- -
- 100%
- +
Амнистия.
Это жесткое слово прокатилось по моей голове, цепляясь за уставшие извилины. В нем не было женской жертвенности. В нем не было слабости. В нем была юридическая, сухая, абсолютная правота.
Я посмотрела на свои руки, лежащие на столешнице. На загрубевшую кожу, на коротко остриженные ногти без маникюра. Эти руки умели делать лучший сыр в районе, чувствуя малейшие изменения в плотности сгустка. Эти руки умели выхаживать капризные дикие травы. Эти руки не дрогнули, когда вешали тяжелый замок на калитку. Они совершенно точно справятся с новой жизнью.
- Спасибо, Варя, - я искренне, тепло улыбнулась, впервые за эти дни чувствуя, как отступает мертвенная усталость. - Ты абсолютно права. Галеры закрываются навсегда.
Мы просидели на кухне несколько часов, не замечая, как солнце перевалило за полдень и начало клониться к верхушкам дальних сосен. Варя травила смешные байки про своих неуправляемых коз, я в ответ рассказывала ей про сложный процесс ферментации пажитника. Мы смеялись так громко, что я всерьез начала опасаться за душевное здоровье соседки Антонины.
Ближе к вечеру Варя поднялась, одернув свою необъятную штормовку. Я проводила ее за ворота. Трактор завелся с первого раза, выбросив в прохладный таежный воздух густое облако сизого дыма.
- Если Мишка сунется - сразу звони мне. Я приеду и перееду его «Беларусом» вдоль и поперек, - крикнула она из кабины, лихо крутанув огромный руль. - Спи крепко, свободная женщина!
Трактор загромыхал вниз по улице, растворяясь в сгущающихся сумерках и оставляя меня в идеальной, бархатной тишине Заповедного Лога.
Я продела дужку амбарного замка в проушины с внутренней стороны двора, с силой защелкнула его и вернулась в дом. Прошла на кухню, открыла кран и долго, с наслаждением умывалась ледяной колодезной водой, смывая с лица остатки слез, вишневого хмеля и сорокалетнего брака. Кожа горела от холода, но в голове было невероятно, кристально ясно.
Вытирая лицо льняным полотенцем, я окинула взглядом свою вылизанную до блеска территорию. И тут мой взгляд зацепился за то, чего я раньше, в своей слепой материнской преданности, просто не замечала.
В дальнем углу, возле массивного деревянного буфета, аккуратной стопкой стояли три пустые плетеные корзины из светлой лозы.
Я замерла, не опуская полотенца.
Завтра была суббота. Традиционный, неприкосновенный день в расписании нашей семьи. Каждую субботу, ровно в десять утра, к моим воротам подъезжал сверкающий городской кроссовер невестки Алены. Она выходила из дорогой машины на своих нелепых шпильках, брезгливо морщила идеальный носик от деревенских запахов и протягивала мне эти самые корзины для заполнения еженедельной «данью».
Десять лет подряд по пятничным вечерам я, как заведенная кукла, начинала методично фасовать для них бесплатный продуктовый набор. Три десятка отборных яиц от моих кур. Две тяжелые головки домашнего сыра. Пучки свежей зелени, заботливо перевязанные хлопковой ниткой. Теплый, только что испеченный ремесленный хлеб с хрустящей корочкой. Банки с маринованными огурчиками и вареньем.
Алена никогда не говорила простого человеческого «спасибо». Она называла это «экологической поддержкой молодых семей», небрежно закидывала тяжелые корзины в багажник, жаловалась на плохую погоду и пыльные дороги, торопливо выпивала чашку предложенного кофе и уезжала обратно в свой элитный салон красоты. А Женя, мой родной старший сын, часто даже не выходил из машины, увлекшись чтением отчетов на планшете.
Раньше я принимала это потребительское отношение как должное. Я же мать. Моя святая обязанность - кормить своих мальчиков лучшим, даже если эти мальчики давно обзавелись намечающимися лысинами, дорогими костюмами и собственными пухлыми счетами в банке.
Но слова Вари про амнистию все еще громким набатом звучали в моих ушах.
Я медленно подошла к буфету. Взяла верхнюю корзину за изящную витую ручку. Она пахла сухой ивой. Она была легкой, чистой и абсолютно бесполезной. Как и моя невестка.
Я не стала устраивать демонстративных истерик, не стала с яростью ломать хрупкую лозу или сжигать корзины в печи. Мой внутренний бухгалтер предпочитал холодный, расчетливый порядок без лишних театральных жестов.
Я поддела нижнюю корзину носком домашнего тапка и одним резким, сильным движением ноги задвинула всю стопку в самый дальний, пыльный угол под широкой деревянной лавкой. Туда, куда не доставал свет кухонной лампы.
- Благотворительный фонд закрыт по техническим причинам, - произнесла я вслух, обращаясь к пустой, начинающей остывать комнате. - Инвентаризация завершена. Старые ошибки учтены.
Я уверенно щелкнула выключателем, погрузив кухню в спасительную темноту, и пошла наверх, в свою спальню. Завтрашнее субботнее утро обещало быть исключительно интересным, и мне нужно было хорошенько выспаться, чтобы встретить визит любимой невестки во всеоружии. Свежие яйца останутся в курятнике, а мой идеальный сыр продолжит зреть в подвале для тех, кто действительно сможет оценить его вкус.
Амнистия вступила в свою законную силу.
Глава 10. Закрытие бесплатного супермаркета
- Осторожнее, у вас тут же сплошные колдобины, днищем чиркнуть можно! - капризный, звонкий голос моей невестки прорезал утреннюю тишину Заповедного Лога раньше, чем я успела вытереть руки о полотенце и выйти на крыльцо.
Блестящий, отполированный до зеркального блеска городской кроссовер БМВ хищно замер у моих наглухо запертых ворот.
Внутри меня на какую-то жалкую, микроскопическую долю секунды вспыхнула наивная материнская надежда. Глупый рефлекс женщины, привыкшей десятилетиями искать оправдания своим близким. Я подумала: а вдруг Женя все ей рассказал? Вдруг Алена приехала сюда сегодня не за едой, а просто как женщина к женщине? Обнять меня, посидеть на кухне, сказать, что Миша поступил подло и что она понимает мою боль?
Я спустилась по ступеням. На мне были те самые темно-синие джинсы, в которых я вчера отбивалась от сплетен в сельпо, простая, но отлично сидящая белая футболка и мой любимый плотный льняной фартук, слегка припорошенный мукой. Суббота. По моим внутренним часам, выкованным сорока годами брака, утро субботы всегда означало раскаленную печь и сбор утреннего урожая. Только теперь я делала это для себя.
Алена выбралась из машины. Она выглядела на фоне нашего сурового, пропахшего сырой хвоей поселка так же уместно, как хрустальная люстра в коровнике. Огромные брендовые очки, закрывающие половину лица, накинутое на плечи бежевое кашемировое пальто и нелепые для местной глины светлые туфли на тонком каблуке.
Надежда умерла, не успев даже пискнуть.
- Вера Ивановна, ну почему у вас вечно навозом несет от соседей? - выдала невестка вместо приветствия, брезгливо морща идеальный, сделанный у лучшего столичного хирурга носик. - И почему калитка заперта? Мы что, в осаде? Где Женя машину должен ставить?
- Женя сегодня не приехал, как я погляжу, - спокойно констатировала я, доставая из кармана фартука тяжелый ключ.
Я отщелкнула дужку амбарного замка. Алена процокала во двор, старательно обходя невидимые пылинки на вымощенной камнем дорожке. Она сразу же всучила мне в руки две модные тканевые сумки с надписями про спасение океана.
- Я свои шопперы привезла. Раз уж вы мои корзины куда-то засунули, - бросила она, по-хозяйски направляясь прямо в дом.
Мы зашли на кухню. На большом дубовом столе остывал огромный, только что извлеченный из печи каравай ремесленного хлеба на закваске, который я испекла на рассвете. Его румяная, толстая корочка еще тихонько потрескивала, а по комнате плыл густой, уютный аромат теплого теста и тмина. Рядом стоял картонный лоток с тридцатью отборными яйцами, которые я полчаса назад собрала в курятнике, и лежал пучок свежайшего, упругого зеленого базилика для моего будущего сыра.
Но Алена не почувствовала ни запаха хлеба, ни базилика. Она принесла с собой свою собственную атмосферу. Тяжелый, удушливый, химический шлейф элитного селективного парфюма, который пах одновременно жженым сахаром и больничным йодом. Этот запах мгновенно убил все живое на моей кухне.
- О, отлично, все уже на столе, - Алена удовлетворенно кивнула, глядя на продукты. Ей даже в голову не пришло, что эта еда предназначалась не ей. - Пакуйте быстрее, Вера Ивановна. А то я спешу.
Она не стала садиться. Нервно прошлась вдоль буфета, скрестив руки на груди, и посмотрела на меня поверх своих дорогих очков.
- Женя всю ночь не спал. У него давление скачет, - начала она тоном строгого корпоративного тренера, отчитывающего нерадивого стажера. - Вера Ивановна, ну что за детский сад вы устроили? Мы же взрослые люди. Зачем этот деревенский спектакль с замками и мусорными мешками на обочине? Вы вообще понимаете, что ушли в глубокий минус по женской энергии?
Я прислонилась поясницей к прохладному кафелю у плиты и сложила руки на груди, с интересом наблюдая за этой лекцией.
- В минус по энергии? - эхом переспросила я.
- Именно! - Алена воодушевилась, видимо, решив, что я готова внимать ее столичной мудрости. - Вы перестали быть ресурсом для мужа. Мужчине нужно вдохновение, понимаете? Эмоциональная подпитка. А вы тут закопались со своими грядками, банками, в этих вечных фартуках... Логично, что Михаил нашел ресурс на стороне. Мужчине нужна легкость! Любая нормальная женщина на вашем месте закрыла бы глаза на эту мелкую интрижку. Вы должны быть мудрее. Поплакали, выдохнули, проработали обиду и приняли ситуацию. Ради сохранения семьи.
Мой внутренний бухгалтер, который трое суток назад провел жесткую инвентаризацию всей моей жизни, сейчас слушал этот монолог и хладнокровно подбивал итоговый баланс. Дебет с кредитом не сходился катастрофически. Значит, я годами работала бесплатной кухаркой и прачкой, чтобы обеспечить им комфорт, а теперь я же еще и виновата в том, что недостаточно «вдохновляла» стареющего изменника.
- Проработали обиду, - медленно повторила я, чувствуя, как внутри разливается ледяная, звенящая ясность. Никакой боли больше не было. Только брезгливое удивление от того, насколько слепой я была все эти годы.
- Да! Вы же рушите Жене бизнес! - Алена наконец-то сорвала с себя маску просветленного психолога и перешла к сути. Голос ее стал визгливым и требовательным. - У него муниципальный тендер на лесозаготовку на волоске висит! Ему позарез нужна подпись Михаила в администрации района на следующей неделе. А вы из-за своей старческой гордости лишаете нас связей. Если Женя пролетит с этим контрактом, нам придется отменить бронь на Мальдивах на Новый год! Вы об этом подумали?
Она замолчала, тяжело дыша, уверенная, что ее железобетонный аргумент про Мальдивы должен немедленно вернуть меня в чувство. Затем Алена демонстративно посмотрела на свои золотые часы.
- Так, все, мне пора, у меня массаж лица через час, а еще по этим ухабам обратно трястись.
Она шагнула к дубовому столу, распахнула свой модный шоппер и нетерпеливо, обеими руками схватила мой теплый каравай хлеба, собираясь запихнуть его в сумку. Затем ее пальцы с идеальным маникюром потянулись к лотку с яйцами.
В эту самую секунду толстая, сорокалетняя пуповина моей токсичной материнской вины лопнула с оглушительным внутренним треском.
Я не стала кричать. Я не стала бить посуду или швыряться базиликом. Я шагнула к столу с абсолютной, хищной грацией человека, который только что отменил провальную сделку.
Я подошла вплотную, мягко, но непреклонно перехватила ее запястье и забрала сумку из ее рук.
- Вы чего? - Алена захлопала нарощенными ресницами, совершенно сбитая с толку.
Я запустила руку в шоппер, достала свой живой, пахнущий тмином хлеб и положила его ровно в центр стола. Затем методично отодвинула от нее лоток с яйцами.
- Благотворительный фонд закрыт, Алена, - мой голос прозвучал ровно, без единой надрывной ноты. Но так, что в старом стеклянном буфете чуть слышно звякнул хрусталь.
- Какой фонд? Вы в своем уме? Это же наши продукты! - возмутилась невестка, пытаясь снова потянуться к столу.
- Нет. Это мои продукты, - я посмотрела ей прямо в глаза, не моргая. - Это мой каторжный труд, мое личное время и моя жизнь. Жизнь, которую вы только что оценили ниже вашей путевки на Мальдивы.
Алена побледнела. В ее идеально спланированной картине мира свекровь-прислуга не имела права голоса. Свекровь должна была молча глотать унижения, слушать лекции про чакры и паковать бесплатную экологически чистую еду.
- Десять лет я фасовала вам лучшее, что у меня было, - продолжила я, чувствуя, как каждое слово чеканит новый, непробиваемый фундамент моей свободы. - Десять лет я отрывала от себя, потому что свято верила, что я мать и должна кормить семью. Но у меня больше нет семьи, Алена. У меня есть бывший муж, который вытер об меня ноги ради свежей плоти. И у меня есть взрослый сын, который готов продать мать за муниципальный тендер.
- Вы... вы просто неадекватная! - Алена отступила на шаг. Ее щеки покрылись некрасивыми красными пятнами, губы дрожали от возмущения. - Мы же ваши дети! Да Женя с вами вообще общаться перестанет после этого!
- Переживу, - я взяла ее пустые тканевые сумки со стола и всучила ей в руки. - Вы взрослые, успешные люди со своими бизнесами. Вот и питайтесь самостоятельно. В ваших элитных столичных супермаркетах полно ремесленного хлеба по тысяче рублей за буханку. А здесь бесплатная столовая больше не работает. Обслуживающего персонала нет. На выход.
Она смотрела на меня так, словно у меня на плечах вдруг выросла вторая голова. Не найдя в моем лице ни капли сомнения или привычного страха быть отвергнутой, Алена сдалась.
- Ноги моей здесь больше не будет! Вы еще приползете к Жене денег просить! - выплюнула она последнюю, классическую угрозу.
Алена резко развернулась на своих нелепых каблуках и вылетела из кухни в сени. Я молча последовала за ней до самой калитки. Стоя на крыльце, я смотрела, как она нервно заводит двигатель. Машина агрессивно взревела, дверца с силой захлопнулась, и тяжелый кроссовер с пробуксовкой сорвался с места, оставляя после себя лишь густое облако серой пыли на обочине Заповедного Лога.
Я подошла к воротам и уверенно защелкнула тяжелую чугунную дужку амбарного замка. Звонкий щелчок металла показался мне самой прекрасной музыкой на свете.
Вернувшись на кухню, я первым делом распахнула настежь все окна. Свежий, бодрящий сентябрьский ветер с радостью ворвался в помещение, мгновенно выдувая по углам тяжелый, приторный шлейф жженого сахара и йода. Дом словно сделал глубокий, жадный вдох. Вернулся запах чистого дерева, базилика и теплого тмина.
Я подошла к столу и посмотрела на свой идеальный хлеб. На чистые, гладкие яйца. Они были спасены.
Я ждала, что меня накроет тоска или грызущее чувство одиночества, о котором так любят писать в женских журналах. Но вместо этого я чувствовала лишь мощный, почти электрический прилив чистой энергии. Я перестала обслуживать неблагодарных людей, и внезапно оказалось, что у меня высвободилось огромное количество сил. Сил, которые теперь принадлежали исключительно мне.
Я взяла свой любимый широкий нож, отрезала толстый, хрустящий ломоть еще теплого хлеба и с наслаждением откусила. Вкус был совершенно сумасшедшим. Свобода делала любую еду в сто раз слаще.
Затем мой взгляд упал на массивную дверь, ведущую в подвал. В мое подземное сырное царство. Там, в прохладном полумраке, дожидались своего часа дорогие альпийские закваски и ферменты, которые я берегла долгие месяцы. У меня вечно не хватало духу замахнуться на самый сложный, капризный сорт сыра с мытой коркой. Он требовал ювелирного температурного контроля, постоянного внимания и полной самоотдачи. Роскошь, которую я не могла себе позволить, пока работала бесплатной домработницей.
Я стряхнула крошки с губ. Стянула с себя испачканный мукой фартук, бросила его на стул и сняла с крючка совершенно новый, безупречно чистый.
Время обслуживать чужие желудки закончилось навсегда. Пришло время творить настоящую алхимию для себя. Я решительно открыла тяжелую дубовую дверь подвала и шагнула в прохладную, пахнущую солью темноту.
Глава 11. Алхимия новой жизни
Тридцать два градуса по Цельсию. Идеальная температура для того, чтобы пастеризованное молоко приняло сычужный фермент, и абсолютно идеальная температура для того, чтобы начать жизнь с чистого, безупречно белого листа.
Я стояла у сорокаметровой домашней сыроварни из блестящей нержавейки, установленной прямо на моей просторной кухне, и смотрела, как термометр медленно подбирается к нужной отметке. На мне были плотные темно-синие джинсы, простая белая футболка и совершенно новый, хрустящий льняной фартук. Никаких серых флисовых кофт. Никаких застиранных халатов.
Воздух в доме очистился. После утреннего визита невестки Алены, когда я впервые в жизни выставила ее за порог с пустыми сумками, я распахнула все окна. Тяжелый, химический запах ее дорогого парфюма с нотами жженого сахара выветрился без следа. Теперь кухня пахла так, как и должна пахнуть территория свободной женщины: теплым тмином от свежеиспеченного утреннего хлеба, пряным зеленым базиликом и густым, сладковатым духом нагретого козьего молока, которое вчера вечером привезла моя боевая подруга Варя Ломова.
Я взяла с полки маленький аптечный флакон. Внутри была драгоценная альпийская закваска. Капризная, дорогая, требующая ювелирного температурного контроля. Я купила ее больше года назад, но все не решалась пустить в дело. Миша всегда кривился, когда я экспериментировала с рецептами. "Вера, ну зачем эти сложности? Свари обычный, чтобы на бутерброд под колбасу положить, и нормально будет", - бубнил он, нарезая мой выстраданный крафтовый продукт толстыми, кривыми ломтями.
- Бутербродов больше не будет, - тихо сказала я самой себе.
Я аккуратно, по кругу, ввела закваску в золотистое молоко. Затем добавила фермент. Взяла длинную металлическую шумовку и сделала ровно три плавных движения сверху вниз, распределяя магию по всему объему чана.
Теперь нужно было просто ждать. Коагуляция - процесс неторопливый. Я прислонилась поясницей к прохладной столешнице и закрыла глаза. Мой внутренний бухгалтер, годами сводивший чужие жизненные балансы, сейчас наблюдал за химической реакцией внутри стального бака и находил в ней потрясающую, терапевтическую метафору.
Жидкое, податливое молоко сейчас медленно, невидимо для глаза, превращалось в плотный, глянцевый сгусток. Оно обретало форму. Обретало характер. Чтобы получить благородный сыр, нужно было дождаться правильного момента, взять острый нож-лиру и безжалостно разрезать эту массу на ровные кубики. А потом смотреть, как чистый, упругий сырный сгусток отделяется от мутной, желтоватой сыворотки.
Вся моя прошлая жизнь была этой сывороткой. Токсичные упреки мужа, потребительское отношение сыновей, высокомерие невестки, сплетни соседей - все это было лишней жидкостью, которую нужно было просто слить в дренаж, чтобы оставить только самое важное. Свое собственное, плотное и настоящее я.
Медитативную тишину моей лаборатории нарушил звук с улицы.
Это не был тот наглый, хозяйский удар ногой по калитке, которым всегда оповещал о своем прибытии Михаил. И не раздражающий визг клаксона, с которым парковалась Алена. Это был деликатный, ровный, почти интеллигентный стук металла о металл.
Я открыла глаза, вытерла руки о чистое вафельное полотенце и вышла в сени, не снимая фартука.
Сентябрьское солнце заливало идеально выметенный двор. Я подошла к забору и выглянула сквозь деревянные рейки.
За наглухо запертой калиткой стоял Олег Святов. Мой новый сосед, бывший московский топ-менеджер и человек, чью пищевую безопасность я вчера спасла, выбросив из его мангала пропитанные химией сырые дрова.
Сегодня на нем не было того испорченного сажей кашемирового свитера. Олег был одет в добротную, явно дорогую, но уже уместную для деревни стеганую куртку и темные джинсы. Седые волосы были аккуратно зачесаны, а на лице играла легкая, виноватая полуулыбка. Но самым примечательным в его образе была деталь, которую он держал в правой руке.
Это было мое тяжеленное, выкрашенное в пожарный красный цвет конусное ведро. То самое, с которым я вчера вечером неслась сквозь заросли малины тушить его гриль.
- Доброе утро, Вера, - произнес он, заметив меня за забором. Голос у него был густой, спокойный и совершенно лишенный той снисходительной мужской хрипотцы, к которой я привыкла за сорок лет брака. - Я пришел с повинной. И с инвентарем.
- Доброе утро, Олег, - я невольно улыбнулась. Этот взрослый, импозантный мужчина с пожарным ведром в руках выглядел до абсурда трогательно. - Надеюсь, новых возгораний на вашем участке не зафиксировано?
- Исключительно локальные вспышки стыда за собственную бытовую некомпетентность, - он иронично приподнял бровь. - Я вычистил ваше ведро от песка и золы. Отмыл. Высушил. И решил, что обязан вернуть его спасительнице лично в руки.
Я достала из кармана джинсов тяжелый ключ с затейливой бородкой. Вставила его в амбарный замок. Чугунный механизм поддался с приятным, маслянистым щелчком. Я откинула дужку и распахнула створку ворот.
- Проходите. Только ведро давайте сразу повесим на щит у сарая, пока оно не стало элементом декора, - я кивнула в сторону деревянной постройки.
Олег послушно прошел во двор. Его движения были точными, выверенными, он не суетился и не пытался заполнить тишину бессмысленной болтовней. Повесив ведро на ржавый крюк, он повернулся ко мне.
- В качестве моральной компенсации за вчерашнее химическое отравление воздуха я хотел предложить вам кофе. Но, памятуя о том растворимом недоразумении, которым я вас поил, решил не рисковать, - он развел руками. - Я совершенно бесполезен в сельском хозяйстве, Вера. Мой максимум - это купить хороший стейк.
- Кофе у меня свой есть. Настоящий, в турке, - ответила я, чувствуя непривычную легкость в общении. Мне не нужно было притворяться хорошей женой, не нужно было фильтровать слова. - Заходите в дом, Олег. Мое молоко как раз требует десяти минут покоя, так что у нас есть время.
Мы поднялись по деревянным ступеням крыльца. Я открыла дверь на кухню, пропуская соседа вперед.
Олег переступил порог и буквально замер на месте.
Для человека, привыкшего к стерильным офисам из стекла и бетона, а в последние дни выживающего на растворимом сублимате в старом срубе, моя кухня стала настоящим сенсорным шоком. Он стоял у самого входа, боясь сделать лишний шаг, и просто дышал.
Его взгляд скользил по идеальной чистоте кафельного фартука, по связкам сушеного донника и мелиссы под потолком, по огромному чану из нержавейки, где тихо зрела сырная масса. А затем Олег увидел стол. Прямо по центру, на деревянной доске, возвышался мой утренний шедевр - огромный, румяный, с причудливыми трещинками на корочке ремесленный хлеб на закваске.
- Вера... - он медленно повернул ко мне голову. В его глазах читалось неподдельное, почти мальчишеское восхищение. - Вы здесь скрываете портал в другое измерение? У вас в доме пахнет так, словно здесь живет... жизнь. Настоящая, плотная жизнь.
- Здесь живу я, - просто ответила я, проходя к плите. - И я очень люблю порядок во всем. Присаживайтесь.
Олег осторожно отодвинул тяжелый дубовый стул и сел за стол, положив большие, ухоженные руки на столешницу. Я чиркнула спичкой, включила конфорку и поставила медную джезву с кофе на медленный огонь.
Пока вода прогревалась, я решила, что просто напоить гостя черным кофе будет нарушением всех законов гостеприимства. Но суетиться и метать на стол тарелки, как я делала это для Мишиных друзей по первому щелчку пальцев, я не собиралась. Я действовала со спокойным достоинством хозяйки своей территории.
Я взяла свой любимый широкий нож и отрезала от теплого каравая хлеба два толстых, хрустящих ломтя. Затем подошла к холодильнику, где в специальном контейнере лежала головка моей лучшей, выдержанной качотты. Той самой, рецепт которой я выверяла месяцами, добиваясь идеального баланса влажности в погребе.
Я нарезала сыр тонкими, почти полупрозрачными треугольниками. Выложила их на небольшую глиняную тарелку рядом с хлебом. Поставила все это перед Олегом.
- Это не мишленовский ресторан, конечно, но от растворимого кофе точно спасет, - с легкой иронией произнесла я, снимая закипевшую джезву с огня и разливая густой, черный напиток по фарфоровым чашкам.
- Я двадцать лет питался в ресторанах, Вера. Поверьте, они сильно переоценены, - Олег подвинул к себе тарелку.
Он взял кусок хлеба. Отломил половину. Затем аккуратно положил сверху ломтик качотты.
Я встала напротив, опершись о столешницу, инаблюдала за ним. Мой муж Миша всегда ел сыр одинаково: он хватал его грязными после леса руками, закидывал в рот не жуя, заливал сверху рюмкой водки и крякал, вытирая усы. Он никогда не чувствовал вкуса. Для него моя работа была просто биомассой, топливом для поддержания его "статуса добытчика".