажав на кнопку домофона знакомый код. Пискнуло. Я толкнула тяжелую дверь и скрылась в относительном тепле подъезда.
Обернулась. Белая Kia K5 все еще стояла у тротуара. Он ждал. Ждал, пока я не войду внутрь, пока не буду в безопасности. Только когда я скрылась за дверью, он плавно тронулся и медленно поехал прочь, растворяясь в ночном дожде.
Я осталась стоять на первой ступеньке лестницы, переводя дыхание. Огромная благодарность смешивалась с жгучим стыдом и какой-то необъяснимой грустью. Я даже не спросила его имени. Незнакомец, который в самую страшную ночь моей жизни проявил больше человечности, чем мой собственный муж за шесть лет брака.
Подняться на третий этаж к Полине показалось восхождением на Эверест. Ноги были ватными, голова кружилась, каждый шаг отдавался болью в висках. Наконец, вот она – знакомая дверь, обитая темным дерматином. Я нажала на кнопку звонка, дрожащей рукой, прислушиваясь к звукам за дверью.
Щелкнул замок, дверь приоткрылась. В проеме показалась Полина. Сонная, растрепанная, в смешной пижаме с пингвинами. Она недоуменно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.
– Лала? Ты чего так поздно? Что-то случилось? – ее голос был еще сонным, но уже встревоженным.
А потом ее глаза распахнулись от ужаса и изумления. Она увидела меня – в огромной мужской куртке, из-под которой виднелись только голые ноги и тонкое кружево белья у шеи. Мои мокрые, спутанные волосы, размазанная тушь, царапина на щеке, которую я, видимо, успела поставить себе, пока пыталась прикрыться от дождя.
– Господи! Лала! Что с тобой?! – воскликнула она, забыв про сон.
Она не стала задавать больше вопросов. Просто молча втянула меня внутрь, в теплую, пахнущую кофе и книгами прихожую ее уютной, немного захламленной квартиры. Захлопнула за мной дверь, повернула ключ в замке. Потом обернулась, крепко обняла меня.
И в этот момент плотина прорвалась. Весь ужас, все унижение, весь холод и страх этой бесконечной ночи вырвались наружу безудержными, судорожными рыданиями. Я вцепилась в ее пижаму, как в спасательный круг, сотрясаясь всем телом, не в силах вымолвить ни слова, задыхаясь от слез.
– Тише, тише, моя хорошая… Все хорошо, ты здесь, ты в безопасности… – шептала Полина, гладя меня по спине, по мокрым волосам. Ее голос дрожал от сочувствия и сдерживаемой ярости. – Этот ублюдок… Глеб… Это он, да? Я его убью! Клянусь, я его убью!
Она не спрашивала, она знала. Знала, кто мог довести меня до такого состояния.
Кое-как она довела меня до ванной, помогла снять мокрую куртку незнакомца, которая теперь казалась невероятно тяжелой. Усадила на край ванны, закутав в большой пушистый махровый халат. Включила горячую воду.
– Сиди, грейся. Я сейчас принесу чай. И что-нибудь покрепче, кажется, это тот самый случай.
Она вернулась с огромной чашкой обжигающего чая с лимоном и медом и маленькой рюмочкой коньяка.
– Пей. И расскажешь. Когда сможешь.
Я сидела на краю ванны, закутанная в халат, пар от горячей воды поднимался вокруг, согревая озябшее тело. Медленно, глоток за глотком, я пила сладкий, обжигающий чай, потом сделала маленький глоток коньяка. Огонь пробежал по венам, немного разгоняя ледяной ужас. Дрожь постепенно унималась.
Полина сидела рядом, на закрытой крышке унитаза, терпеливо ждала, обхватив колени руками. Ее лицо было серьезным, в глазах горел гнев.
И я начала говорить. Сбивчиво, запинаясь, прерываясь всхлипами, я рассказывала ей все. Про сережку, про духи, про его холодность, про ссору, про его чудовищный приказ раздеться, про дверь, захлопнувшуюся перед моим носом, про холодную улицу, про дождь… Про таксиста, его куртку, его молчаливое сочувствие…
Я говорила долго, выплескивая всю боль, весь стыд, весь ужас, что накопились за эту ночь, за последние месяцы, за все шесть лет этого брака, который оказался такой красивой, но такой лживой оберткой.
Полина слушала молча, лишь крепче сжимая кулаки. Когда я закончила, она встала, подошла ко мне и снова крепко обняла.
– Мразь, – выдохнула она тихо, но с такой ненавистью, что я вздрогнула. – Конченая мразь. Лала, ты не виновата. Ни в чем. Слышишь? Это он – урод. Моральный урод.
Она отошла на кухню, плеснула себе воды и вернулась, выпила залпом. Потом решительно повернулась ко мне.
– Так. Хватит слез. Ты жива, ты здесь, ты в безопасности. Это главное. Первое – ты остаешься у меня. Сколько нужно. Второе – завтра утром мы звоним Максиму Игнатьевичу. Это лучший адвокат по разводам, которого я знаю. Дорогой, стервец, но он вытрясет из этого Воронцова все до последнего рубля. И за унижение, и за моральный ущерб, и за каждую твою слезинку. Он у меня попляшет, гаденыш! Третье – сейчас ты идешь спать. Я тебе постелю в гостиной на диване. А утром… утром начнем новую жизнь. С чистого листа. Вернее, с войны. Потому что я этого так не оставлю. Мы ему устроим. Слышишь, Лала? Мы ему покажем.
Ее прагматичный, боевой настрой немного отрезвил меня, пробился сквозь пелену отчаяния. Война? Да. Кажется, она только что началась. И отступать мне больше некуда. Я посмотрела на подругу – собранную, решительную, ее глаза метали молнии праведного гнева. Война. Она сказала «война». Это слово, такое страшное и чужое еще вчера, сегодня отозвалось внутри странным, гулким эхом. Да. Это была война. Война, которую он мне объявил, вышвырнув за порог в одном белье. И отступать мне было некуда.
– Да, Поля… – прошептала я, голос все еще был слабым, но в нем уже не было прежней безнадежности. – Ты права. Мы ему покажем.
Полина удовлетворенно кивнула. Ее прагматизм был моим спасательным кругом в этом море отчаяния. Она не давала мне утонуть в жалости к себе, она сразу строила баррикады.
– Вот и умница. А теперь марш отмокать, – она снова указала на ванну. – Я тебе сейчас найду что-нибудь чистое и сухое из своей одежды. Боюсь, по размеру будет немного велико, но лучше, чем… – она осеклась, не договорив, но я и так поняла. Лучше, чем мужская куртка поверх кружевного белья.
Пока я сидела в горячей воде, пытаясь смыть с себя не только холод и грязь ночной улицы, но и липкое ощущение унижения, Полина уже хозяйничала в квартире. Я слышала, как она достает из шкафа постельное белье, как раскладывает диван в гостиной, как тихо гремит чем-то на кухне. Ее деловитые, уверенные звуки успокаивали, создавали иллюзию порядка посреди моего хаоса.
Когда я вышла из ванной, закутанная в ее же халат, на диване уже была постелена свежая постель, а рядом на стуле лежала стопка одежды: мягкие фланелевые пижамные штаны, старая, но чистая футболка с какой-то смешной надписью и толстые шерстяные носки.
– Вот, переодевайся, – сказала Полина, протягивая мне еще одну чашку горячего чая, на этот раз с ромашкой. – И ложись. Тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Утро вечера мудренее, как говорится.
Я послушно переоделась. Чужая одежда была немного велика, но такая уютная, такая… безопасная. Я забралась под теплое одеяло на диване. Тело ломило от усталости и пережитого стресса, но сон не шел.
Глаза слипались, но стоило их закрыть, как перед внутренним взором снова вставало его лицо – лицо Глеба, искаженное холодной яростью, его приказ, его усмешка. И снова – ледяной дождь, стыд, отчаяние… Я вздрагивала и открывала глаза, вглядываясь в незнакомый потолок гостиной Полины.
Квартира подруги была полной противоположностью нашего с Глебом пентхауса. Небольшая, но уютная, с книжными полками до потолка, с немного потертым, но любимым диваном, с фотографиями на стенах – Полина в походе с друзьями, Полина с родителями, мы с ней и Милой на каком-то девичнике, смеющиеся и беззаботные… Другая жизнь. Нормальная жизнь. Которой у меня теперь не было. И, возможно, уже никогда не будет.
Полина заглянула в комнату, убедилась, что я лежу, приглушила свет, оставив гореть только маленький ночник в углу.
– Спи, Лала, – тихо сказала она. – Я рядом. Если что – зови.
Дверь в ее спальню тихонько прикрылась. Я осталась одна в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старых часов на стене да шумом дождя за окном, который все никак не унимался.
Мысли роились в голове, не давая покоя. Как он мог? Человек, которому я верила, которого любила (или думала, что любила?), с которым делила постель, мечты, планы… Как он мог так поступить? Так жестоко, так унизительно? Не просто изменить, не просто уйти – а растоптать, вышвырнуть, лишить всего одним движением. В чем была моя вина? В том, что я стала «предсказуемой»? «Обыденной»? В том, что любила его тихой, верной любовью, а не той хищной, требовательной страстью, которую, видимо, дарила ему та, другая? Чья сережка осталась в его кармане, как кровавая метка предательства.