- -
- 100%
- +
И я сидела. Я создавала ему идеальный, непробиваемый тыл, наивно полагая, что мы - партнеры. Что мой каторжный ежедневный труд у горячей печи, в теплицах с помидорами и на сыроварне равноценен его зарплате.
Но вчерашний ночной звонок сыновьям расставил все по местам с жестокостью падающей гильотины. Мои мальчики оказались блестящими, абсолютно циничными счетоводами. Они мгновенно оценили ситуацию на рынке семейных отношений и списали меня в утиль. В их мире, слепленном по образу и подобию отца, уважения заслуживает только тот, у кого в руках финансовый вентиль и нужные печати на документах. А мать без собственных денег и связей - это просто неликвидный актив. Удобная, бесплатная обслуга, которая вдруг взбунтовалась на старости лет и портит всем бизнес-планы.
Воздух на пахнущей сушеной мелиссой кухне вдруг стал слишком тяжелым, словно перед грозой. Пугающий минус на экране калькулятора начал визуально расти, заполняя собой пространство до самого потолка.
Липкий, первобытный страх нищеты подобрался к горлу. Страх замерзнуть грядущей зимой в ледяном доме, не имея возможности купить дрова. Страх стать посмешищем для соседей. Сердце забилось где-то в районе ключиц, пальцы предательски заледенели. Мне показалось, что я забыла, как дышать.
Женщины в слезливых романах в такие моменты картинно сползают по стеночке и красиво рыдают, обхватив колени дрожащими руками. Но я была слишком стара для подобных театральных жестов. К тому же у меня отвратительно ныло правое колено на перемену погоды, и подниматься потом с жесткого кафельного пола было бы унизительно сложно.
Паника - это просто сбой в системе. Ментальный хаос. А любой хаос лечится исключительно монотонным физическим трудом и стерильным порядком.
Я резко отодвинула стул, подошла к стене и сняла с крючка свой рабочий холщовый фартук. Накинула его поверх колючего свитера, завязала тесемки на талии. Откинула плотный половичок носком домашней тапки. Ухватилась за холодное кованое кольцо массивного дубового люка и с силой потянула на себя.
Глухой скрип железных петель сработал как спасительный тумблер.
Я спустилась по крутым ступеням в свое личное подземелье. В место, куда Михаилу вход был исторически закрыт. Из-за больных коленей и барских замашек он никогда сюда не спускался. Просто кричал с веранды: «Верка, тащи свою плесень, Петрович пришел!», уверенный, что я немедленно метнусь исполнять заказ.
Резкая смена температуры и запахов мгновенно прочистила гудящую голову. Здесь, на глубине трех метров, царил вечный полумрак. Температура всегда держалась на строгой отметке в тринадцать градусов. Воздух был поразительно плотным, почти осязаемым на вкус. Он пах влажной землей, крупной морской солью и той самой специфической, терпкой ноткой благородной пенициллиновой плесени, которую никогда не спутаешь с запахом испорченных продуктов.
Это был запах медленного, правильного созидания. Запах истинной алхимии.
Я нащупала выключатель. Теплый свет тусклой лампочки выхватил из темноты бесконечные ряды широких стеллажей из неструганного дуба.
Мои сыры. Моя молчаливая, преданная армия, которая никогда не предаст.
Дыхание окончательно выровнялось. Я подошла к металлическому столику в углу, взяла отрез чистой льняной ткани и смочила его в слабом соляном растворе. Начался мой ежедневный ритуал заземления - аффинаж, искусство ухода за зреющим сыром.
Я бережно взяла с верхней полки молодую качотту. Провела влажной тканью по ее бледно-желтым бокам. Сыр под пальцами был упругим, живым. Затем перешла к нижним полкам, где зрели тяжелые пятикилограммовые головки, сваренные по старинной альпийской рецептуре грюйера. Их плотная, шершавая коричневатая корочка приятно холодила ладони.
Я методично обтирала сыры, переворачивала их тяжелые тела, сверяла показатели влажности на электронном гигрометре и думала о том, насколько же проще, чище и честнее устроен этот микромир.
Молочнокислые бактерии и сычужные ферменты не умеют врать. Они не дают пустых обещаний вечной любви, не изменяют с двадцативосьмилетними аспирантками на служебном кордоне и не упрекают тебя куском хлеба. Если ты вложила в них правильную заботу, соблюла сложную температурную технологию и отдала им свое время - они ответят идеальным вкусом. Это был абсолютно справедливый, предсказуемый обмен. Обмен, которого я так и не дождалась за сорок лет собственного брака.
На средней полке лежал небольшой пробный цилиндр полутвердого сыра с семенами дикого пажитника. Он зрел в прохладной тишине подвала уже четыре месяца. Я взяла острый профессиональный нож-струну и аккуратно, с легким нажимом отрезала тонкий, почти полупрозрачный ломтик.
Положила его на язык и на секунду закрыла глаза.
Вкус раскрывался постепенно, словно сложный музыкальный аккорд. Сначала сливочная обволакивающая плотность утреннего коровьего молока, которое я всегда покупала у своей боевой подруги Вари Ломовой. Затем легкая, элегантная терпкость и, наконец, яркое, щекочущее рецепторы пряно-ореховое послевкусие пажитника. Идеальный баланс. Настоящая гастрономическая магия, рожденная из простого деревенского сырья и моего бесконечного терпения.
В памяти вдруг непрошено всплыла вчерашняя, выжегшая сетчатку картина: бревенчатые стены охотничьего домика, чужие белые городские кроссовки в углу и кусок дешевого, резинового магазинного бри на грубом столе, которым муж закусывал вино в компании своей эко-девочки.
Миша годами называл мою сыроварню безобидной бабской дурью. Он жевал мой лучший, выстраданный бессонными ночами сыр, не чувствуя ни нот, ни сложной текстуры, словно это был обычный плавленый кусок пластика из придорожного сельпо.
Я резко открыла глаза. В голове вдруг стало пронзительно ясно, словно кто-то вымыл пыльное окно до скрипа.
Я посмотрела на дубовые стеллажи. На них лежали десятки тугих головок. Золотистые, пепельно-серые, покрытые деликатным белым пушком камамберы в индивидуальных дышащих контейнерах. Выдержанные твердые сорта, запеленутые в бандаж.
Я смотрела на них уже не заплаканными глазами брошенной домохозяйки. Я смотрела на них цепким, холодным взглядом профессионального аудитора, который наконец-то нашел неучтенную прибыль.
Здесь лежали не бесплатные закуски для неблагодарных мужчин. Здесь, в этом прохладном полумраке, хранились тысячи часов моего уникального труда. Здесь лежали десятки килограммов премиального крафтового продукта, за который городские гурманы и рестораны готовы отдавать очень серьезные деньги. Я читала об этом в интернете, просто никогда не примеряла эти возможности на себя.
Тот пугающий минус на кухонном калькуляторе больше не имел надо мной абсолютной власти. Да, у меня не было отцовских связей в администрации лесхоза, не было служебной машины и влиятельных друзей для тендеров.
Но у меня были мои две руки, идеальные рецепты и мой полный погреб.
Я положила нож-струну на металлическую столешницу, поправила на груди фартук и решительно поднялась по скрипучим ступеням обратно на залитую утренним солнцем кухню.
Остывший кофе в турке, который я сварила час назад, мне больше был не нужен. Никакой внешний допинг не мог сравниться с тем адреналином, что сейчас гулял по моим венам. Сердце билось ровно, сильно и невероятно молодо.
Я села за стол, придвинула к себе раскрытую тетрадь и взяла синюю ручку. Одним резким, твердым, рвущим бумагу движением я перечеркнула крест-накрест ту пугающую цифру с минусом.
Затем перевернула страницу на чистый лист. И вывела в самом верху ровными печатными буквами новый заголовок: «Инвентаризация основных средств».
Я начала методично переписывать сорта, сроки выдержки и примерный вес своих сыров. Бесплатная благотворительная столовая закрылась окончательно. Пришло время выставлять счета.
Глава 6. Хозяин положения (Михаил)
от лица Михаила
- Тяжелое животное мясо забивает нижние чакры, Мишунь. Оно наглухо блокирует денежные потоки, заземляет ауру и питает твою токсичную маскулинность. Нам нужно срочно очистить твой организм от вибраций векового страдания.
Голос Инги звенел сладким, елейным колокольчиком. Она стояла у крошечного, колченогого разделочного стола в коротком изумрудном шелковом халатике, едва прикрывающем ее идеальные упругие бедра, и с искренним энтузиазмом давила на кнопку ревущего стационарного блендера.
Я сидел посреди чужой, отвратительно холодной кухни на уродливом табурете, нелепо склеенном из плотного переработанного картона. Инга с огромной гордостью заявила мне на прошлой неделе, что сняла эту продуваемую всеми ветрами развалюху на окраине Заповедного Лога ради «поиска вдохновения и слияния с природой». Для ее столичных подписчиков в социальных сетях этот гнилой сруб был аутентичным ретритом. А для меня прошлой ночью он стал единственным местом, куда я смог приползти после того, как родная жена повесила амбарный замок на мои собственные ворота.
Вчерашний день вообще выдался похожим на изощренную пытку. Сначала мне пришлось краснеть перед подчиненными, вызывая по рации патрульный УАЗик, чтобы эвакуировать перепуганную Ингу с дальнего кордона. Потом я полночи трясся на попутном лесовозе, месил грязь сапогами, получил в лицо облако едкой полынной пыли от Верки и, в довершение всего, отмывал эту горечь здесь, в ледяной воде из ржавого рукомойника.
Моя спина, десятилетиями привыкшая к добротному, в меру жесткому ортопедическому матрасу, горела ровным, саднящим огнем после ночевки на тонком напольном футоне.
Блендер наконец заткнулся. Инга торжественно водрузила передо мной высокий стеклянный стакан.
Внутри плескалась густая, подозрительно пузырящаяся зелено-бурая жижа. Она пахла болотной тиной, лежалым шпинатом и чем-то неуловимо похожим на сухой рыбий корм, которым мой дед когда-то прикармливал карасей.
- Пей до дна, мой лесной волк, - Инга нежно провела прохладными пальцами с безупречным оливковым маникюром по моей небритой щеке. - Это чистая спирулина, ферментированный сельдерей и толченые семена чиа. Твоя бывшая годами кормила тебя пищевым мусором. Нам предстоит долгий детокс.
Мой желудок предательски сжался. Последние сорок лет ровно в восемь утра он привык получать огромную скворчащую глазунью с толстыми ломтями бекона, пару румяных сырников с домашней деревенской сметаной и пузатую кружку обжигающего сладкого черного чая. Я посмотрел на зеленый мутный кисель. Потом перевел взгляд на гладкую, без единой морщинки, шею Инги.
Я мужик. Главный лесничий, гроза браконьеров. Я могу сожрать кусок сырой медвежатины, если того потребуют обстоятельства. Я не позволю какой-то траве сломить меня.
Я растянул сухие губы в снисходительной улыбке альфа-самца, взял холодный стакан и сделал сразу огромный глоток. Вкус оказался в сто раз хуже запаха. Словно я сжевал охапку сырой газонной травы пополам с торфом. Мелкие склизкие семечки царапали горло, но я заставил себя проглотить это адское варево, даже не поморщившись. Спорить с молодой любовницей из-за еды означало признать свою старческую слабость.
- Отличная вещь, милая, - прохрипел я, стараясь дышать исключительно ртом. - Прямо чувствую, как эти твои... чакры настежь раскрываются.
Инга радостно захлопала в ладоши и упорхнула в крошечную ванную, бросив на ходу, что ей нужно срочно сделать массаж лица специальным кварцевым скребком, иначе от местной воды у нее нарушится лимфоток.
Как только хлипкая дверь за ней закрылась, я с отвращением отодвинул стакан на самый край стола.
Я похлопал по карманам своей флисовой куртки, висящей на стуле, нащупал смятую пачку сигарет и, тяжело опираясь обеими руками на столешницу, поднялся. Ступни мгновенно прострелило острой болью. Вчерашний ночной марш-бросок в отсыревших тяжелых берцах стер мне ноги в кровяные мозоли.
Выйдя на подгнившее, покосившееся крылечко, я поежился от колючего утреннего холода. Инга строго запрещала курить в доме, заявляя, что дым безвозвратно разрушает ее тонкие настройки на вселенную. Я чиркнул зажигалкой, жадно затянулся горьким дымом и вытащил телефон.
Ни одного пропущенного звонка от жены. Ни одного сообщения с мольбами о прощении. Глухая пустота.
Я зло усмехнулся. Гордая, значит. Я нашел в контактах номер старшего сына и нажал вызов. Мне нужно было убедиться, что мой тыл надежно прикрыт.
Женька ответил почти сразу. Голос у него был бодрый, собранный, деловой - настоящий директор фирмы, моя порода и моя суровая школа.
- Здорово, сын. Слушай, тут такое дело... - начал я, собираясь обрисовать ему вчерашний бабий бунт матери с замками на воротах.
- Я в курсе, пап. Доброе утро, - Женька раздраженно цокнул языком, явно перекладывая какие-то документы на столе. - Звонила она мне ночью. Разбудила нас с Аленой. Истерику закатила про развод и про то, что ты на кордоне девчонку завел.
- И что ты? - я напрягся, стряхивая пепел на влажные доски крыльца.
- А что я? Я ей все популярно и жестко объяснил. Сказал, что она позорит нашу семью своими дикими выходками. У меня на носу подписание жирного муниципального тендера на лесозаготовку, мне твое влияние в районе нужно как воздух. А она спектакли устраивает, мусорные мешки на обочину кидает. Артуру она тоже звонила, тот ей вообще прямо в лоб сказал, что если она имущество начнет делить, ты ему на первый взнос за студию ни копейки не дашь.
- Понял тебя, Евгений, - я медленно выдохнул дым, чувствуя, как внутри разливается очень приятное, теплое и сытое чувство абсолютного контроля над ситуацией.
Моя семья была на моей стороне. Сыновья, в которых я вложил столько связей, нервов и денег, четко и прагматично понимали, кто в районе реальный хозяин и от чьего административного ресурса зависит их комфорт. Бабы существа нестабильные, им физиологически положено иногда психовать. А настоящие мужики мыслят исключительно категориями выгоды.
- Пап, ты только это... - Женька замялся на секунду, понизив голос. - Ты давай там свои дела решай побыстрее и возвращайся домой. Мне на следующей неделе твоя личная печать лесничего на поручительстве нужна будет. Да и Алена нервничает из-за этих деревенских скандалов, ей статус важен. Снимите замок, пусть мать успокоится.
- Не учи отца жить, сын, - жестко и веско отрезал я, мгновенно включая свой командирский тон. - С матерью я сам разберусь. Дай ей пару дней посидеть в холодном одиночестве, сама прибежит ключи от ворот отдавать. Давай, работай.
Я сбросил вызов и сунул телефон обратно во внутренний карман куртки.
Тяжело облокотившись на перила, я посмотрел поверх верхушек вековых сосен. Там, за густой лесополосой, стоял мой дом. Моя неприступная крепость, в которой сейчас забаррикадировалась взбунтовавшаяся домработница.
В голове сам собой включился привычный, безотказный калькулятор. Я всю жизнь единолично распоряжался семейным бюджетом и до копейки знал стоимость каждого забитого гвоздя. А теперь давай займемся математикой, дорогая моя Верочка.
Пенсия у нее курам на смех. Смешная подачка государственного счетовода. Наш огромный бревенчатый дом жрет дрова зимой так, словно внутри работает мартеновская печь. Раньше я просто делал один короткий звонок Петровичу, и мне привозили отборный березовый кругляк по служебной квоте. Даром. Теперь, если Вера сунется заказывать дрова к местным частникам, с нее сдерут тридцать тысяч за одну лесовозную телегу. А машин на зиму нужно минимум три.
Дальше электричество. Ее фанатичное хобби. Этот огромный подвал с вонючими сырами, где мощная промышленная вытяжка молотит без остановки, а увлажнители гудят круглые сутки. Счет за свет в прошлом месяце пришел такой, что у обычного сельского пенсионера глаза бы на лоб полезли. Я оплатил его не глядя, просто кинул ей свою банковскую карту. Сможет ли она потянуть такие суммы сама? Черта с два.
Откачка огромного септика - пятерка вынь да положь каждый месяц. Налоги. А еще нужно что-то жрать каждый день. Не свои плесневелые сыры грызть, а покупать нормальные продукты, за которые в сельпо у болтливой Светки Сергеевой нужно отдавать живые наличные.
Бухгалтерская математика категорически не сходилась. У Веры просто физически не было ресурсов, чтобы выжить в этом прожорливом доме без моих вливаний.
Она десятилетиями сидела за моей широкой спиной, спокойно варила варенье и наивно верила, что продукты магическим образом появляются в холодильнике, а все квитанции оплачиваются святым духом. Вчерашний бунт с замками - это просто секундная вспышка. Она увидела меня в постели с красивой, упругой девочкой, и в ней взыграла лютая ревность. По-женски обидно, понимаю. Но против суровых законов экономики не попрешь.
Прямо сейчас она наверняка сидит за дубовым столом на нашей большой кухне, в старом растянутом свитере, смотрит в пустой кошелек и нервно кусает губы. Считает оставшиеся до конца месяца копейки. И с ужасом понимает, что своими руками спилила толстый сук, на котором так тепло сидела сорок лет.
Я метким щелчком отправил окурок прямо в поседевшую от первого инея траву.
Мне даже не нужно было ничего предпринимать. Не нужно ехать ломиться в ворота или унизительно ругаться с ней на потеху соседям. Банальный страх нищеты и грядущий холод - это самые безотказные воспитатели для таких наивных женщин.
Даю ей ровно три дня.
Максимум через трое суток дурь из седой головы выветрится. Она сама снимет амбарный замок с калитки. Сама позвонит мне, глотая злые слезы, и будет умолять вернуться. А я еще крепко подумаю, прощать ли ее по первому зову, или дать помучиться подольше, наслаждаясь своей свободой и гладкой кожей Инги.
Дверь за моей спиной тихо скрипнула. На порог выпорхнула Инга. От нее на километр разило каким-то едким травяным маслом, идеальное лицо блестело.
- Мишунь, - она капризно надула пухлые губки, поежившись от холода. - У меня тут на карточке экологичный лимит заканчивается. Мне нужно срочно оплатить продвинутый курс медитаций в онлайн-ашраме. Ты же переведешь своей девочке немножко энергии благодарности за вчерашнюю ночь?
- Конечно, птичка моя, - я покровительственно улыбнулся, доставая из куртки толстый кожаный бумажник. - Любые капризы.
Я перевел ей нужную сумму на телефон, чувствуя себя всесильным римским императором. Пусть Вера сидит в своем пустом доме и грызет локти. Я хозяин своей жизни, и я могу позволить себе всё.
Глава 7. Катастрофа с барбекю
Ничто так не оскорбляет обоняние женщины, умеющей с закрытыми глазами отличать десятки оттенков благородной сырной плесени, как дешевый химический розжиг для костра.
Я стояла посреди своего двора в старой стеганой жилетке, надетой поверх того самого колючего шерстяного свитера, и ожесточенно драла металлической щеткой дно сорокаметрового алюминиевого бидона для молока. Монотонный, выматывающий физический труд всегда был моим лучшим лекарем. Вчера ночью собственные сыновья выставили мне счет за мою же материнскую любовь, и сегодня мне жизненно необходимо было стереть руки до жестких мозолей. Только так можно было не позволить липкому чувству вины и обиды пробраться в голову.
Воздух сентябрьского вечера был хрустальным. Он пах хвоей, влажной землей и близкими заморозками.
И вдруг в эту идеальную таежную симфонию грубо, по-хамски вторгся удушливый запах паленого парафина и плавящегося пластика.
Я замерла, опустив мокрую щетку. Над соседним участком, который принадлежал покойным старикам Степановым и пустовал последние пять лет, поднимался густой, маслянисто-черный столб дыма.
Рефлекс сельского жителя сработал мгновенно, опередив любые мысли. Пожар в деревянном поселке - это всегда общая беда, которая не разбирает, где чья территория. Я бросила бидон на траву, в три шага преодолела расстояние до сарая, сорвала с пожарного щита тяжеленное красное конусное ведро, доверху набитое песком, и побежала.
Тратить время на отпирание своего амбарного замка на калитке было безумием. Мои старые резиновые галоши скользили по влажной траве. Я напролом бросилась сквозь густые, колючие заросли ничейной одичавшей малины, разделявшие наши участки, готовая кричать, тушить и спасать.
Но пожара не было.
Посреди заросшего по пояс бурьяном чужого двора нелепо возвышался огромный, сверкающий хромом и круглыми термометрами угольный гриль. Он выглядел здесь так же уместно, как космический луноход на картофельном поле.
А возле этого чуда враждебной техники стоял мужчина. Ему было около шестидесяти. Благородная, ровная седина, правильные черты лица и безупречный, явно невероятно дорогой светло-серый кашемировый свитер. Точнее, свитер был безупречным еще минут десять назад. Сейчас его украшали жирные черные пятна сажи.
Мужчина отчаянно кашлял, тер слезящиеся глаза рукавом и с маниакальным, чисто городским упрямством продолжал поливать из пластиковой бутылки абсолютно сырые, покрытые зеленым таежным мхом березовые поленья, сложенные в недрах гриля.
- Вы пытаетесь вызвать сатану, или просто решили совершить изощренное самоубийство через отравление угарным газом на свежем воздухе? - громко и максимально сухо поинтересовалась я, со стуком опуская тяжелое ведро с песком прямо в крапиву.
Мужчина вздрогнул так сильно, что едва не выронил ядовитую бутылку в огонь. Он резко обернулся. Глаза у него были красные от едкого дыма, а поперек лба теперь красовалась выразительная сажная полоса.
Я внутренне сжалась, приготовившись к отпору. Сорок лет жизни с главным лесничим приучили меня к тому, что любой мужчина, пойманный на бытовой некомпетентности, немедленно взрывается агрессией. Мой Миша бы уже орал на весь Заповедный Лог, чтобы я шла на свою кухню варить щи и не лезла в суровые мужские дела с огнем.
Но незнакомец повел себя совершенно иначе. Он опустил бутылку, устало растер переносицу, размазывая сажу еще сильнее, и тяжело выдохнул.
- Сдаюсь, - хрипло ответил он. В его баритоне не было ни капли высокомерия, только бездонная человеческая усталость. - Я безоговорочно капитулирую перед силами природы. Добрый вечер. Я ваш новый сосед, Олег Святов. Купил этот участок неделю назад, чтобы сбежать от московских пробок и наслаждаться экологией. Но, видимо, экология решила убить меня первой.
Я хмыкнула, шагнула к грилю и без лишних церемоний выхватила у него из рук бутылку с розжигом.
- Экология тут ни при чем, Олег. А вот физика и здравый смысл явно вышли из чата, как любит говорить мой младший сын, - я решительно отодвинула соседа плечом в сторону. - Этим химозным ядом вы мясо не разожжете, а только отравите до состояния несъедобной резиновой подошвы. Дрова сырые, они лежали на земле под дождем.
Я откинула крышку гриля, достала кусок плотного картона и одним выверенным движением смахнула дымящиеся, вонючие поленья прямо в высокую траву. Затем подошла к покосившемуся соседскому сараю. Под старым, прогнившим деревянным навесом было сухо. Мои пальцы, привыкшие чувствовать малейшие нюансы влажности в сырном зерне, безошибочно нащупали сухую бересту и тонкие, звонкие еловые щепки.
Вернувшись к грилю, я методично, не тратя ни единого лишнего движения, выстроила правильный шалашик из щепы. Положила в самый центр кудрявую бересту. Чиркнула длинной охотничьей спичкой.
Огонь занялся мгновенно. С веселым, сухим треском он побежал по дереву вверх, набирая силу. Удушливая химическая вонь начала быстро отступать, сменяясь густым, теплым, сладковатым ароматом правильного древесного дыма.
Я отряхнула ладони друг о друга и повернулась к соседу.
Олег Святов стоял, прислонившись спиной к корявому стволу старой яблони, и молча наблюдал за мной. Я спиной чувствовала его внимательный взгляд. Но это был не тот привычный, снисходительный взгляд хозяина, оценивающего работу своей бесплатной прислуги. Он смотрел на мои руки так, словно я только что на его глазах ювелирно разминировала сложную бомбу. С искренним, почти профессиональным уважением.
- Если бы не вы, я бы сегодня жевал сырую говядину со вкусом бензина, - произнес он, глядя на ровное, чистое пламя. - Спасибо вам. Спасителей принято угощать ужином, но мясо еще не готово. Позволите предложить вам хотя бы кофе?
Мне нужно было возвращаться к своим бидонам. Мне нужно было продолжать строить глухую стену между собой и прошлым. Но в глазах этого седого, одетого в испорченный дорогой кашемир горожанина было столько искренней растерянности перед простым деревенским бытом, что я коротко кивнула.
- Кофе не помешает. Я Вера. Вера Спицына.
Олег скрылся в темных сенях своего разваливающегося дома и вернулся через пару минут. В руках он осторожно нес две разномастные, надколотые по краям фаянсовые кружки. Над ними поднимался жидкий, сиротливый парок.
Мы сели прямо на толстое, поваленное ветром бревно у забора. Я обхватила кружку озябшими пальцами и сделала первый глоток.
Мои вкусовые рецепторы буквально взвыли от ужаса. Это был самый дешевый, давно выдохшийся растворимый сублимат. На вкус он напоминал пережженную землю, смешанную с картонной пылью и легкой ноткой ржавой воды из старых труб. Идеальный контраст для женщины, которая в собственном подвале бережно хранит элитные закваски и ферментирует дикие травы.