- -
- 100%
- +
Пятьдесят.
Звучит солидно, почти монументально. Как резная арка в старинном особняке на улице Карла Маркса.
Я смотрела на свое отражение в огромном венецианском зеркале ресторана «Пашмир», и цифра эта казалась чужой, не имеющей ко мне никакого отношения. Легкие морщинки у глаз, которые умело скрывал макияж, да едва заметная усталость во взгляде – вот и все приметы времени.
В остальном – та же Альбина Сафина, учитель русской литературы и словесности казанской гимназии №13, жена «успешного человека» Марата Сафина, мать двоих взрослых детей. Фасад был безупречен.
Сегодня этот фасад сиял особенно ярко. Мой юбилей. Марат расстарался – снял лучший зал, пригласил «всю Казань», как он выразился. Коллеги из гимназии, чинно переговаривающиеся с его деловыми партнерами, наши с ним общие друзья, давно превратившиеся в часть интерьера нашей жизни, и, конечно, дети.
Артур, мой серьезный первенец, уже правая рука отца в его разрастающейся сети магазинов бытовой техники, весь вечер не отходил от какого-то важного господина в дорогом костюме. Лейла, моя взбалмошная художница, наоборот, жалась ко мне, то и дело шепча на ухо колкости в адрес очередного гостя или восхищаясь чьим-то нарядом.
– Мам, ты сегодня королева! – выдохнула она, когда заиграла тихая скрипка. – Папа, конечно, постарался.
Я улыбнулась. Да, постарался. Стол ломился от изысканных яств, хрусталь сверкал, шампанское лилось рекой. Марат был в своей стихии – центр внимания, душа компании, обаятельный и щедрый хозяин вечера. Он то и дело подходил ко мне, поправлял несуществующую складку на моем шелковом платье цвета ночного неба, подливал шампанского, говорил комплименты – громко, чтобы слышали другие. Привычные жесты, знакомые слова. Слишком знакомые. Слишком… формальные.
– Ты сногсшибательна, дорогая! – провозгласил он очередной тост, поднимая бокал. – За мою Альбину! За лучшую жену, мать и хранительницу нашего очага! Пятьдесят – это только начало! Начало новой, еще более прекрасной главы!
Гости зааплодировали. Я выдавила улыбку. Где-то в глубине души шевельнулся холодный сквознячок сомнения, который я старательно гнала последние годы. Его частые «задержки на совещаниях», внезапные «командировки на пару дней», от которых он возвращался усталым, но с блеском в глазах… Я списывала это на бизнес, на стресс. Не хотела видеть. Боялась разрушить этот такой удобный, такой привычный мир.
– Мам, ты чего? – Лейла тронула меня за руку. – Задумалась?
– Так, немного устала, – я встряхнулась. – Все-таки не девочка уже.
Подошла Света, моя верная подруга еще со студенческих времен, ныне – успешный риелтор с цепким взглядом и острым языком.
– Выглядишь на тридцать пять, не прибедняйся! – заявила она, обнимая меня. – Но Марат твой… Орел! Все порхает, всем улыбается. Тебе бы побольше внимания уделял, юбилярше.
– Света, ну что ты, – я отмахнулась, но слова подруги попали в цель. Внимания действительно было мало. Того самого, настоящего.
Наконец, кульминация вечера – подарок от мужа. Бархатная коробочка. Внутри – тяжелое золотое колье с россыпью бриллиантов. Красиво. Дорого. И совершенно не в моем стиле. Слишком… кричаще.
Я любила более изящные вещи. Но я снова улыбнулась, поблагодарила, позволила ему застегнуть замок на моей шее, чувствуя холод металла на коже. «За хранительницу очага», – мелькнуло в голове с горькой иронией.
Вечер близился к концу. Гости постепенно расходились, благодаря за чудесный прием. Марат, раскрасневшийся от вина и комплиментов, подозвал официанта рассчитаться. Он полез в карман пиджака, висевшего на спинке стула, и вдруг поморщился.
– Черт, где же ручка… Альбин, глянь у меня во внутреннем кармане, там должна быть моя «Паркер».
Я послушно подошла, запустила руку в указанный карман. Пальцы нащупали знакомый продолговатый футляр ручки, но рядом с ним – что-то еще. Небольшая твердая коробочка. Я зацепилась за нее, пытаясь вытащить ручку. Коробочка выскользнула следом. Знакомый логотип элитного бутика нижнего белья, который я обходила стороной из-за заоблачных цен и слишком откровенных моделей.
Сердце сделало кульбит и замерло. Марат в этот момент отвлекся на подошедшего прощаться партнера. Руки сами, словно чужие, приоткрыли крышку. Внутри, на атласной подушечке, лежал крошечный комплект из черного кружева и шелка. Невероятно дорогой. Невероятно… чужой. Размер – точно не мой. Стиль – тоже. Я видела такие на рекламных плакатах с полуобнаженными девицами.
Воздух кончился. Голоса, музыка, звон бокалов – все слилось в один невыносимый гул. Мир накренился. Вот оно. Не предчувствие. Не подозрение. Доказательство. Холодное, шелковое, кружевное доказательство его лжи.
Я быстро захлопнула коробку, сунула ее обратно в карман, стараясь, чтобы дрожащие пальцы меня не выдали.
– Нашла? – нетерпеливо спросил Марат, закончив разговор.
– Нет… ручки там нет, – голос прозвучал глухо, незнакомо.
Я отошла, подошла к Лейле, которая уже куталась в пальто.
– Дочка, мне что-то нехорошо. Голова разболелась. Поедем домой?
Лейла обеспокоенно посмотрела на меня.
– Конечно, мам. Пап, мы поехали, маме нездоровится!
Марат обернулся, недовольно нахмурился, но кивнул.
– Да, поезжайте. Я сейчас рассчитаюсь и тоже буду.
В машине мы молчали. Лейла что-то обеспокоенно спрашивала, но я не слышала. Смотрела на огни ночной Казани, на знакомые улицы, которые вдруг стали враждебными. Квартира встретила тишиной и запахом дорогих духов – тех, что он подарил мне утром. Запах лжи.
Лейла ушла к себе. Я ждала. Не раздеваясь, сидела в гостиной, глядя в одну точку. Когда он вошел, чуть пошатываясь, довольный собой, я встала. Подошла к нему, молча достала из кармана его пиджака ту самую коробочку и положила на журнальный столик.
– Что это, Марат?
Он замер. Удивление на его лице сменилось растерянностью, потом – раздражением.
– А, это… Слушай, совсем забыл… Тебе… То есть, не тебе… Партнеру одному, у жены его юбилей скоро… Просил помочь выбрать… – он нес какую-то чушь, путаясь, запинаясь.
– Партнеру? – мой голос был спокоен, но в нем звенела сталь. – В магазине нижнего белья? Размер XS? Серьезно, Марат? Ты меня совсем за идиотку держишь?
Я видела, как краска сходит с его лица, как сужаются глаза.
– Для кого это? – повторила я, чувствуя, как поднимается волна холодной ярости. – Для той администраторши из твоего клуба? Регины? Сколько это уже длится? Год? Два?
Он понял, что отпираться бесполезно. И перешел в нападение.
– А тебе какое дело?! – рявкнул он. – Что ты лезешь не в свои дела?!
– Это моя жизнь, Марат! Наши двадцать пять лет жизни! – я не узнавала свой голос, он срывался на крик. – Ты все это время мне лгал! Жил двойной жизнью!
– А что ты хотела?! – его лицо исказилось злобой. – Чтобы я всю жизнь смотрел на… на тебя?! Посмотри на себя в зеркало! Да, у меня есть другая женщина! Молодая, красивая, которая ценит меня! А не пилит целыми днями, как ты!
Удар был жестоким, рассчитанным. Я почувствовала, как слезы хлынули из глаз, но это были слезы не боли, а ярости и внезапно обретенной решимости.
– Все ясно, – я вытерла слезы тыльной стороной ладони. Голос снова стал ровным, ледяным. – Я подаю на развод.
Он замер. Шок. Неверие.
– Что? Ты… ты не посмеешь!
– Посмею, Марат. Еще как посмею.
Неверие на его лице сменилось гневом. Тем самым, который я видела мельком, когда что-то шло не по его плану.
– Ты хоть понимаешь, что ты делаешь, дура?! – прошипел он, приближаясь ко мне. – Ты останешься ни с чем! На улице! Я лишу тебя всего! Дома, денег, репутации! Ты пожалеешь об этом дне, Альбина! Горько пожалеешь!
Он развернулся и ушел в спальню, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в серванте.
Я осталась стоять посреди гостиной. Опустошенная. Разбитая. Но с кристально ясным пониманием – пути назад нет. Двадцать пять лет иллюзий рассыпались в прах за один вечер. Колье на шее вдруг показалось невыносимо тяжелым. Я сорвала его и швырнула на пол. Бриллианты тускло блеснули на ковре, как осколки моей разрушенной жизни.
Глава 1
Тишина, обрушившаяся на гостиную после оглушительного хлопка двери спальни, звенела в ушах громче любого крика. Я стояла посреди комнаты, как соляной столп, глядя на валяющееся на персидском ковре золотое колье.
Бриллианты, так слепившие час назад фальшивым блеском под хрустальными люстрами ресторана, теперь казались тусклыми осколками стекла, мусором, не имеющим никакой ценности. Как и все двадцать пять лет моей жизни с этим человеком.
Дверь спальни снова распахнулась. Марат вернулся. Его лицо было багровым, глаза метали молнии. Он сделал несколько шагов ко мне, и я инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на резной буфет красного дерева.
– Развод, значит? – прошипел он, останавливаясь в метре от меня. Его кулаки сжимались и разжимались. – Ты хоть понимаешь, что ты несешь? Развод? Ты? После всего, что я для тебя сделал? Ты же без меня – ноль! Пустое место! Кто ты такая? Училка литературы, которую я вытащил из ее пыльной библиотеки, одел, обул, вывел в люди! Ты живешь в этой квартире, ездишь на машине, которую я тебе купил, носишь шмотки, на которые ты сама бы в жизни не заработала! И ты смеешь мне говорить про развод? Из-за какой-то ерунды?!
Его слова били наотмашь, каждое – как плетью по лицу. Да, я жила за его счет. Да, я привыкла к комфорту, который он обеспечивал. Но разве это давало ему право вытирать об меня ноги, лгать, предавать? Разве его деньги могли купить мою душу, мое достоинство?
– Это не ерунда, Марат, – голос дрогнул, но я заставила себя посмотреть ему в глаза. – Это ложь. Это предательство. Это конец.
– Конец?! – он почти взвыл. – Это ты решила, что конец?! Я тебе устрою конец! Ты по миру пойдешь! Я отберу у тебя все! Эту квартиру, машину, дачу! Дети… дети останутся со мной, ты же понимаешь! Артур работает на меня, а Лейла… она студентка... Ты останешься одна, на улице, никому не нужная старая…
Он осекся, не договорив последнее слово, но оно повисло в воздухе, обжигая ядом. Старая. Да, мне пятьдесят. Возраст, когда многие женщины боятся перемен, боятся одиночества, боятся потерять привычный уклад. Он знал, куда бить. Знал мои страхи.
Но что-то во мне перегорело. Та многолетняя привычка сглаживать углы, прощать, делать вид, что все хорошо, – она испарилась вместе с последними звуками юбилейного банкета. Осталась только выжженная пустыня и холодная, звенящая пустота.
– Мне ничего твоего не нужно, Марат, – сказала я тихо, но отчетливо. – Только свобода.
Я видела, как он опешил. Он привык к моим слезам, к моим попыткам договориться, к моей покорности. Мое неожиданное спокойствие, моя твердость выбили его из колеи. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Ярость на его лице начала медленно гаснуть, уступая место… чему? Растерянности? Страху?
Он сделал еще шаг ко мне, но уже не угрожающе, а как-то неуверенно. И вдруг… его лицо исказилось. Он схватился за голову, покачнулся и тяжело опустился на подлокотник дивана, потом сполз на сам диван.
– Альбина… Аля… что ты… что ты говоришь… – голос его дрогнул, стал сиплым, жалким. – Какой развод? Не надо…
Я замерла, не веря своим ушам. Это был не тот Марат, которого я знала. Не тот властный, уверенный в себе хозяин жизни, который только что грозился меня уничтожить. Этот человек выглядел… сломленным?
Он поднял на меня глаза, и я увидела в них блеск. Слезы? Марат плакал? За все годы нашей жизни я видела его слезы лишь однажды – на похоронах его матери.
– Прости меня… прости, дурака старого… – забормотал он, закрывая лицо руками. Его плечи мелко вздрагивали. – Бес попутал… правда… Это… Регина эта… черт бы ее побрал… Она сама… вешалась на меня… Я не хотел… один раз… клянусь тебе, один раз оступился! Ошибка… глупая, страшная ошибка…
Он говорил сбивчиво, путано, всхлипывая. Я смотрела на него, и лед в моей душе начал таять, уступая место острой, невыносимой жалости. Его раскаяние выглядело таким искренним, таким отчаянным. Может, я действительно погорячилась? Может, это и правда была лишь мимолетная слабость, интрижка, которая ничего для него не значила?
– Пожалуйста, Аля… не разрушай все… – он поднялся с дивана, подошел ко мне, его лицо было мокрым от слез. Он попытался взять меня за руки. Я отшатнулась. – Не отталкивай меня! Умоляю! Я люблю только тебя! Всегда любил! Ты же знаешь!
Он вдруг бухнулся передо мной на колени, обхватил мои ноги.
– Не уходи! Не бросай меня! Я без тебя не смогу! Пропаду!
Я стояла, оцепенев, глядя на его склоненную голову, на его вздрагивающие плечи. Мой сильный, властный муж – на коленях. Умоляет. Плачет. Картина была настолько нереальной, настолько… унизительной для него и обескураживающей для меня, что я потеряла дар речи.
– Марат, встань… пожалуйста, встань… – прошептала я, пытаясь высвободиться из его объятий.
Он поднял голову, его глаза были красными, полными мольбы.
– Ты простишь меня? Скажи, что простишь!
– Я… я не знаю… – голос меня не слушался. – Мне нужно… мне нужно время…
– Время? – он вцепился в это слово. – Конечно, дорогая! Сколько угодно времени! Только не говори про развод! Не сейчас! Это… это убьет меня!
Он медленно поднялся с колен, но продолжал держать меня за руки, заглядывая в глаза с такой надеждой, что у меня перехватило дыхание.
– Вспомни, Аля… вспомни все, что у нас было! Как мы познакомились на той демонстрации… Ты, такая смешная, с плакатом… Я сразу влюбился… Наша первая съемная комнатушка на Зинина… Как мы радовались, когда купили эту квартиру… Рождение Артура… Ты помнишь, как ты боялась? А потом Лейла… наша маленькая принцесса… – он перебирал воспоминания, как драгоценные бусины, выбирая только самые светлые, самые теплые.
Я помнила. Конечно, я помнила. Было и хорошее. Много хорошего. Счастье, любовь, надежды… Неужели все это можно перечеркнуть одной его ошибкой? Одной интрижкой? Может, Света не права? Может, он действительно раскаивается?
– А дети? Ты подумала о детях? – он ударил по самому больному месту. – Артур… он же так гордится, что работает со мной. Это разрушит его! А Лейла? Она не переживет нашего развода! Ты хочешь сломать им жизнь? Сделать их несчастными? Ради чего? Ради своей обиды?
Чувство вины подняло голову. Да, я думала о себе. О своей боли, своем унижении. Но дети… Они не виноваты. Разве я имею право разрушать их мир из-за своей гордости?
– Я без тебя не справлюсь, Аля, – продолжал он уже тише, его голос снова дрожал. – Ты же знаешь, какой я… импульсивный, несдержанный… Только ты можешь меня понять, поддержать. Ты – моя гавань, моя опора. Без тебя… без тебя вся моя жизнь теряет смысл. Ну что мне эти магазины, эти деньги… если тебя не будет рядом?
Жалость снова волной накрыла меня. Он выглядел таким потерянным, таким зависимым от меня. Куда денется вся его уверенность, его лоск, если я уйду?
– Дай мне шанс, Аля, – он прижал мою руку к своей щеке. – Один последний шанс. Исправить все. Доказать тебе, что я люблю только тебя. Что та… Регина… это была просто грязь, недоразумение. Я все исправлю. Клянусь. Только не уходи. Пожалуйста.
Я смотрела в его глаза, полные слез и отчаяния, и моя решимость таяла, как снег на весеннем солнце. Может, он прав? Может, стоит дать ему этот шанс? Ради детей. Ради двадцати пяти лет, прожитых вместе. Ради того хорошего, что все-таки было. Страх перед будущим, перед неизвестностью, перед одиночеством камнем лег на сердце. Куда я пойду? Что я буду делать одна?
– Я… мне нужно подумать, Марат, – повторила я, голос был глухим, чужим. Я осторожно высвободила руки. – Оставь меня. Пожалуйста.
Он отступил на шаг, внимательно вглядываясь в мое лицо. Он увидел. Увидел сомнение, колебание. Его плечи чуть расправились, хотя вид он все еще сохранял подавленный.
– Хорошо, дорогая. Конечно. Подумай, – сказал он тихо, почти покорно. – Я все пойму. Любое твое решение. Но знай… я буду бороться за тебя. За нас. Потому что я люблю тебя больше жизни.
Он подошел к дивану, взял плед, который всегда лежал на спинке.
– Я посплю здесь. Не хочу тебя тревожить.
Он лег на диван, отвернулся к стене, всем своим видом изображая безмерное горе и раскаяние.
Я осталась стоять посреди гостиной. Тишина давила на уши. За окном медленно занимался серый казанский рассвет. Решение, которое казалось таким ясным и окончательным всего несколько часов назад, теперь расплывалось, теряло четкость.
Я ничего не знала. Ничего не понимала.
Голова шла кругом. Я подошла к окну. Город просыпался. А моя жизнь, казалось, только что погрузилась в густой, непроглядный туман сомнений и страха.
Глава 2
Серое, безликое утро сочилось сквозь щель между тяжелыми портьерами, неохотно разгоняя мрак в гостиной. Я сидела в кресле, закутавшись в плед, и смотрела на город, просыпающийся под нудным, мелким дождем.
Который час? Не имело значения. Время остановилось вчера вечером, в тот самый момент, когда мои пальцы наткнулись на гладкую прохладу коробочки в кармане его пиджака.
В ушах до сих пор стоял звон разбитого хрусталя – так мне казалось, хотя на самом деле разбилась не посуда, а моя жизнь. Двадцать пять лет рассыпались в пыль под тяжестью маленького кружевного комплекта чужого размера.
Я все еще видела лицо Марата – сначала багровое от ярости, потом искаженное чем-то похожим на отчаяние, и, наконец, мокрое от слез. Слезы… Это было самое неожиданное. Самое обезоруживающее.
Я перевела взгляд на диван. Он спал там, свернувшись под другим пледом, отвернувшись к стене. Тихий, почти беззащитный в своем сне. Или в имитации сна.
Кто он теперь? Муж, с которым прожита почти вся сознательная жизнь, отец моих детей, человек, который был моей опорой и защитой? Или чужой, лживый предатель, монстр, скрывающийся за маской раскаяния?
Голова гудела от недосыпа и пролитых слез. Тело ломило, словно меня били. Его слова, брошенные в пылу ночной ссоры, эхом отдавались в сознании: «Никому не нужная старая…», «Останешься ни с чем!». И следом – его мольбы, его клятвы, его униженные колени… Контраст был настолько резким, настолько неправдоподобным, что мозг отказывался складывать это в единую картину.
Я встала, ноги были ватными. Нужно было умыться, выпить кофе, попытаться привести мысли в порядок. На цыпочках я прошла мимо дивана на кухню. Кофемашина тихо заурчала, наполняя воздух горьковатым ароматом. Это был единственный знакомый, успокаивающий звук в этом чужом, враждебном теперь доме.
– Аля?..
Я вздрогнула. Он стоял в дверях кухни. Растрепанный, с помятым лицом, на котором застыло выражение вселенской скорби. На секунду мне стало его почти жаль. Почти.
– Доброе утро, – пробормотала я, отворачиваясь к окну.
– Доброе… если оно доброе, – вздохнул он. Подошел к кофемашине. – Ты… ты спала?
– Не очень, – честно ответила я.
Он кивнул, словно ожидал этого. Начал неуклюже возиться с чашками, пытаясь приготовить мне кофе. Он редко это делал, предпочитая, чтобы все было подано. Сегодняшняя суета выглядела трогательно-нелепой.
– Я тоже не спал, – сказал он тихо, ставя передо мной чашку с дымящимся напитком. Слишком много сахара, я так не пью. Но я промолчала. – Всю ночь думал. О нас. О том, какой я идиот… Какой непростительной свиньей я был… Аля, ты даже не представляешь, как мне стыдно. Как больно от мысли, что я причинил тебе такую боль.
Он сел напротив, за кухонный стол, уронил голову на руки.
– Если бы я мог вернуть вчерашний день… Да что там день – всю эту грязь… Я бы жизнь отдал, только чтобы стереть это, чтобы ты снова мне поверила…
Я молча пила обжигающий, слишком сладкий кофе. Слова застревали в горле. Часть меня хотела кричать, обвинять, требовать объяснений – как он мог? За что? Но другая часть, та, что прожила с ним четверть века, видела перед собой не лжеца, а несчастного, раскаявшегося мужчину, моего мужа, и сердце сжималось от непонятной смеси жалости и старой привычки заботиться о нем.
– Мне нужно время, Марат, – сказала я наконец, голос был глухим.
– Конечно, конечно, родная! – он вскинул голову, в его глазах блеснула надежда. – Сколько угодно! Только… только не уходи. Не делай этого. Я не переживу.
Он осторожно коснулся моей руки, лежащей на столе. Я не отдернула ее, но и не ответила на прикосновение.
***
Как только Марат уехал на работу (предварительно еще раз заверив меня в своей вечной любви и невыносимых страданиях), я набрала номер Светы. Нужно было услышать трезвый голос, взгляд со стороны. Ее реакция была предсказуемой.
– Слезы?! На коленях?! Альбина, ты серьезно?! – голос Светы в трубке звенел от возмущения. – Да он же актер погорелого театра! Манипулятор чистой воды! Он понял, что угрозами тебя не взять, и решил давить на жалость! А ты и уши развесила!
– Свет, но он выглядел таким… несчастным, – пролепетала я, чувствуя себя полной идиоткой. – Может, он правда…
– Что «правда»?! – взвилась подруга. – Правда то, что он тебе изменял, врал годами, а когда попался, устроил спектакль! Альбина, соберись! Ты что, забыла про эту дрянь кружевную? Это что, тоже «бес попутал»? Случайно в карман засунул? Ты хоть понимаешь, что пока ты тут нюни распускаешь, он может уже все свои магазины и счета переписывать на эту… Регину или на маму свою? Чтобы тебе при разводе шиш с маслом достался!
Слова Светы были как ушат холодной воды. Регина. Да, я почти забыла о ней за ночь слез и сомнений. А ведь она существует. Молодая, наглая, уверенная в себе. И Марат лгал мне о ней, лгал про «один раз».
– Что мне делать, Свет? – спросила я дрожащим голосом.
– Делать? К адвокату идти! Немедленно! К Фание Рашидовне! И рыться в его бумагах! Искать все – договоры, выписки, чеки! Все, что доказывает ваши совместные доходы и его расходы на любовницу! Хватит быть жертвой! Ты сильная, умная женщина, учительница! Борись за себя! Ты заслуживаешь большего, чем этот лживый… кобель!
Я слушала ее, и внутри боролись два чувства. С одной стороны – ее правота, ее энергия, ее требование действовать.
С другой – страх. Страх перед скандалом, перед судом, перед тем, что придется копаться в грязи, выискивать доказательства. И страх перед Маратом. Я видела его ярость вчера. Что будет, если он узнает, что я действую за его спиной?
– Я… я позвоню адвокату, – неуверенно пообещала я. – Но рыться в бумагах… Свет, я не могу… это как-то…
– Что «не можешь»?! – снова взорвалась Света. – Он может об тебя ноги вытирать, а ты не можешь свои же деньги защитить?! Альбина, это война! А на войне все средства хороши! Особенно когда противник играет грязно! Позвони мне, как поговоришь с Фанией! И не раскисай!
Она повесила трубку, оставив меня в еще большем смятении.
Я бродила по квартире, ставшей вдруг чужой и неуютной. Каждая вещь напоминала о нем, о нашей прошлой жизни. Вот его кресло, в котором он любил смотреть футбол. Вот полка с его коллекцией коньяков. Вот фотографии детей – Артур в выпускном костюме, смеющаяся Лейла на фоне Казанского Кремля… Наша семья. Неужели я сама сейчас ее разрушу?
Может, Марат прав? Может, нужно стерпеться, сжаться, переждать эту бурю? Мужчины изменяют, это случается. Может, он действительно одумается? А если я начну войну, то потеряю все – не только материальное, но и уважение детей, спокойную старость…
Я подошла к его рабочему столу в кабинете. Рука сама потянулась к верхнему ящику. Там он хранил какие-то деловые бумаги, договоры… Заперто. Конечно, заперто. Я почувствовала смесь облегчения и разочарования. Мне не придется делать этот унизительный выбор – рыться или не рыться.
Я все же позвонила Фание Рашидовне. Записалась на прием через два дня. Голос адвоката был сухим, деловым, не оставляющим места для сантиментов. Это немного отрезвляло.
Вечером Марат вернулся с работы раньше обычного. В руках – небольшой букет моих любимых фрезий и коробочка с миндальными пирожными из кондитерской на Баумана. Снова – вид виноватого щенка.
– Устал сегодня, – вздохнул он, протягивая мне цветы. – Замотался совсем. Решил тебя порадовать. Ты ведь любишь фрезии?
– Люблю, – кивнула я, принимая букет. Запах был нежным, весенним, но он не радовал.
Он прошел на кухню, поставил чайник.
– Как твой день, Аля? Голова прошла? С кем-нибудь виделась?
Вопрос был задан как бы между прочим, но я почувствовала скрытую подоплеку. Он хотел знать, звонила ли я Свете, адвокату?
– Гуляла немного, – соврала я. – Голова почти прошла.
– Вот и хорошо, – он заваривал чай, спиной ко мне. – А то я волновался. Знаешь, Аля, я тут подумал… Может, нам съездить куда-нибудь на выходные? Вдвоем? Сменить обстановку? Куда-нибудь за город, на базу отдыха? Помнишь, как мы раньше ездили?