- -
- 100%
- +
Олег ел иначе.
Он откусил хлеб с сыром. Медленно закрыл глаза. В кухне повисла такая плотная, густая тишина, что было слышно, как за окном ветер шелестит листьями старой яблони.
Сосед жевал очень медленно. Его лицо, до этого хранившее отпечаток вежливой городской усталости, вдруг начало меняться. Мышцы расслабились, на лбу разгладилась глубокая морщина. Он проглотил кусок, открыл глаза и посмотрел на сыр в своей руке так, словно видел его впервые в жизни.
- Вера... - голос Олега звучал приглушенно. Он отложил остаток хлеба на тарелку и выпрямился. - Что это?
- Молодая качотта. Козье молоко, Варина закваска, немного пажитника для орехового послевкусия и три месяца вызревания в моем подвале при правильной влажности, - я механически отчеканила состав, пожав плечами.
Олег потянулся и взял с тарелки еще один ломтик сыра. На этот раз без хлеба. Он положил его на язык, снова прикрыл глаза, оценивая текстуру.
- Идеальная плотность. Соль сбалансирована так, что не перебивает сливочность. А потом догоняет эта легкая, деликатная горчинка, - он открыл глаза и посмотрел на меня в упор. - У этого сыра сложная архитектура вкуса. Я ел нечто подобное только в маленьких семейных шале в Швейцарских Альпах, когда мы летали туда с советом директоров на закрытые переговоры.
Я почувствовала, как к щекам приливает неожиданный, горячий румянец. Я привыкла к равнодушию. Я научилась защищаться от сплетен и хамства. Но к искреннему, профессиональному признанию моего труда я оказалась совершенно не готова.
- Вы преувеличиваете, Олег. Это просто домашний сыр. Деревенское увлечение, - я по привычке, вбитой в подкорку годами обесценивания, попыталась отмахнуться от комплимента.
И тут в позе Олега что-то неуловимо изменилось. Расслабленный, интеллигентный дачник с пожарным ведром мгновенно исчез. Его плечи развернулись, спина стала прямой как струна. Взгляд приобрел ту самую жесткую, холодную цепкость акулы бизнеса, которая, видимо, и делала его блестящим антикризисным управляющим в столице. Щелкнул невидимый тумблер.
Он отодвинул от себя фарфоровую чашку с кофе, положил сцепленные в замок руки на стол и подался вперед.
- Кому вы это продаете, Вера? - спросил он. Тон был ровным, лишенным эмоций, это был сухой запрос информации.
Я растерялась. Вопрос прозвучал настолько абсурдно в контексте моей жизни, что я невольно усмехнулась.
- Никому я его не продаю, Олег. Мой бывший муж обычно жевал это под телевизор или брал на кордон водку закусывать. А дети... невестка приезжала каждую субботу с корзинами. Забирала все лучшее бесплатно. Как гуманитарную помощь молодой московской семье. Мой муж всегда говорил, что эти мои банки и подвалы - просто безобидная бабская дурь. Чтобы мне на пенсии дома не скучно было сидеть.
Тишина, повисшая в кухне после моих слов, стала почти физически тяжелой.
Олега передернуло. Это было едва заметное, но очень красноречивое движение - словно человек случайно наступил в грязь в дорогих ботинках. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась смесь глубокого возмущения и профессиональной ярости. Но эта ярость была направлена не на меня.
- Вера, - произнес он тихо, тщательно артикулируя каждое слово. - Ваш муж был клиническим идиотом. И ваши дети, судя по всему, тоже не отличаются дальновидностью.
Я замерла. Никто и никогда не называл Михаила идиотом. Он же главный лесничий, хозяин района, гроза браконьеров. А этот седой москвич только что списал его в утиль одной хлесткой фразой.
- То, что лежит сейчас на этой тарелке, - Олег постучал длинным указательным пальцем по краю глиняного блюдца, - это не бабская дурь. Это премиальный, крафтовый продукт ручной работы. В городе рестораторы с авторской кухней бьются насмерть за локальных поставщиков такого уровня. Им плевать на фабричный пластик, им нужна история, вкус и честная текстура. Вы годами скармливали людям, не имеющим вкусовых рецепторов, чистую, стопроцентную, неконкурентную маржу. Вы отдавали золото по цене щебня.
Мое сердце вдруг забилось где-то в горле. В ушах зашумело. Слова Олега падали в подготовленную, взрыхленную стрессом почву моего сознания. Вчера ночью я пересчитывала копейки на старом калькуляторе, готовясь к нищей старости. А сегодня утром я выставила за дверь невестку с ее потребительским отношением. И вот теперь передо мной сидит человек из совершенно другого мира и говорит, что я обладаю сокровищем.
- Я... я просто умею соблюдать технологию, - пробормотала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. - У меня погреб хороший. И руки помнят.
- У вас талант, Вера. И уникальный продукт, - Олег поднялся из-за стола. В его движениях появилась стремительная, хищная энергия. Он посмотрел по сторонам. - У вас есть чистый лист бумаги? Желательно в клеточку. И ручка.
Мой бухгалтерский инстинкт сработал быстрее, чем мозг успел обработать информацию. Я сделала шаг к дальнему краю широкой столешницы, где со вчерашнего дня сиротливо лежала моя домашняя "бухгалтерия". Мои пальцы коснулись плотной картонной обложки. Это была та самая тетрадь в мелкую клеточку, в которой я выводила свои жалкие расчеты будущих расходов на дрова и электричество. А рядом лежал старый пластиковый калькулятор с западающей кнопкой.
Я молча взяла их и положила на дубовый стол перед Олегом.
Он посмотрел на тетрадь, потом на калькулятор, а затем перевел взгляд на меня. Его губы дрогнули в теплой, абсолютно искренней улыбке.
- Отлично. Инструментарий профессионала готов, - Олег взял тетрадь в руки. - Здесь, на кухне, слишком жарко от плиты. Нам нужен свежий воздух для ясной головы. Пойдемте.
Он развернулся и решительным шагом направился к двери, ведущей на просторную, залитую полуденным солнцем веранду.
Я оглянулась на свой огромный чан из нержавейки. Тридцать два градуса по Цельсию держались идеально. Коагуляция шла по плану. Молоко превращалось в сыр, отбрасывая мутную сыворотку.
Я глубоко вдохнула запах базилика и тмина, развязала тесемки фартука на талии и шагнула следом за Олегом, навстречу солнцу и пугающей, но невероятно притягательной неизвестности.
Глава 12. Бизнес-план на салфетке
- Две тысячи семьсот рублей за килограмм. И это стартовая, базовая цена для оптовой пробной партии, - ровным, лишенным эмоций голосом произнес Олег.
Я сидела за плетеным столиком на залитой полуденным солнцем веранде и смотрела на эту цифру так, словно сосед только что вывел на бумаге формулу обогащенного урана. Две тысячи семьсот рублей. Это же почти пятая часть моей унизительной государственной пенсии. За один килограмм.
Точнее, вывел он это не на бумаге. Мою замусоленную рабочую тетрадь в клеточку, где на первой странице красовался утренний панический приговор «Минус 18 400 на дрова», Олег решительно отодвинул в сторону со словами, что учет убытков мы больше вести не будем. Вместо этого он достал из внутреннего кармана своей стеганой куртки чуть помятую, плотную черную салфетку с золотым логотипом какого-то столичного ресторана. Видимо, завалялась с прошлой, корпоративной жизни. Именно на ней он сейчас моей синей ручкой чертил архитектуру моего будущего.
- Олег, вы смеетесь? - я сложила руки на груди, чувствуя, как под тонким хлопком белой футболки начинает гулко колотиться сердце. Фартук я оставила на кухне, словно подсознательно готовясь снять с себя заодно и вечную роль кухарки. - В супермаркете в нашем райцентре сыр по акции лежит рублей по пятьсот. Кому в городе нужна моя деревенская плесень за такие бешеные деньги?
Мой внутренний самозванец, годами старательно удобряемый Михаилом, поднял голову и радостно заворчал. Сорок лет мне вдалбливали, что мои банки, сыры и травы - это всего лишь бесплатная, безобидная бабская дурь. Удобный способ занять руки на пенсии, чтобы не пилить мужа-добытчика. И теперь поверить в то, что этот кропотливый, тяжелый труд имеет реальную, высокую стоимость в большом мире, было физически страшно.
- Да нас же первая проверка закроет! - продолжала я отстреливаться аргументами, чувствуя, как липкая паника бежит по спине. - А налоги? А сертификация от СЭС? Мне шестьдесят лет, Олег! Какие стартапы? Я всю жизнь чужие дебеты с кредитами сводила в тишине поселковой конторы, а тут вы с вашими московскими шеф-поварами...
Олег отложил ручку на стол. Он не стал снисходительно улыбаться, не стал покровительственно гладить меня по руке или сыпать пустыми психологическими утешениями в стиле моей просветленной невестки Алены. На секунду передо мной сидел не уставший дачник с пожарным ведром, а жесткий, собранный антикризисный управляющий. Человек, который привык вытаскивать тонущие корпорации со дна финансового океана.
- Вера, - он сцепил пальцы в замок и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был цепким, сканирующим, препарирующим каждую мою эмоцию. - Давайте обратимся к сухим фактам. Высшая математика тут не нужна. Вы только что рассказали мне, как десять лет подряд, каждую субботу, покорно фасовали свой премиальный крафт для невестки и сына. Десять лет вы отдавали продукт высочайшего ресторанного уровня женщине, которая даже не утруждала себя простым словом «спасибо».
Я невольно сглотнула. Слышать эту правду со стороны было неприятно, словно кто-то провел медицинским скальпелем по старой, но все еще саднящей мозоли. Холодильник не благодарят за то, что он морозит. Микроволновку не хвалят за разогретый суп. Для собственной семьи я годами была просто удобным, бесперебойно работающим бытовым прибором.
- Вы бесплатно работали на эгоистичных потребителей, не имеющих ни малейшего вкуса, - безжалостно продолжил сосед, не отрывая от меня взгляда. - А теперь вы до дрожи в коленях боитесь взять честные деньги от людей, которые действительно способны оценить вашу работу. Ваш сыр - это искусство, Вера. А искусство должно кормить творца. Хватит раздавать золото по цене щебня.
Слова упали на доски веранды тяжелыми, увесистыми гирями. Мой внутренний бухгалтер, который еще пару минут назад в ужасе трясся перед мифическими проверками СЭС, вдруг замер и начал быстро, с холодным рассудком подбивать итоговый баланс. Дебет с кредитом складывался в удивительно логичную, справедливую картину. Бесплатная прислуга Верочка умерла сегодня утром, выставив столичную фифу за дверь с пустыми сумками. На ее месте сидела женщина с уникальным навыком в руках. И этот навык стоил дорого.
- Как вы себе это представляете чисто технически? - мой голос прозвучал уже без панических ноток. Сухо, четко и по-деловому.
Олег удовлетворенно кивнул. Он мгновенно понял, что истерика отменяется и мы переходим к переговорам.
- Очень просто. Мы делим ответственность ровно пятьдесят на пятьдесят, - он постучал длинным указательным пальцем по черной салфетке. - Я беру на себя логистику, поиск точек сбыта, договоры с рестораторами, налоги и всю ту бюрократическую волокиту, от которой у вас сейчас так очаровательно округлились глаза. Вы - это бренд. Вы отвечаете исключительно за производство, рецептуру и магию в вашем подвале. Вы даже не касаетесь скучных документов. Я продаю, вы творите. Согласны?
Я посмотрела на его руки. Большие, уверенные, спокойные. Затем перевела взгляд на свои пальцы - с коротко остриженными ногтями, с кожей, навсегда загрубевшей от работы с землей и горячей сывороткой. Я медленно протянула правую руку над столом.
Олег ответил мгновенно. Его рукопожатие было крепким и абсолютно партнерским. Никакой снисходительности к моему возрасту или женскому полу. Только абсолютное уважение к моему мастерству.
- Согласна, - твердо произнесла я. - Но учтите, мою качотту нельзя везти в город в кузове рядом с канистрами от бензина. Она впитывает посторонние запахи быстрее, чем деревенские бабы сплетни. Испортите текстуру - уволю без выходного пособия.
- Закажу курьера с правильным рефрижератором, мой строгий партнер, - уголки его губ дрогнули в теплой, открытой улыбке. - Пойду звонить своим старым контактам. А вы готовьте первую партию. Нам нужно впечатлить столицу с первого укуса.
Он ушел, аккуратно прикрыв за собой калитку, а я осталась стоять посреди двора, чувствуя, как внутри разворачивается тугая, мощная пружина невероятной энергии.
Ближе к вечеру, когда солнце скрылось за макушками сосен и воздух Заповедного Лога стал хрустально-колким, я спустилась в подвал.
Обычно я приходила сюда, чтобы спрятаться от Мишиных придирок или просто успокоить нервы монотонной заботой о сырном зерне. Но сегодня я спускалась по крутым дубовым ступеням как полноправная хозяйка собственного предприятия. Густой, влажный воздух, пахнущий крупной морской солью, сырой землей и благородной пенициллиновой плесенью, обнял меня как старый, преданный друг.
Я шла вдоль стеллажей из неструганого дерева, придирчиво осматривая свои запасы. Мне нужны были идеальные головки. Те, что выдержали правильный температурный режим и сформировали безупречную корочку. Мой выбор пал на четыре пузатых цилиндра молодой качотты с пажитником и три нежных, покрытых пушистым белым бархатом камамбера. Они были идеальны. Живые, плотные, дышащие.
Подняв сыр на кухню, я включила яркий верхний свет. Пришло время алхимии. Настоящего, тактильного волшебства, которое всегда успокаивало меня лучше любых аптечных капель.
Я достала с верхней полки тяжелый рулон плотной крафтовой бумаги. Она была чуть шершавой на ощупь и приятно, многообещающе шуршала под пальцами. Взяв свой широкий, острый как бритва профессиональный нож, я начала методично, с математической точностью отрезать ровные квадраты. Бухгалтерская педантичность наконец-то служила творчеству.
Каждую головку сыра я пеленала бережно, словно хрупкую драгоценность, загибая углы бумаги так, чтобы не оставалось ни единой лишней складки. Затем наступала очередь шпагата. Грубый, пахнущий сухим сеном и дорожной пылью джут приятно впивался в пальцы, когда я туго перетягивала свертки крест-накрест, завязывая надежные, крепкие узлы.
Но чего-то не хватало. Вкуса. Той самой маленькой визуальной детали, которая отличает бездушный фабричный конвейер от ручной, авторской работы, в которую вложена душа.
Я сняла с вешалки в сенях свой объемный вязаный кардиган цвета топленого молока, накинула его на плечи и вышла на крыльцо. В вечерних сумерках усадьба казалась синей, тихой и очень глубокой. Я подошла к деревянным кадкам у входа, где у меня росли горный чабрец и розмарин. Ледяной сентябрьский воздух уже успел прихватить узкие листья, сделав их аромат еще более густым, щекочущим, почти смолистым. Я аккуратно срезала садовыми ножницами несколько упругих, темных веточек.
Вернувшись на теплую кухню, я подсунула по одной терпко пахнущей веточке под джутовую бечевку каждого свертка. Контраст между грубым коричневым крафтом, жесткой деревенской веревкой и яркой, живой зеленью розмарина был совершенным.
Я отступила на шаг и посмотрела на свой выскобленный добела дубовый стол.
Там, в самом центре, высилась аккуратная пирамида из семи стильных, дорогих на вид упаковок. Воздух на кухне пропитался сложным, невероятно уютным ароматом сливочной корочки, пряных трав и чистой бумаги. Это была уже не бесплатная экологичная еда для зажравшихся родственников. Это был мой личный капитал. Мое тихое, но непререкаемое заявление этому миру о том, что я существую, и мой труд имеет огромную ценность.
Мои руки мелко дрожали от физической усталости, стертые колени гудели после долгого дня на ногах, но внутри я чувствовала себя поразительно, пугающе молодой. Завтра утром приедет курьер с рефрижератором, и плоды моих бессонных ночей отправятся покорять избалованную столицу.
Я провела кончиками пальцев по шершавому крафту самого верхнего свертка. Моя прошлая жизнь - с вечно недовольным мужем, грязными охотничьими сапогами в коридоре и липким чувством вины перед сыновьями - осталась там, за запертой на тяжелый амбарный замок калиткой.
Глава 13. Снятие старой кожи
Аванс за первую партию сыра и солидный бюджет на закупку нового сырья. Именно в такую сухую, деловую формулировку мой внутренний калькулятор перевел понятие «свобода» в это свежее сентябрьское утро.
Я стояла у открытых ворот усадьбы и смотрела вслед отъезжающему белому рефрижератору. Олег за рулем коротко посигналил на прощание, увозя в город плоды моих бессонных ночей, заботливо упакованные в крафтовую бумагу с веточками розмарина. Воздух на улице еще пах влажным утренним туманом и выхлопными газами, когда в кармане моей куртки требовательно завибрировал телефон.
Сообщение от банка. Олег перевел деньги со своего личного счета, сухо пояснив накануне за чашкой кофе: «Бизнес не должен работать в долг перед производством, Вера. Вы вложили сырье, время и уникальный труд, я оплачиваю старт. Это правило, которое не обсуждается».
Я смотрела на светящийся экран смартфона, и строчки с цифрами баланса слегка расплывались перед глазами. Всю свою замужнюю жизнь я была вынуждена просить у Михаила деньги на хозяйство. Я скрупулезно собирала чеки из продуктового, отчитывалась за каждый лишний килограмм сахара, за каждую купленную пару зимних колготок. Мой каторжный труд на кухне, у раскаленной печи и в сыром подвале считался бесплатным приложением к штампу в паспорте. А теперь в моей руке лежал осязаемый, весомый эквивалент моего мастерства. Мой личный, неприкосновенный капитал.
Через два часа я тряслась в скрипучем пригородном ПАЗике, направляясь в райцентр. В салоне густо пахло соляркой, въевшейся в старый велюр пылью и чьими-то влажными шерстяными носками. Мотор надрывно ревел на каждом повороте, заставляя дребезжать мутные, покрытые испариной стекла.
Я опустила взгляд на свои колени. На мне была моя привычная маскировочная броня - застиранная серая куртка из плотной плащевки, старые, вытянутые на коленяхтемные джинсы и практичные ботинки, которые «не жалко убить в осенней деревенской грязи». Я огляделась по сторонам. На соседних дребезжащих сиденьях клевали носом мои ровесницы, жительницы соседних поселков. Точно такие же мышиные, пыльные цвета одежды. Мешковатые, скрывающие фигуру силуэты. Глухо застегнутые под самое горло воротники и туго повязанные платки.
Удивительно, как женщины после пятидесяти добровольно надевают на себя этот унылый социальный камуфляж. Мы делаем это годами, чтобы не отсвечивать. Чтобы не раздражать мужей своей яркостью и не вызывать снисходительных насмешек у собственных выросших детей. Мы стараемся слиться с обоями, стать просто удобным, невидимым фоном для чужой бурной жизни. Теплой, безотказной бытовой функцией, подающей свежий ужин по первому требованию.
Автобус чихнул пневматическими тормозами и замер на автостанции. Я вышла на влажный, покрытый глубокими трещинами асфальт. Мои ноги по многолетней, намертво въевшейся в подкорку привычке сами повернули налево - к хозяйственному рынку. Там сегодня обещали сезонные скидки на укрывной материал для грядок и дешевую парниковую пленку.
Я сделала ровно три шага. Затем резко остановилась. Холодный таежный ветер ударил в лицо, принося отвратительный запах пережаренного масла и пирожков с капустой из ближайшего ларька.
- Хватит, - тихо, но очень твердо произнесла я вслух.
Я развернулась на каблуках своих уродливых практичных ботинок и решительным шагом пошла в противоположную сторону. К центральной площади. Туда, где сверкала панорамными окнами витрина единственного приличного бутика в нашем районе, в котором обычно одевались жены местных чиновников и бизнесменов.
Дверной колокольчик звякнул деликатно и дорого. В просторном, светлом зале пахло ароматизатором с нотами зеленого чая и хрустящей новой тканью.
Продавщица, ухоженная женщина лет сорока с идеальной салонной укладкой, скользнула по моей серой плащевке оценивающим, хирургическим взглядом. Ее дежурная вежливая улыбка мгновенно потухла. Она безошибочно считала мой гардероб: денег нет, зашла погреться или с ужасом посмотреть на ценники.
- Чем могу помочь? - спросила она тоном, которым обычно отправляют заблудившихся курьеров обратно на улицу.
Я не стала тушеваться или виновато прятать глаза, как сделала бы еще месяц назад. Внутри меня вдруг проснулся тот самый главный бухгалтер, которым я была в молодости. Человек, умеющий осадить любого наглого подрядчика одним ледяным взглядом и ровной осанкой.
- Мне нужны платья изо льна, - мой голос прозвучал ровно, сухо и категорично. - Никаких старушечьих принтов в мелкий цветочек. Никаких легкомысленных рюшей, страз и бесформенных балахонов. Чистые линии, правильный архитектурный крой, благородные цвета. Покажите все, что есть моего размера.
Продавщица моргнула, машинально выпрямила спину и молча кивнула. Тон сработал безупречно.
Через десять минут я стояла в просторной примерочной с мягким, теплым светом. Я стянула с себя серую куртку. Сняла растянутую водолазку. Взяла с деревянной вешалки первое предложенное платье - плотный, тяжелый лен глубокого фисташкового цвета.
Холодок натуральной дышащей ткани приятно коснулся плеч. Я застегнула длинную потайную молнию на боку и медленно повернулась к огромному зеркалу в пол.
Стресс последних недель сработал как радикальная, жесткая диета, отточив контуры тела. Платье село так, словно его кроили на заказ по моим меркам. Оно четко очертило талию, о существовании которой я сама успела благополучно забыть за котлами с борщами, и подчеркнуло прямую спину. Я увидела длинную шею и гордую, ровную линию плеч. На меня смотрела не стареющая, замученная таежным бытом жена лесничего. На меня смотрела элегантная, статная, уверенная в себе женщина.
К такому платью старые стоптанные ботинки категорически не подходили. В соседнем отделе я подобрала мягкие, невесомые лоферы из тонкой бежевой кожи. Они сели на ногу как вторые носки, даря давно забытое чувство абсолютного, бескомпромиссного комфорта.
- Девушка, - позвала я продавщицу, приоткрыв плотную бархатную штору примерочной. - Срежьте бирки прямо сейчас. Я пойду в этом.
Я достала из сумки банковскую карту и уверенно приложила к терминалу. Короткий писк аппарата прозвучал для меня как торжественный гимн моей новой, независимой жизни. Михаил бы удавился от жадности, узнав стоимость этого льна, но Михаила здесь больше не было.
Затем я взяла свою серую куртку, скатала ее в плотный тугой валик вместе со старой водолазкой и брезгливо опустила прямо в пластиковую мусорную корзину, стоявшую в углу примерочной.
- Вы... вы свои вещи забыли, - растерянно пролепетала продавщица, шокированно глядя на переполненную урну.
- Это не мои вещи. Это чужая старая шкура, - спокойно ответила я, забрала шоппер с обувной коробкой и вышла на залитую осенним солнцем улицу.
Следующей обязательной остановкой был лучший салон красоты райцентра.
Я опустилась в мягкое кожаное парикмахерское кресло. Мастер, молодая девушка с ярким макияжем, перебирая мои длинные, густые, но изрядно поседевшие волосы, привычно заворковала:
- Вам как обычно? Чуть подровнять кончики, чтобы в хвост собирались и под шапкой зимой удобно было носить?
Я посмотрела на свое отражение в ярко освещенном зеркале. Эти волосы десятилетиями впитывали в себя запах кухонного чада, горячей сырной сыворотки, кислого теста, печной золы и въедливого Мишиного табака. Мой личный архив семейной каторги.
- Режьте, - не дрогнув, сказала я. - Убирайте длину. Оставьте только стиль и характер. Никаких удобных хвостов и пучков.
Девушка недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала. Острый, ледяной металл профессиональных ножниц коснулся затылка. Я закрыла глаза и слушала физически ощутимый, сочный хруст, с которым мастер безжалостно отсекала мое прошлое. Седые, тяжелые пряди падали на блестящий кафельный пол одна за другой. С каждым щелчком инструмента с моих плеч словно спадала невидимая бетонная плита. Я чувствовала невероятную, звенящую легкость в голове. Открыв глаза, я увидела стильную, дерзкую и очень короткую стрижку. Она мгновенно сделала мое лицо моложе лет на десять, открыв высокие скулы и упрямую линию подбородка.
Но образ все еще был не завершен. Мне жизненно необходим был новый запах. Запах женщины, которая больше ничего не боится.
В небольшом парфюмерном магазине я методично отвергала один бумажный блоттер за другим. В нос бил удушливый запах жженого сахара и медицинского йода - точная копия селективного парфюма моей невестки Алены. Затем потянуло приторной, дешевой ванилью с пачули, которой насквозь пропах чужой фисташковый коврик для йоги в лесном домике мужа. От этих ароматов меня физически мутило.
- Нет. Никаких сладеньких, уютных женских компотов, - жестко отрезала я, глядя на уставшего консультанта. - Дайте мне что-то сложное. Землистое. Настоящее.
Девушка тяжело вздохнула и достала с самой верхней полки тяжелый, граненый флакон из темного, почти черного стекла. Она распылила невидимое облако в воздух.
Я закрыла глаза и сделала глубокий, осторожный вдох.