- -
- 100%
- +
— Стой, — окликнул я мужика. — Давай пятнадцать. И по рукам.
Тот скривился, словно съел лимон, почесал щетину.
— Двенадцать. И ни копейкой больше.
— Тринадцать, — уперся я. — На бензин хоть накинь.
— Тринадцать так тринадцать. Грузи к нам в «Газель».
Через десять минут я стоял, сжимая в кармане хрустящие купюры. Две пятитысячные и три синие «тысячи».
Тринадцать тысяч рублей.
За комплект, который стоил сорок.
Меня душила жаба. Огромная, жирная жаба. Я понимал, что меня развели, как лоха, как мальчишку. Но тяжесть наличных в кармане немного притупляла это чувство.
«Ничего, — успокаивал я себя, садясь в остывшую машину. — Зато живые деньги. Прямо сейчас. Куплю Ирке подарок, вина хорошего, продуктов... Заживем».
О том, как я буду ездить по гололеду на летней лысой резине, я старался не думать. Я же профи, тридцать лет стажа. Аккуратно буду. Потихоньку.
***
Ира встретила меня в коридоре, завернутая в короткий шелковый халатик (мой подарок на первую неделю знакомства). Настроение у неё было боевое — видимо, выспалась.
— Ну что, добытчик? — она игриво чмокнула меня в щеку, сразу же протягивая руку к карману куртки. — Привез? Много дали?
Я гордо достал пачку денег.
— Вот. Тринадцать косарей. Плюс у меня на карте остатки аванса есть, тысяч семь. Итого двадцатка. Гуляем, малыш!
Улыбка сползла с лица Иры быстрее, чем тает снег на капоте.
— Двадцать? — переспросила она капризно. — Вить, ты угораешь? Что можно купить на двадцать тысяч? Чехол для телефона?
— Почему чехол? — я растерялся. — Можно нормальный смартфон взять. «Сяоми» там, или «Самсунг» какой-нибудь из простых. Они сейчас мощные...
— «Сяоми»?! — взвизгнула Ира, отшатываясь от меня, как от прокаженного. — Ты мне предлагаешь с китайским говном ходить? Витя, ты нормальный вообще? У Ленки с работы — тринадцатый Про Макс! У Светки — четырнадцатый! А я что, лысая? Я как лохушка с этим своим андроидом битым хожу, даже селфи нормальное не сделать!
— Ира, но Айфон стоит сотку! — я попытался воззвать к разуму. — У меня нет таких денег сейчас. Я и так резину продал, в долги влез...
— А мне плевать! — она топнула ножкой, и халатик распахнулся, но даже это зрелище сейчас не вызывало у меня прилива энтузиазма. — Ты обещал! Ты говорил: «Уйдешь ко мне — будешь как королева жить»! Это вот так королевы живут? В сраче, без утюга и с китайским телефоном?
Она плюхнулась на пуфик и картинно закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Ты меня не любишь... Ты на мне экономишь... Как на своей старухе экономил, так и на мне...
Вот оно. Запрещенный прием.
Слово «старуха» ударило по мне больнее, чем вчерашнее колесо по спине.
Я вспомнил Надю. Надя никогда не просила Айфоны. Надя ходила с моим старым телефоном, пока он совсем не умирал, и говорила: «Зачем тратиться, он же звонит».
Я считал это скупостью. Скукой.
А Ира... Ира хочет жить красиво. И я должен, обязан обеспечить ей эту жизнь. Иначе какой я мужик? Какой я «тигр»? Так, кот помойный.
— Не плачь, — я присел перед ней на корточки, морщась от боли в коленях. — Ира, ну не плачь. Придумаем что-нибудь.
— Что ты придумаешь? — всхлипнула она, глядя на меня мокрыми, размазанными глазами. — Опять резину продашь? У тебя больше нет резины, Витя. Ты гол как сокол.
Меня злость взяла.
— Я? Гол? Да я начальник смены! Я полжизни пахал! У меня... у меня возможности есть!
— Ну так покажи эти возможности! — она резко перестала плакать. — Докажи, что ты не балабол. Поехали в торговый центр. Сейчас.
***
Пока Ира красилась (этот процесс занимал час, не меньше), я вышел на балкон покурить.
Руки дрожали. Сигарета тлела в пальцах, но никотин не успокаивал.
Сто тысяч. Где взять сто тысяч?
Кредитки у меня были пустые, все деньги с них я снял и потратил в первые дни нашего «медового месяца» (рестораны, гостиница, пока Ира квартиру искала). Зарплата только через две недели, и та уже расписана на долги.
В голове мелькнула спасительная мысль.
Марина.
Дочка.
Я же ей дал пять тысяч во вторник. Помог молодой семье. Она тогда так смотрела... с благодарностью, хоть и смущалась матери. Она добрая девочка. И муж у неё, Костик, вроде при деньгах бывает, шабашит где-то.
Они должны понять. Я же отец. Я же не чужой.
Я затушил бычок о банку с окурками и набрал номер дочери.
Гудки шли долго. Я уже хотел сбросить, но тут она ответила.
— Алло.
Голос был сухой. Настороженный. Никакого «привет, папуля».
— Мариш, привет! — я постарался добавить в голос бодрости, того самого «тигриного» рыка, который с каждым днём становился всё тише. — Как дела? Как Лешка? Играет с роботом?
— Привет, пап. Играет. Сломал уже ногу роботу, правда. Китайский пластик, что ты хотел. Ты чего звонишь? Случилось что?
— Да нет, ничего страшного... — я замялся. Просить деньги у детей было стыдно. Надя всегда говорила: «Мы должны помогать, а не тянуть». Но Нади тут не было. Была Ира, которой нужен Айфон. — Слушай, Мариш, тут такое дело. Папке перехватиться надо. Тысяч тридцать. Или сорок. До зарплаты. Или на пару месяцев, я отдам, зуб даю! Вложение тут выгодное подвернулось, упускать нельзя.
В трубке повисла тишина. Слышно было, как на заднем плане шумит вода и хнычет внук.
— Вложение? — переспросила Марина ледяным тоном. — В новый телефон для твоей соски?
Я поперхнулся воздухом.
— Марина! Ты как с отцом разговариваешь? Какая соска? Ира — моя гражданская жена!
— Гражданская жена — это когда штамп в паспорте, пап. А это — любовница. И денег у меня нет.
— Как нет? — я начал закипать. — Я же вам дал! Пять тысяч! Вы же работаете, Костя твой...
— Пять тысяч мы потратили на коммуналку и памперсы. Костя без премии в этом месяце. И вообще, пап... Ты во вторник сказал: «Я дачу хочу продать, потому что Ире деньги нужны». А теперь у меня просишь?
— Так я не продал еще! Мать твоя уперлась рогом! — вырвалось у меня. — Марин, ну войди в положение. Мне очень надо. Я же для вас старался, дачу хотел продать, чтобы вам помочь...
— Вот когда продашь — тогда и поговорим, — отрезала она. — А сейчас извини. Мама сказала, ты теперь у нас самостоятельный мужчина. Раз на молодуху сил и денег хватает, значит, и на жизнь есть.
— Мама сказала?! — заорал я. — Ах вот оно что! Вы сговорились! Ты продала отца за мамины огурцы? Я тебе деньги давал, я к тебе с душой...
— Ты мне деньги давал, чтобы я молчала, пока ты нас грабишь, — тихо, но жестко сказала дочь. — Извини, Лешка плачет. Денег нет, папа. Крутись сам. Ты же «тигр».
Она бросила трубку.
Я стоял на холодном балконе, глядя на серый двор, заваленный снегом. Внутри все кипело от обиды.
Предательница.
Эх, сейчас бы ту заначку из "Советов мастера"... Десятка там лежала! Идиот, забыл про неё, когда вещи собирал, гордого из себя строил. А теперь всё, поезд ушел. Надька небось нашла и потратила уже. На маникюр свой или на хахаля.
Выросла, называется. Я её на плечах носил, я ей велосипед покупал, а она... «Мама сказала».
Ну и черт с вами. Со всеми. Я вам всем докажу. Я куплю этот чертов телефон, и Ира будет счастлива, и я буду счастлив, а вы сидите там в своем болоте и завидуйте!
***
Торговый центр «Плаза» встретил нас духотой, шумом и слепящим светом витрин.
Ира тянула меня за руку, как ледокол «Ленин» тянет баржу. Она сияла. Она уже предвкушала триумф.
Мы зашли в магазин электроники.
— Девушка! — Ира щелкнула пальцами, подзывая консультанта. — Нам нужен Айфон. Последний. Золотой. И чехол к нему, со стразами.
Молоденькая продавщица в фирменной жилетке метнула взгляд на меня, потом на Иру. В её глазах мелькнуло профессиональное понимание: «Папик и содержанка». Только вот папик выглядел так, будто сам не доедает.
— Конечно, пройдемте. Вот, четырнадцатый Про, двести пятьдесят шесть гигабайт. Сто двадцать тысяч рублей.
Сто двадцать.
У меня потемнело в глазах.
Это три моих зарплаты (после вычета кредитов и долгов). Это... это космос.
— Ириш... — я тронул её за локоть. — Малыш, ну сто двадцать... Это перебор. Смотри, вот рядом «Самсунг» стоит. Экран яркий, камеры три штуки. Шестьдесят тысяч. В два раза дешевле! И ничем не хуже, честное слово!
Ира повернулась ко мне. Её лицо, только что сиявшее, мгновенно пошло красными пятнами. Губы задрожали.
— «Самсунг»? — громко, на весь магазин спросила она. — Ты мне предлагаешь «Самсунг»? Ты меня совсем не уважаешь?
Люди начали оборачиваться. Какой-то парень с прыщами, выбирающий наушники, хихикнул.
— Тише, Ира, тише, — зашипел я. — Люди смотрят.
— Пусть смотрят! — её голос сорвался на визг. — Пусть видят, с каким жмотом я живу! Я тебе молодость отдаю, я тебе стираю, убираю (вранье!), а ты? Жалко для любимой женщины? Ты на мне экономишь, как на прислуге!
Опять. Опять этот аргумент.
Я чувствовал, как на меня смотрят. Продавщица — с вежливым презрением. Парень с наушниками — с насмешкой. Охранник у входа — со скукой.
Мне казалось, они все думают: «Старый дурак. Завел молодуху, а содержать не может. Позорище».
Стыд жег лицо. Мне хотелось провалиться сквозь этот кафельный пол.
Я не мог уйти. Если я сейчас уйду без телефона, Ира устроит мне такой ад, что ночевка на вокзале покажется раем. И она уйдет. Точно уйдет. К тому, кто купит.
— Оформляйте, — хрипло сказал я, доставая паспорт.
— В кредит? — оживилась продавщица. — У нас сейчас выгодное предложение, всего двадцать процентов годовых, страховка жизни, смс-информирование...
— В кредит, — махнул я рукой. — Пишите всё. Страховку, чехол, пленку наклеить... Гулять так гулять.
Ира тут же замолчала. Слезы высохли мгновенно, как по волшебству. Она повисла у меня на шее, обдав запахом сладких духов.
— Витенька! Ты лучший! Ты мой король! Я знала, что ты не жмот!
Я сидел на стульчике у кредитного специалиста, подписывал какие-то бумажки, не читая мелкий шрифт. Я продавал свое будущее спокойствие за кусок пластика и стекла.
Ежемесячный платеж — семь тысяч. На два года.
Плюс помощь дочери (она хоть и взрослая, но тянет ведь деньги). Плюс квартира, еда, бензин.
Мой бюджет не просто трещал по швам. Он лопнул с оглушительным треском.
***
Мы вышли из магазина через сорок минут.
Ира шла, уткнувшись в новую коробку. Она уже снимала пленку, что-то фотографировала, отправляла голосовые подружкам: «Да, прикинь, Витя подарил! Золотой! Ага, люблю его!».
Я шел рядом, чувствуя опустошение. В кармане лежали жалкие остатки денег от проданной резины — я внес их как первоначальный взнос, чтобы кредит вообще одобрили.
На карте оставалось рублей триста. И мелочь в кармане.
Мы проходили мимо фудкорта. Запахи жареного мяса, пиццы и азиатских специй ударили в нос. Мой гастритный желудок, который с утра видел только пустой чай, сжался в голодном спазме.
— Ой, Вить! — Ира остановилась у вывески «Планета Суши». — Пойдем посидим? Обмоем покупку! Я так роллов хочу, «Филадельфию», с угрем... Ммм!
Она смотрела на меня сияющими глазами. Она была счастлива. И она была уверена, что праздник продолжается.
Я сунул руку в карман. Нащупал там горсть монет.
Сет роллов стоит тысячи полторы. Минимум.
У меня не было этих денег. Физически не было. Даже если я выверну все карманы.
— Малыш... — я попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли (желудок резануло). — Давай дома? Устали же, народу тут тьма, шумно. Купим вина в «Красном и Белом», сыра... Романтику устроим.
Улыбка сползла с лица Иры.
— Дома? — протянула она разочарованно. — Опять дома? На этом диване вонючем? Ну Вить... Ты же только что был крутым, купил телефон. А теперь что, на суши денег нет?
В её взгляде снова появилось это мерзкое, оценивающее выражение. Как будто она взвешивала меня и понимала: легковат.
— Есть деньги, — соврал я. — Просто... голова болит. Давление, наверное. Шумно тут очень. Пойдем, а? Я тебе массаж сделаю.
Она закатила глаза.
— Ой, всё. Вечно ты кайф ломаешь. То спина, то голова, то давление. Ладно, пошли. Но такси ты оплачиваешь. Я с новым телефоном в маршрутке не поеду, меня там ограбят.
— Конечно, — кивнул я. — Такси — без проблем.
Я вызвал такси. «Эконом». Списались последние триста рублей с карты.
Мы ехали молча. Ира ковырялась в новом телефоне, настраивая фильтры для селфи. Я смотрел в окно на серый, грязный снег.
Я ехал на летней резине, с долгом в сто двадцать тысяч, с пустым желудком и пустой картой. Рядом сидела женщина, которая любила меня ровно до тех пор, пока касса звенела.
«Ничего, — думал я, пытаясь заглушить голос разума. — Зато она молодая. Зато красивая. Зато у меня теперь есть стимул зарабатывать. Я тигр. Я справлюсь».
В животе предательски заурчало.
— Вить, ну ты даешь, — брезгливо сморщилась Ира, не отрываясь от экрана. — Желудок лечи. Звуки как из канализации.
Я промолчал.
Глава 11 (Виктор)
от лица Виктора
Я проснулся от едкого дыма, который заполнил всю квартиру. Вскочил с дивана, думая — пожар.
Оказалось, нет. Это Ира решила приготовить завтрак. Она сунула кусок хлеба в старый тостер, который мы нашли на антресолях, поставила таймер на максимум и ушла красить ресницы.
— Ира! У нас тут всё горит! — заорал я, выдергивая вилку из розетки и вытряхивая дымящийся уголек в раковину.
— Ой, подумаешь, — донеслось из ванной. — Купи новый, этот барахло.
Я открыл окно. В квартиру ворвался ледяной воздух, смешанный с запахом гари.
Настроение, и без того паршивое после вчерашней кредитной эпопеи, упало ниже плинтуса.
Я посмотрел на Иру. Она вышла из ванной, благоухая духами и косметикой. На ней было новое шелковое платье (купленное вчера же, после телефона), обтягивающее все выпуклости. Она крутилась перед зеркалом, делая селфи.
— Как тебе? — спросила она, надув губки. — Мы же сегодня в кино идем, помнишь? И в кафе. Я столик заказала.
— Помню, — буркнул я, наливая себе растворимый кофе.
Желудок с утра снова бунтовал. Есть не хотелось, но надо было закинуть в топку хоть что-то, иначе до обеда я бы не дотянул.
Раньше, в воскресенье... В воскресенье Надя вставала в восемь. К девяти на столе уже стояла стопка румяных блинов со сметаной. Или сырники. Она говорила: «В выходной надо себя баловать».
А здесь — горелый тост и перспектива потратить последние деньги на суши и попкорн.
Я посмотрел на Иру, которая самозабвенно фотографировала свой маникюр на фоне нового телефона. Любви в этом взгляде было все меньше. Оставалось только упрямое желание доказать себе, что я не ошибся.
В этот момент мой старенький телефон, сиротливо лежавший на подоконнике, зазвонил.
На экране высветилось: «Мама».
Сердце екнуло. Мать звонила редко, только по делу. Обычно делами занималась Надя.
— Алло, мам, привет, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Привет, привет, — проскрипел в трубке властный, не терпящий возражений голос Зои Ивановны. — Где шляешься, сокол мой ясный? Я тебя с пятницы жду. У меня давление под двести, таблетки от сердца кончились. Совсем мать забыл, ирод?
— Мам, да я работаю, замотался...
— Работяга! — фыркнула она. — Знаю я твою работу, в розовой шубке. Короче, Витька. Бросай свои шашни, бери ноги в руки и дуй в аптеку. Я тебе список по СМС скину. Чтобы через час у меня был. И хлеба захвати, белого.
Она бросила трубку.
Я вздохнул. Поездка к матери — это всегда испытание. Это допросы, нотации и воспоминания о том, каким хорошим мальчиком я был в пять лет.
Ира оторвалась от телефона.
— Кто это? — спросила она с подозрением.
— Мама. Болеет. Лекарства просит привезти.
— Какая еще мама? — надула она губы. — Сегодня? В воскресенье? Мы же в кино собирались, Вить! Я платье новое надела, смотри!
— Ира, это мама. Она старый человек, у неё давление.
— И что? — она встала, уперев руки в бока. Платье натянулось, подчеркивая каждый изгиб. — Ты что, променяешь меня, свою любимую женщину, на старую каргу? Я не собираюсь тратить свой единственный выходной на твою престарелую родню!
— Ира, я же не прошу тебя ехать! — начал закипать я. — Я сам съезжу. Быстро. Туда и обратно.
— Нет! — топнула она ножкой. — Никуда ты не поедешь! Или я, или твоя мамаша! Я с тобой к ней все равно не пойду, там нафталином за километр несет и коврами этими дурацкими! Фу!
— Да никто тебя и не зовет! — сорвался я. — Сиди здесь! Я съезжу и вернусь! Это мой долг!
— Долг у тебя теперь один — передо мной! — взвизгнула она. — Я ради тебя...
Я не стал дослушивать, что она там «ради меня». Схватил куртку, ключи и выскочил из квартиры. В спину мне летело что-то про «козла неблагодарного» и «все мужики одинаковые».
Хлопнув дверью, я на секунду прислонился к ней лбом.
Господи, за что? Я хотел праздника. А получил вечный скандал.
***
Пока я ехал в аптеку, а потом к матери на другой конец города, злость потихоньку улеглась, сменившись глухой тоской.
Я злился на всех. На мать, которая вечно лезет не в свое дело. На Иру, которая оказалась эгоисткой. На дочь, которая предала.
Но больше всего я злился на Надю.
Да, именно на нее.
Это она меня разбаловала. Это она приучила меня к тому, что все проблемы с моей родней решаются без моего участия. Она сама звонила матери, сама ездила к ней с продуктами, сама сидела с ней, когда та болела. Я был освобожден от этой повинности. Я был «добытчиком», который устает на работе.
А теперь я должен был делать всё сам. И это бесило.
В аптеке я столкнулся с новой реальностью. Лекарства из маминого списка стоили, как крыло от самолета. Я повертел в руках коробочки. «Конкор», «Кардиомагнил», «Престариум»... На все про все выходило тысячи три. У меня наличкой было от силы полторы - нашел мятые купюры в бардачке, а так бы вообще на нуле был.
— Девушка, а есть что-нибудь подешевле? — спросил я, краснея, у молоденькой фармацевтки. — Аналоги, российские.
Она посмотрела на меня с сочувствием.
— Есть, конечно. Но врач что прописал? Пожилому человеку лучше не экспериментировать.
— Ничего, поэкспериментируем, — буркнул я. — Давайте аналоги.
Сэкономив, но чувствуя себя последним негодяем, я поехал дальше.
***
Дверь мне открыла сама Зоя Ивановна.
Седая, сухая, как вобла, старушка, одетая в старый, но идеально чистый фланелевый халат. От нее пахло валокордином и чем-то неуловимо родным.
— Явился, блудный сын, — проскрипела она вместо приветствия. — Не заблудился? А я уж думала, твоя эта... фифа размалеванная, тебя на цепь посадила, к батарее приковала.
Она пропустила меня в квартиру.
Я переступил порог и замер.
В нос ударил густой, дурманящий запах. Запах, который я не чувствовал уже целую вечность.
Пахло свежеиспеченными пирогами с капустой.
Пахло чистотой. Той самой, Надиной, когда в воздухе витает аромат свежевыстиранного белья и лимонной полироли для мебели.
Я невольно сравнил это с запахом в квартире Иры — смесью пыли, вейпа и вчерашнего перегара. Сравнение было не в пользу «новой жизни».
— Проходи, разувайся, — скомандовала мать. — И где твоя... пассия? Побоялась свекрови на глаза показаться? Правильно сделала. Я бы её веником согнала, козу драную.
Я молча прошел на кухню, поставив на стол пакет с лекарствами и хлеб.
Кухня у матери была маленькая, советская. Старый гарнитур, клеенка на столе. Но всё блестело. Кастрюльки начищены до зеркального блеска, полотенчики висят ровными рядами, на подоконнике — герань.
Царство порядка. Царство Нади. Я знал, что это её рук дело.
Мать взяла пакет, заглянула внут'рь.
— Это что? — она достала коробочку с дешевым аналогом. — «Бисопролол»? Я тебе что просила? «Конкор»! Витя, ты на матери экономишь? На гроб мне копишь?
— Мам, это то же самое, действующее вещество одно! — начал оправдываться я. — Просто производитель наш, дешевле...
— Знаю я вашего производителя! — отрезала она. — От него у меня изжога! Ну ладно, проехали. С паршивой овцы... Садись. Есть будешь.
Она достала из духовки противень.
На нем, румяные, пышные, лежали пироги. Один к одному. С пылу, с жару. От них шел пар, от которого у меня свело голодный желудок.
— Ты... ты сама пекла, мам? — недоверчиво спросил я. — С твоим-то артритом?
Мать хмыкнула, ставя передо мной большую тарелку с тремя пирогами и чашку с чаем.
— Я? Щас! Разбежалась горбатиться на такого сына. Надька заходила. Утром.
Я поперхнулся чаем.
— Надя? — переспросил я. — Зачем?
— Как «зачем»? — мать села напротив, подперев щеку кулаком и глядя на меня своими выцветшими, но острыми, как иголки, глазами. — Проведать. Продуктов привезла полную сумку. Прибралась у меня, пыль вытерла. Говорит: «Вам, Зоя Ивановна, нельзя тяжелое поднимать». А потом тесто завела, пирогов напекла. Говорит: «Витя к вам, наверное, заедет. Покормите его. Он вечно голодный, а там, поди, кормить-то некому».
Я сидел с пирогом в руке и чувствовал, как краска заливает мне шею.
Я давился этим пирогом. Он был божественно вкусным — мягкое тесто, сочная капустная начинка. Таким, как я любил. Таким, как пекла Надя.
Она знала, что я приеду. Она позаботилась обо мне. Даже после всего, что я сделал. Она оставила мне еду, как бездомной собаке оставляют миску у порога.
— Золото, а не баба, — продолжала мать, рубя словами, как топором. — Я тебе всю жизнь говорила. А ты что, дурак старый? Променял жену, хозяйку, на подстилку крашеную!
— Мама, перестань! Ира — не подстилка! — попытался я возразить, но голос звучал слабо.
— А кто она? — прищурилась мать. — Та, что мужика из семьи увела? Та, что на все готовое пришла? Я с отцом твоим, царствие небесное, с ложки начинала, в коммуналке. А эта что? Квартиру твою делит, дачу требует! Дочка мне звонила, Марина. Плакала. Говорит, ты её за пять тысяч совести лишил, заставил против матери пойти. Стыд-то какой, Витя!
Я молча жевал. Пирог застревал в горле.
— Посмотри на себя! — не унималась Зоя Ивановна. — Ты на кого похож стал? Худой, зеленый, как будто из тюрьмы вышел. Рубашка мятая, под глазами синяки. Надька за тобой как за ребенком ухаживала. Ты при ней лоснился, как кот на сметане! Чистенький, сытый, довольный. А сейчас что?
— Нормально всё у меня, — упрямо буркнул я. — Новая жизнь.
— Новая жизнь у тебя будет, когда на тот свет отправишься! — отрезала мать. — А сейчас у тебя — дурь в голове. Опомнись, Витька, пока не поздно. Приползешь ведь к ней. Обязательно приползешь. Только она тебя, может, и не примет уже. Говорят, за ней мужик какой-то ухаживать начал. Врач. Из поликлиники её. Вдовец, приличный. Не то что ты, кобель престарелый.
— Какой еще врач?! — я чуть не подавился. — Врет она всё! Кому она нужна?
— Увидишь, — загадочно сказала мать. — Такая женщина одна не останется. Это не твоя Ирка-пустышка.
Я не выдержал.
Доел третий пирог, залпом допил чай.
— Ладно, мам, я пойду. Дела.
— Куда ты поскакал? — крикнула она мне в спину. — Я тебе с собой заверну!
— Не надо! — я уже обувался в коридоре. Мне нужно было бежать. Бежать из этого царства уюта, порядка и укоризны.
— Скажи спасибо Надьке за пироги! — донеслось из кухни. — И передай ей, что мать у тебя не дура, всё видит! И если ты её до слез доведешь, квартиру я на нашего кота Ваську перепишу, а не на тебя! Слышишь?
— Слышу, — бросил я, захлопывая за собой дверь.
Я сбежал вниз по лестнице, как будто за мной гнались.
Сел в машину.
В салоне все еще витал едва уловимый, но стойкий запах Надиных духов «Climat» после поездки в гараж. А теперь к нему добавился запах капустных пирогов, который, казалось, исходил от моей одежды.
Я сидел, вцепившись в руль.
Меня трясло.
Мать права. Во всем права.
Надя — золото. Ирка — пустышка. А я — дурак.
Но признать это — означало расписаться в собственном поражении. Вернуться к Наде сейчас — это приползти побитым псом. Я не мог. Гордость не позволяла.
И этот врач... Какой еще, к черту, врач? Неужели правда?
Ревность, злая и холодная, как змея, шевельнулась где-то внутри.
«Моя Надя. И какой-то врач?».
Да я его...
Я разозлился. Разозлился на Надю еще больше. За то, что она такая правильная. За то, что она такая хорошая. За то, что она «покупает» мою мать пирогами и заставляет меня чувствовать себя ничтожеством.