- -
- 100%
- +
***
Через десять минут мы сидели на кухне.
На столе стояли две пузатые рюмки, нарезанный лимон (Люба привезла с собой, зная, что у меня может не быть) и тот самый «Наполеон», пахнущий ванилью и детством.
— Ну, рассказывай, — скомандовала Люба, опрокинув первую рюмку и даже не поморщившись. — Хроники пикирующего бомбардировщика. Что там твой «орел»? И что там твоя Маринка учудила?
Я рассказала.
Всё, как на духу. И про бастурму на рынке, и про позорное бегство, и про Ирку на шпильках. И про встречу у дочери. Про пять тысяч рублей, за которые родная кровь продала нашу дачу.
Когда я дошла до момента с деньгами, голос мой сорвался. Я шмыгнула носом, готовая разрыдаться.
Люба слушала молча, только желваки на скулах ходили. Она не перебивала, не ахала. Она, как опытный хирург, давала гною выйти.
— Вот так, Люб... — закончила я, вытирая глаза салфеткой. — Одна я. Совсем одна. Дочь предала, муж ноги вытер. Кому я нужна такая? Старая, с дачей этой...
Люба налила по второй. Звонко стукнула бутылкой о стол.
— Так. Отставить мокроту.
Она посмотрела на меня жестким, пронзительным взглядом. В такие моменты я понимала, почему её боятся даже самые наглые поставщики на рынке.
— Во-первых, про Маринку. Больно? Да. Обидно? Безумно. Но давай честно, Надь. Кто её такой воспитал? Ты. Ты ей до тридцати лет сопли вытирала, ипотеку платила, внука нянчила по первому свистку. Она привыкла, что мама — это ресурс. А папа сейчас — это банкомат. Банкомат сломался, выдал другую бабу, но деньги-то плюет. Вот она и присосалась. Она не злая, Надь. Она слабая. И инфантильная. Пусть похлебает сама. Оставь её. Перебесится, поймет, почем фунт лиха, сама приползет.
— А Витя? — всхлипнула я. — Тридцать лет, Люба! Как он мог? «Скучная» я ему, видите ли! «Тетка»!
— Ой, я тебя умоляю, — Люба махнула рукой, откусывая огромный кусок торта. — «Тетка». Да он сам — дядька с простатитом в анамнезе. Надя, включи мозги. Это не ты плохая. Это у него батарейка садится. Кризис жанра. Ему кажется, что смерть уже за левым плечом стоит, вот он и дергается. Ирка твоя — это не любовь. Это таблетка от страха. Он думает, если молодуху завел, то и сам помолодел. Ага, щас. Физиологию не обманешь.
Люба усмехнулась, вспоминая что-то свое.
— Знаешь, как это бывает? Сейчас у них медовый месяц. Эйфория. Он петухом ходит. А потом начнется быт. У Ирки твоей ни борща, ни порядка. Она же хищница, ей брать надо, а не давать. А Витя твой привык, что он — пуп земли. Что ему носочки гладят и кашку варят.
— Он уже звонил, — мстительно вставила я. — Носки просил. И мазь для спины.
Люба расхохоталась так, что задребезжала люстра.
— Ну вот! Что и требовалось доказать! Не прошло и недели, а «молодой орел» уже ощипан. Спина у него болит! А дальше желудок прихватит, давление скаканет. И кто его лечить будет? Ирка? Да она сбежит при первом же запахе корвалола. Ей спонсор нужен, а не пациент.
Она придвинулась ко мне ближе, понизив голос до заговорщического шепота.
— Надя, слушай меня внимательно. Он вернется. Как пить дать, вернется. Приползет, поджав хвост, и будет скулить у порога. Вопрос в другом: нужен ли он тебе будет тогда?
Я задумалась.
— Не знаю, Люб. Сейчас — убила бы. А потом... Родной же. Жалко дурака.
— Жалко у пчелки, — отрезала Люба. — Жалость — это путь в никуда. Если ты его сейчас примешь, или покажешь, что ждешь — он об тебя ноги вытрет и снова к Ирке побежит. Мужик — он охотник. Ему дичь нужна, которая убегает, а не коврик, который лежит.
Она взяла салфетку и достала из сумочки ручку.
— Значит так. Пишем план. Операция «Счастливая бывшая».
— Какая? — переспросила я.
— Счастливая! Ты должна стать для него загадкой. Чужой женщиной. Не той Надей, которая в халате с поварешкой ждет, а женщиной, у которой своя жизнь. Интересная, бурная, и в которой ему нет места.
Люба начала писать пункты размашистым почерком:
Пункт 1. Полный игнор инициативы.
— Сама не звонишь. Никогда. Даже если дом горит — звонишь в пожарную, а не ему. На его звонки отвечаешь через раз. И не сразу хватай трубку, как голодная собака кость! Пусть погудит. Пусть понервничает. «Ой, не слышала, была занята».
Пункт 2. Никакого нытья.
— Если уж взяла трубку или встретились — голос бодрый. Как будто ты в лотерею миллион выиграла. «Как дела?» — «Лучше всех!». «Что делаешь?» — «Ой, Витя, извини, убегаю, дела, гости, театр». Ври! Ври напропалую. Пусть думает, что у тебя там очередь из кавалеров.
Пункт 3. Внешний вид.
— Дома ходишь не в этом... — она брезгливо дернула меня за рукав старой домашней кофты, — а в том велюровом костюме, который мы тебе на распродаже брали. Помнишь? Синий такой.
— Так это «на выход»... — пискнула я.
— Теперь выход у тебя каждый день! Вдруг он зайдет? За вещами, за деньгами, просто поныть. Он должен зайти и увидеть не брошенку в соплях, а Королеву. Которую он, идиот, потерял. Он должен увидеть то, что теперь ему недоступно. Поняла?
Я кивнула. В словах Любы была какая-то злая, но спасительная логика.
— А теперь главное, — Люба прищурилась. — Гараж.
— Что гараж? — не поняла я.
— Зимнюю резину он забрал?
— Нет.
— А ключи у кого?
— У меня один комплект. Но у него дубликат был, он делал, когда замок заедал.
— Вот! — Люба подняла палец вверх. — Посмотри в окно. Что там?
Я посмотрела. За черным стеклом в свете фонаря кружились крупные, густые хлопья снега. Метель начиналась нешуточная.
— Зима, мать её, — констатировала Люба. — Завтра город встанет. Гололед будет страшный. Твой Витя на своей летней лысой резине далеко не уедет. Значит что?
— Что?
— Значит, завтра, или в крайнем случае в субботу, он приползет в гараж. За колесами. Денег-то у него на новые нет, раз он у дочки пятеркой откупался. Он придет туда, думая, что тихонько заберет свое, пока ты на работе или дома сидишь.
— И что мне делать? — испугалась я. — Караулить его там с ружьем?
— Зачем с ружьем? — коварно улыбнулась Люба. — С красотой! Ты должна оказаться там «случайно». И выглядеть при этом на миллион.
— В гараже? На миллион? Люба, ты пьяная?
— Трезвая как стекло! Ну, почти. Слушай сюда. Завтра пятница. Ты заканчиваешь пораньше?
— Да.
— Отлично. Идешь домой, наводишь марафет. Надеваешь шубу, сапоги на каблуке (знаю, скользко, потерпишь пять метров), душишься своими «Клима», которые бережешь. И идешь в гараж. Типа... за банкой огурцов. Или проверить что-то. И там встречаешь его.
— И что я ему скажу?
— Ничего! — Люба всплеснула руками. — Ты скажешь: «Здравствуй, Виктор. Проходи, бери что надо, я тороплюсь». Вежливо. Холодно. И с улыбкой. Ты должна пахнуть духами, а не борщом. Ты должна быть красивой. И ты должна быть занятой.
Мы еще долго сидели, доедая торт и допивая коньяк. Люба изображала Виктора: сутулилась, делала плаксивое лицо и гундосила: «Надька, дай пожрать!».
Я сначала смеялась, а потом попыталась ответить «по плану».
— Виктор, вы ошиблись адресом. Благотворительная столовая закрыта, — сказала я, гордо вскинув подбородок.
— Верю! — зааплодировала Люба. — Вот так! Глаз горит, спина прямая. Пусть видит, кого потерял. Пусть сравнивает. Ирка его — это фастфуд. Яркая упаковка, а внутри изжога. А ты — домашний ресторан высокой кухни. Только теперь вход туда ему закрыт.
Люба ушла уже за полночь.
— Не дрейфь, подруга, — сказала она на прощание, тиская меня в объятиях. — Мы еще на твоей свадьбе погуляем. Или на его похоронах. Шучу! Хотя...
Я осталась одна. Но странное дело — тишина больше не звенела. Она казалась спокойной, рабочей.
Я убрала со стола.
Подошла к окну. Снег валил стеной, укрывая грязный асфальт, серые машины и мою прошлую жизнь белым одеялом.
Завтра будет скользко.
Завтра «молодой орел» на своей «Тойоте» будет скользить, как корова на льду. И он придет в гараж.
Я достала из шкафа свой синий велюровый костюм. Погладила его (с удовольствием, для себя!). Приготовила духи.
Посмотрела на телефон. Там висел один пропущенный от Виктора — звонил полчаса назад, пока мы с Любой хохотали.
Я не перезвонила.
Я легла в кровать, растянувшись на все два метра ширины.
— Приходи,Витя, — прошептал я в темноту. — Приходи за своей резиной. Я тебя встречу. Только ты меня не узнаешь.
Сон пришел быстро. И впервые за неделю мне не снились кошмары. Мне снилось, что я иду по снегу в красивой шубе, а сзади кто-то бежит и зовет меня, но я не оборачиваюсь. Потому что королевы не оборачиваются.
Глава 9
Снег валил так, будто небесная канцелярия решила разом выполнить месячный план по осадкам, чтобы потом уйти в запой до весны. Белые мухи кружились в свете фонарей, залепляли окна и превращали двор нашего дома в одну большую сугробную ловушку.
Я стояла у окна в темной кухне, отодвинув штору буквально на сантиметр. С пятого этажа гаражный кооператив «Лада» просматривался как на ладони, особенно тот ряд, где стоял наш бокс номер сорок два.
Или теперь уже — его бокс?
Знакомый свет фар резанул по глазам. Старенькая серебристая «Тойота» вползла во двор, виляя задом, как пьяная портовая девка. Машину заносило на каждом повороте. Еще бы — лед под снегом был гладкий, как зеркало, а «ласточка» наша до сих пор щеголяла в летней «обувке».
Сердце ухнуло куда-то вниз, в район желудка, и там сжалось в тугой, горячий комок.
Приехал.
Люба была права. Как всегда, черт бы её побрал с её проницательностью. Пятница, вечер, снегопад — идеальное время для визита блудного мужа, которому срочно понадобились колеса, а денег на новые нет.
— Так, Надя. Дыши, — скомандовала я себе шепотом. — Это не муж приехал. Это клиент. Чужой, малознакомый мужчина, который ошибся дверью.
Я отпустила штору и метнулась в коридор. Времени было в обрез. Пока он там возится с замком — а замок этот старый, с характером, на морозе всегда клинит, если не знать секрет, — у меня есть минут десять.
Я скинула домашний халат. На кровать полетели уютные тренировочные штаны.
Взамен я достала из шкафа то самое платье — шерстяное, темно-синее, которое стройнит и выгодно подчеркивает грудь. Следом — плотные черные колготки.
«Куда ты рядишься, дура старая? В гараж?» — ехидно спросил внутренний голос, подозрительно похожий на голос моей свекрови.
«В новую жизнь», — огрызнулась я, застегивая молнию.
Я подошла к зеркалу. Свежая стрижка и покраска, сделанные в среду, все еще держали форму. Я лишь слегка взбила волосы пальцами, добавив объема. Подвела глаза карандашом — совсем чуть-чуть, чтобы взгляд стал глубже. Помада. Не яркая, но заметная. Терракотовая.
И финальный штрих.
Я открыла ящик трюмо. В глубине, за аптечкой и коробкой с нитками, стоял маленький флакончик. Настоящие «Climat». Витя подарил мне их на пятидесятилетие. Я берегла их как зеницу ока, «пшикалась» только в театр или на Новый год.
Сегодня был повод поважнее Нового года.
Я нажала на дозатор. Облако дорогого, терпкого, бесконечно женственного аромата окутало меня. Запах уверенности. Запах женщины, у которой все хорошо.
Я накинула шубу — ту самую, с чернобуркой, на которую копила два года. На ноги — сапоги на устойчивом, но высоком каблуке.
Взяла с полки ключи от гаража (свой комплект). И пустую матерчатую сумку. Алиби должно быть железным.
— Ну, с богом, — сказала я своему отражению. — Надежда Петровна, ваш выход.
***
На улице было не просто холодно — промозгло. Ветер швырял колючий снег прямо в лицо, норовя испортить макияж, поэтому я шла, низко опустив голову и прикрываясь воротником.
Но походка моя была твердой. Каблуки впивались в утоптанный снег, оставляя четкие, уверенные следы.
У ряда гаражей никого не было, только у сорок второго бокса суетилась темная фигура.
Виктор.
Он стоял ко мне спиной, освещенный тусклым светом единственного работающего фонаря над воротами. На нем была короткая осенняя куртка. Шапки не было, капюшон свалился, и седая макушка уже побелела от снега.
Он боролся с замком.
— Да твою ж мать! — донеслось до меня сквозь вой ветра. — Открывайся, сволочь ржавая!
Он пинал железную дверь ногой, дышал на ключ, пытаясь отогреть металл. Он выглядел... жалко. Не «тигр», не «молодой орел», а нахохлившийся, замерзший воробей, которого выгнали из теплого гнезда.
Я подошла почти вплотную. Снег заглушал шаги, а ветер дул в мою сторону, так что он меня не слышал.
Я стояла и смотрела на его спину. На то, как он ежится от холода. На его красные, обветренные руки без перчаток.
Раньше, всего неделю назад, я бы уже бежала к нему с криком: «Витя, надень шапку! Витя, дай я сама, там надо на себя потянуть!». Я бы грела его руки в своих, я бы жалела его.
Сейчас я просто стояла и ждала.
Наконец, замок поддался. С противным скрежетом дужка отскочила. Виктор с облегчением выдохнул, распахнул ворота и нырнул внутрь, щелкнув выключателем.
Внутри гаража загорелась тусклая лампочка Ильича, выхватив из темноты стеллажи с банками, старые покрышки и верстак.
Я шагнула в освещенный проем ворот.
— Добрый вечер, Виктор, — сказала я громко и отчетливо. — Решил переобуться? Давно пора. МЧС предупреждало — гололед страшный.
Виктор подпрыгнул, как ужаленный. Он выронил связку ключей, которая со звоном упала на бетонный пол. Резко обернулся, выставив перед собой руки, словно защищаясь.
В его глазах на секунду мелькнул испуг. Потом — узнавание. А потом — искреннее, неподдельное удивление.
Он ожидал увидеть что угодно. Скандал. Истерику. Заплаканную жену в старом пуховике, которая кинется ему на шею или начнет царапать лицо.
Но он увидел женщину в шубе, с красивой прической, которая стояла в проеме гаража, как на сцене театра, и спокойно улыбалась.
— Надя? — хрипло спросил он. — Ты... ты чего здесь?
Он шмыгнул носом. У него, кажется, начинался насморк. Капля висела на кончике покрасневшего носа, придавая ему совсем уж негероический вид.
— За огурцами пришла, — я показала пустую сумку. — Пятница же. Закуска нужна.
Я прошла внутрь гаража. Запах бензина, старой резины и сырого подвала тут же смешался с ароматом моих «Climat». Этот контраст был настолько резким, что Виктор невольно втянул носом воздух.
— Закуска? — переспросил он, глядя на меня с подозрением. — У тебя гости, что ли?
— Можно и так сказать, — уклончиво ответила я, поправляя меховой воротник. — А ты чего без звонка? Я бы открыла.
Виктор набычился. Ему явно было не по себе. Он чувствовал, что сценарий идет не так. Он — добытчик, пришел за своим, а чувствует себя вором, которого застукали.
— Я звонил! — огрызнулся он, нагибаясь за упавшими ключами. Спина его при этом хрустнула так, что я услышала даже через шум ветра. Он скривился, схватился рукой за поясницу, но тут же выпрямился, стараясь скрыть боль. — Вчера звонил, сегодня звонил. Ты трубку не берешь!
— Занята была, — легко бросила я. — Дела, Витя. Жизнь кипит.
— Какие у тебя дела? — фыркнул он, подходя к стене, где висели на крюках четыре колеса в черных пакетах. — Сериалы смотреть? Или носки вязать? Кстати, про носки. Я просил собрать...
— Резина, Витя, — перебила я его мягко, но твердо. — Ты за резиной приехал. Бери.
Он осекся. Посмотрел на меня зло.
— Конечно, возьму. Моя резина. На мои деньги куплена.
«На наши, — мысленно поправила я. — Половина — с моей премии за квартал». Но вслух сказала другое:
— Бери. Тебе нужнее. У тебя теперь ответственность — молодая семья, безопасность превыше всего. Я-то все равно пешком хожу, мне спешить некуда.
Виктор подошел к колесам.
Комплект «Nokian» на дисках весил прилично. Каждое колесо — килограммов пятнадцать, не меньше. А висели они высоко, на уровне груди.
Он ухватился за первое колесо. Дернул.
Лицо его побагровело. На лбу вздулась вена.
— Ы-ы-х! — выдохнул он, снимая покрышку с крюка.
Вес потянул его вниз. Он покачнулся, едва не уронив колесо себе на ногу. Спину перекосило. Я видела, как исказилось его лицо от прострела боли. Той самой, радикулитной, родной.
Моя рука дернулась сама собой. Инстинкт сиделки, инстинкт жены сработал быстрее мозга. Я шагнула вперед, открыла рот, чтобы сказать: «Витя, осторожнее! Давай помогу, подержу! Не рви спину!».
Но тут в голове прозвучал голос Любы: «Встретить как королева, а не как половая тряпка».
Королевы не таскают грязные колеса. И не лечат спины бывшим мужьям, которые променяли их на «свежий воздух».
Я остановилась. Спрятала руки в карманы шубы.
И спокойно, даже с легким интересом, стала наблюдать, как он, кряхтя и матерясь сквозь зубы, катит колесо к выходу.
— Тяжелые, — заметила я светским тоном. — Ты бы поаккуратнее, Виктор Сергеевич. Возраст все-таки. Береги себя. Тебе еще... ого-го сколько всего предстоит.
Он зыркнул на меня так, будто хотел испепелить.
— Нормально все с возрастом! — прорычал он. — Не сыпься песком, Надя. Я еще штангу жать могу.
— Конечно, можешь. Кто ж спорит.
Он вернулся за вторым колесом. Потом за третьим.
С каждым заходом его «героизм» таял. Он взмок. Пот тек по вискам, оставляя грязные дорожки на щеках (он вытер лицо рукой, испачканной в гаражной пыли). Куртка расстегнулась, обнажая мятый свитер. Он тяжело дышал, с присвистом.
Я стояла в стороне, чистая, благоухающая, красивая. Я была из другого мира. Из мира, где тепло, уютно и пахнет пиццей, а не потом и предательством.
— Слушай, — он остановился, переводя дух перед последним колесом. Оперся рукой о верстак. — Ты чего вырядилась-то? В пятницу вечером? В театр, что ли, собралась?
В его голосе прорезались нотки ревности. Той самой, собственнической ревности мужика, который выбросил игрушку, но не хочет, чтобы её подобрал кто-то другой.
— В театр? — я улыбнулась уголками губ. — Нет. Гости будут. Праздник у меня, Витя.
— Какой еще праздник?
— День освобождения, — сказала я. — От бытового рабства.
Он скривился.
— Ой, да ладно тебе цену набивать. «Гости». Маринка, что ли, придет? Или Любка твоя, алкоголичка рыночная? Будете кости мне перемывать под водочку?
— Марина не придет, — ответила я сухо. — У Марины теперь новый спонсор, она занята. А кто придет — это, Витя, уже не твое дело. Мы с тобой чужие люди. Ты сам так сказал.
Я развернулась и подошла к стеллажу с заготовками.
Там, в стройных рядах, стояли мои банки. Огурцы, помидоры, лечо, компоты. Все то, что я крутила летом в душной кухне, пока он пил пиво на веранде.
Я выбрала литровую банку с маленькими, пупырчатыми огурчиками. С чесноком и укропом. Самую хрустящую.
Взяла банку в руки, протерла пыль рукавичкой.
— Ты закончил? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Мне закрывать надо. Люди ждут. Некрасиво опаздывать.
Виктор стоял у своей машины, запихивая последнее колесо в багажник. Багажник не закрывался, колеса торчали наружу. Он выглядел измотанным, грязным и злым.
Он смотрел на меня. На мою шубу, на мои накрашенные губы, на банку огурцов в моих руках.
Он понимал: огурцы — это к водке. К застолью. К веселью.
И это веселье будет без него.
— Ждут, значит... — процедил он. — Ну-ну. Иди, развлекайся. Смотри только, давление чтоб не скакануло. А то кто скорую вызовет?
— Не переживай, — я подошла к выходу, аккуратно обойдя его, чтобы не коснуться его грязной куртки своей шубой. — Там есть кому вызвать. И искусственное дыхание сделать.
Я вышла из гаража. Ветер снова ударил в лицо, но теперь он казался мне освежающим.
— Закрывай ворота, Витя. Ключ у тебя есть.
Я пошла по дорожке к дому, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд спиной. Тяжелый, недоумевающий, злой взгляд.
Он получил свои колеса. Он продаст их завтра же, я уверена (Ире нужен телефон, а не безопасность). Но он потерял что-то гораздо более важное. Он потерял уверенность в том, что я буду сидеть у окна и ждать его возвращения.
Я слышала, как за моей спиной хлопнула крышка багажника. Как взревел мотор «Тойоты», буксуя в снегу.
— Цок-цок-цок, — стучали мои каблуки по льду.
Я вошла в подъезд. Сердце колотилось как бешеное, но не от страха, а от адреналина.
Я прижалась спиной к холодной стене у лифта и выдохнула.
Банка с огурцами холодила руку через варежку.
— Один ноль в пользу «Снежной королевы», — прошептала я.
***
Виктор остался стоять у гаража.
В свете фар кружился снег. Багажник кое-как захлопнулся, но одно колесо все равно подпирало крышку изнутри.
Спина болела немилосердно. Он потер поясницу грязной рукой, оставляя на куртке масляное пятно.
В носу все еще стоял этот запах. «Climat».
Запах, который он помнил. Запах праздника. Запах той Нади, которую он любил когда-то, до того как она стала «скучной теткой».
Почему она так выглядит? Для кого?
«Гости».
Врет. Точно врет. Набивает цену.
Но червячок сомнения уже начал грызть его изнутри. А вдруг не врет?
Надя баба видная, хоть и в возрасте. Квартира есть. Готовит божественно.
Вдруг нашелся какой-нибудь... охотник до домашних пирогов?
Виктор сплюнул в снег.
— Да ну, бред, — сказал он вслух. — Кому она нужна? Понты это все. Огурцы она взяла... Сама сожрет под сериал.
Он сел в машину. В салоне было холодно и пахло бензином от колес, которые теперь занимали и заднее сиденье.
Ира будет недовольна. Она просила забрать её с работы, а теперь ей придется ехать на такси, потому что в машину не сесть — все забито резиной.
И денег на телефон пока нет — резину еще надо продать.
Виктор ударил кулаком по рулю.
Он чувствовал себя обманутым. Он приехал как хозяин, чтобы забрать свое имущество у брошенной, жалкой жены. А уехал как грузчик, провонявший потом, пока «брошенная жена» дефилировала перед ним в шубе и пахла Парижем.
— Сука, — беззлобно, скорее с усталым восхищением, выдохнул он. — Ну, Надька... Ну, артистка.
Он включил передачу и машина, виляя на лысой резине, поползла со двора.
Ему очень хотелось есть. И выпить. Желательно тех самых огурцов.
Но дома его ждал только йогурт с киви и скандал из-за того, что он не купил айфон.
Глава 10 (Виктор)
от лица Виктора
Ветер гонял по грязному снегу обрывки газет, а перекупщики, похожие на нахохлившихся ворон в своих дутых пуховиках, сканировали проезжающих цепкими, хищными взглядами.
Я загнал «Тойоту» в ряд, где торговали резиной с рук. Багажник открылся с натужным скрипом — одно колесо так и подпирало крышку, не давая ей захлопнуться до конца всю дорогу.
— О, «Хаккапелита» семерка! — присвистнул мужик с красным, обветренным лицом, вынимая первое колесо. — Ну, давай глянем, батя, че ты там привез.
Слово «батя» резануло слух. Какой я тебе батя? Мы ровесники, может, я даже моложе, просто ты рожу на морозе пропил, а я за собой следил. Ну, до недавнего времени.
— Почти новые, — буркнул я, стараясь держаться уверенно. — Один сезон отходили. Шипы все на месте, протектор жирный. Брал за сорок, отдам за двадцать пять. Срочно деньги нужны.
Перекупщик хмыкнул, пнул покрышку носком сапога, провел грязным пальцем по протектору.
— Двадцать пять? Ты смеешься, командир? Резина 18-го года, уже дубовая. Шипов процентов тридцать нету. Диски штамповка, ржавые. Дам десятку за всё, и то из уважения к сединам.
— Какую десятку?! — я аж поперхнулся морозным воздухом. — Ты глаза разуй! Это «Нокиан», а не «Кама»! Надя... то есть, мы за неё...
Я осекся. Надя тогда полпремии своей отдала, чтобы мы эту резину купили. «Безопасность, Витя, это главное», — говорила она.
А теперь я стоял тут, на ветру, в мятой куртке, и торговал нашей безопасностью, как краденым.
— Ну, не хочешь — вези обратно, — равнодушно бросил перекупщик, отворачиваясь к следующей машине. — Сейчас не сезон покупать, сейчас сезон продавать. Спрос маленький.
Я посмотрел на часы. Десять утра. Ира проснется к одиннадцати. Она вчера весь вечер пилила меня, что у неё телефон глючит, камера мутная, и вообще «стыдно такой кирпич из сумки доставать». Если я приеду без денег — выходные будут испорчены. Снова надутые губы, снова «спина болит», снова отказ в доступе к телу.