Развод в 65: Найти себя Заново

Глава 3. Раздел имущества

Воздух на двадцать пятом этаже всегда казался мне ненастоящим. Пропущенный через сложную, невероятно дорогую систему умных магистральных фильтров, лишенный городских запахов, сырости, выхлопных газов и пыли, он напоминал газ в стерильной медицинской барокамере. В нем было поразительно легко сохранять идеальный порядок, на полированных поверхностях неделями не оседало ни пылинки, но дышать полной грудью с каждым прожитым годом становилось все труднее.

Скоростной лифт нашего элитного жилого комплекса проглотил меня в просторном мраморном лобби первого этажа и бесшумно, почти незримо понес вверх. Никакой вибрации, никакого лязга тросов. Только легкое, привычное давление в ушах от резкого перепада высоты выдавало стремительное движение. Я смотрела на меняющиеся цифры электронного табло, чувствуя, как с каждым преодоленным этажом внутри меня все туже, виток за витком, сжимается холодная, абсолютно равнодушная пружина.

Адреналин, который стальным стержнем держал мою спину в больничном коридоре и в грохочущем вагоне метро, окончательно выветрился. На его место пришла тяжелая, тянущая боль в пояснице и ноющих суставах коленей - безжалостная физиология стареющего тела, требующая отдыха после долгого, страшного дня и промозглого осеннего холода.

Металлические двери плавно разъехались. Я прошла по мягкому, поглощающему звуки шагов ковролину холла, приложила магнитный ключ к невидимому сканеру нашего пентхауса. Замок издал короткий, сытый щелчок.

В прихожей автоматически зажегся приглушенный теплый свет, реагируя на мое движение. Квартира встретила меня звенящей тишиной и едва уловимым, ровным гудением климат-контроля. Огромные панорамные окна в гостиной открывали кинематографичный вид на рассыпанные внизу огни ночного города. На такой колоссальной высоте окна всегда делали глухими - шквальный ветер снаружи не позволил бы открыть створку, не разбив стекло или не сорвав петли. Наш дом был неприступной стеклянной крепостью. Стерильной, дорогой капсулой, парящей над чужими мелкими проблемами, над осенней грязью улиц и над самой жизнью.

Я медленно стянула с плеч свое тонкое кашемировое пальто, ткань которого неприятно отсырела под октябрьской моросью. Запах влажной шерсти и холодного мокрого асфальта на мгновение повис в воздухе прихожей, но мощная вытяжка почти сразу же его уничтожила, затянув в свои скрытые в потолке недра. Здесь, на территории Назара, не было места ничему настоящему. Ничему земному.

Мои шаги по идеальному дубовому паркету гулко отдавались в пустом пространстве. Я не пошла в спальню, не упала на безупречно заправленную дизайнерскую кровать, чтобы в отчаянии рыдать в дорогие шелковые подушки. Слезы закончились еще там, у тяжелых металлических дверей нейрореанимации, когда я увидела испачканную цементом желтую строительную каску в руках чужой, уставшей женщины. Сейчас мне нужна была предельная, хирургическая точность каждого движения.

Первым делом я направилась в ванную комнату. Скинула туфли, расстегнула длинную молнию на спине и сняла свое строгое темно-синее платье. Ткань, весь день служившая мне надежным академическим панцирем, мягко упала на кафель. Я встала под горячие, обжигающие струи душа, физически смывая с себя запахи больничной хлорки, страха, чужого равнодушия и влажного метро. Вода била по уставшим плечам, возвращая телу чувствительность. Выйдя из кабины, я не стала делать укладку. Просто стянула влажные волосы в тугой узел на затылке. Надела мягкие, старые, немного вытянутые на коленях домашние брюки из серого трикотажа и объемный кашемировый свитер.

Только переодевшись и почувствовав себя физически комфортно, я зашла в нашу огромную гардеробную комнату.

Умные сенсоры снова послушно включили свет, мягко осветив ряды высоких встроенных шкафов из темного дерева. Я прошла мимо своей половины и остановилась у секции мужа.

В плохих женских романах брошенные жены в такие моменты хватают портновские ножницы и в истерике кромсают дорогие итальянские галстуки. Или выливают коллекционный парфюм прямо на вычищенные ботинки из кожи аллигатора, мстя за разрушенную жизнь. Я стояла, смотрела на вещи Назара и не чувствовала ни малейшего желания к ним прикасаться. Уничтожать чужой гардероб - значит признавать свою слабость, показывать, насколько сильно тебя ранили.

Его половина гардеробной была идеальной, исчерпывающей иллюстрацией его жесткого характера. Десятка два безупречно выглаженных, накрахмаленных сорочек висели строго по оттенкам - от кипенно-белого до глубокого, графитового серого. Ниже, на массивных деревянных формодержателях из ароматного кедра, ровными рядами стояла первоклассная обувь. В специальных выдвижных лотках с бархатной обивкой покоились тяжелые швейцарские хронографы, золотые запонки и зажимы для галстуков.

Мой муж никогда не был жалким бытовым инвалидом, который не знал, как включить стиральную машину, или звонил жене с вопросом, где лежат его чистые носки. Он не был инфантильным глупцом, внезапно запутавшимся в кризисе среднего возраста. Назар был человеком абсолютного, тотального контроля. Он выстраивал свою жизнь с той же филигранной, ювелирной точностью, с какой управлял многотонным башенным краном в облаках.

И его измена, его тайный поход к нотариусу за генеральной медицинской доверенностью для Эльвиры - это не была досадная случайность. Это не была минутная слабость стареющего самца. Это был такой же выверенный, осознанный, прагматичный выбор, как покупка этих кедровых колодок для дорогой обуви. Он просто интегрировал в свой идеальный мир удобную, надежную функцию спасения от собственного животного страха смерти. А меня оставил заведовать красивым фасадом.

Брезгливость, холодная и чистая, как медицинский спирт, окончательно смыла последние остатки моей привычной привязанности к этому месту.

Я отвернулась от его шкафов и потянулась к верхним антресолям, где хранились наши дорожные сумки. Никаких черных полиэтиленовых мешков для мусора, никакой унизительной суеты. Я достала два своих плотных, качественных кофра из темно-синего поликарбоната на бесшумных силиконовых колесиках. Положила их на мягкий кожаный пуф в центре комнаты и расстегнула металлические молнии.

Процесс сборов оказался неожиданно рутинным, почти скучным занятием. Я не забирала все подряд. Я укладывала только то, что действительно принадлежало мне, той настоящей Софии, которую Назар давно перестал замечать. Несколько теплых шерстяных свитеров крупной вязки, классические брюки, качественное, но лишенное кружевной пошлости белье, две пары туфель на плоском ходу, в которых я могла долго ходить по улицам.

Я аккуратно свернула то самое темно-синее платье, которое сняла полчаса назад. На дно второго чемодана, заняв почти треть пространства, легли тяжелые, пахнущие старой типографской краской и пылью папки с нотными партитурами. Оригинальные издания Дебюсси и Равеля, концерты для арфы, которые я не играла уже тридцать лет, ограничиваясь в школе простенькими этюдами для детей. Моя единственная настоящая ценность.

Суставы пальцев неприятно ныли от напряжения, поясница затекла. Возраст брал свое, физическая усталость наваливалась на плечи невидимым свинцовым плащом. Застегнув замки чемоданов, я выкатила их в длинный коридор. Колесики мягко, почти неслышно прошелестели по гладкому паркету.

Оставалось последнее. Самое важное. Я прошла на кухню.

Кухонный остров из матового черного искусственного камня тускло поблескивал в свете диодной подсветки. В самом центре этой высокотехнологичной, мертвой зоны возвышалась главная гордость Назара - встроенная швейцарская кофемашина стоимостью в триста тысяч рублей. Массивная, сверкающая хромом, с огромным цветным сенсорным экраном. Абсолютный символ его жизненной философии. Достаточно было просто поднести чашку, нажать правильную иконку на стеклянной панели, и бездушный, математически выверенный механизм выдавал идеальный, стандартизированный напиток. Никаких лишних усилий. Никакой рассыпанной гущи. Никакого участия живого человека в процессе.

Я подошла к дальнему глубокому ящику из массива дуба, выдвинула его до упора и потянулась в самую глубину. Там, задвинутая за ненадобностью всевозможными модными гаджетами для взбивания кокосового молока и электронными термощупами для стейков, стояла она.

Старая, нелепо тяжелая ручная кофемолка.

Ею не пользовались уже лет пятнадцать. Ее квадратный корпус был сделан из потемневшего, слегка рассохшегося от времени дерева, а литая чугунная ручка была заметно надколота у самого основания. Мы купили ее сорок лет назад, во время нашего невероятно скромного свадебного путешествия, на какой-то пыльной, залитой солнцем южной барахолке. В те годы у нас не было панорамных окон, элитной недвижимости и климат-контроля. У нас была тесная, пропахшая жареным луком однушка на окраине города и эта деревянная кофемолка.

Чтобы сварить кофе тогда, нужно было проснуться раньше Назара, засыпать жесткие зерна в узкую металлическую воронку, крепко зажать деревянный короб между коленями и долго, с физическим усилием крутить тугую, скрипящую рукоятку. Нужно было чувствовать сопротивление каждого зерна, слышать глухой хруст, вдыхать густой, пробивающийся сквозь щели деревянных деталей аромат. Это требовало времени. Это требовало тяжелого ручного труда. Это было по-настоящему.

Я провела пальцами по шероховатому дереву. На подушечках остался легкий, едва заметный след старой пыли. Я не стала стирать ее. Развернувшись спиной к сияющему хромом швейцарскому автомату, я бережно опустила старую ручную мельницу в свою вместительную кожаную сумку.

Это был мой единственный, глубоко личный, почти абсурдный акт раздела нашего совместно нажитого имущества. Мне совершенно не нужны были его миллионы, его дорогая бытовая техника, его акции и его стерильная крепость под облаками. Я забирала с собой память о том времени, когда мы еще были живыми людьми, способными чувствовать боль и радость, а не идеально функционирующими декорациями в успешных жизнях друг друга.

Выйдя обратно в просторную прихожую, я остановилась у высокого зеркала. Лицо без макияжа казалось бледным, заострившимся, но спина оставалась абсолютно прямой. Я достала из кармана сумки мобильный телефон. Батарея показывала тридцать процентов. Этого было более чем достаточно.

Никаких ночевок на холодных вокзалах, никаких слезных звонков подругам с просьбой пустить на диван у меня не будет. Я не инфантильный подросток, сбежавший из дома в никуда, и не бесправная содержанка, которую выставили за дверь без копейки. Я взрослый человек. У меня были свои личные сбережения, своя, пусть и скромная на фоне доходов мужа, зарплата педагога и свое неприкосновенное достоинство.

Я открыла приложение бронирования, привычно скользя большим пальцем по экрану. Быстро выбрала хороший, проверенный четырехзвездочный бизнес-отель в тихом переулке центрального района. Оплатила просторный номер на три ночи вперед. Завтра, на свежую голову, когда адреналиновый спад пройдет окончательно, я начну искать постоянную квартиру в длительную аренду. Обязательно на первом этаже. Как можно дальше от неба и поближе к твердой, настоящей земле.

Затем я открыла другое приложение и вызвала такси бизнес-класса. Я больше не хотела терпеть запах дешевых лимонных ароматизаторов, сырых сидений и равнодушный голос утреннего радиошоу в тесном салоне, как это было сегодня по пути в больницу. Мне нужна была тишина, за которую я готова была заплатить сама.

- Машина ожидает вас у центрального входа, - безлико высветилось на экране смартфона.

Я убрала телефон. Взялась за прохладные выдвижные ручки чемоданов. Но прежде чем открыть тяжелую входную дверь, я достала свою повседневную связку ключей.

Мои пальцы, десятилетиями привыкшие перебирать тугие, неподатливые нейлоновые струны арфы, сейчас двигались жестко и бескомпромиссно. Я отщелкнула от металлического кольца круглую пластиковую таблетку от входа в парадную нашего комплекса. Затем стянула тяжелый, намагниченный ключ сложной формы от электронного замка пентхауса. На связке остался висеть только один маленький, потертый ключик от моего музыкального класса в школе.

Я положила ключи от квартиры мужа на стеклянную консоль у двери.

Звук металла, ударившегося о толстое дизайнерское стекло, получился неожиданно громким, резким, сухим. Он короткой, звенящей волной прокатился по идеальной тишине квартиры и погас, мгновенно поглощенный мягкой обивкой стен и ровным гудением очистителей воздуха.

Я шагнула через порог, выкатывая за собой синие кофры. Тяжелая бронированная дверь, повинуясь мощному пневматическому доводчику, плавно пошла на свое место. Раздался глухой, финальный щелчок магнитного замка, намертво блокирующего створку. Фасад остался безупречным, недосягаемым, запертым изнутри. Но меня там больше не было.

Я подошла к шахте и нажала кнопку вызова лифта, глядя на загоревшуюся зеленую стрелку, указывающую направление. Вниз. Только вниз. До самого основания.

Глава 4. Адреналин и прагматика (Назар)

от лица Назара

- Хватит разводить сырость, Эля. Меня не парализовало, - я поморщился и с усилием вытянул свою широкую ладонь из ее влажных, дрожащих пальцев.

Мой голос прозвучал глуше, чем обычно, с неприятной, царапающей горло хрипотцой, но интонация осталась прежней - жесткой и не терпящей возражений. Я терпеть не мог суеты. Всю свою жизнь я управлял процессами, где малейшая паника или лишнее, невыверенное движение приводили к катастрофе. Многотонная бетонная плита на высоте ста метров не прощает истерик. Человеческое тело, как выяснилось сегодня, тоже.

Эльвира сидела на жестком пластиковом стуле у моей койки в блоке нейрореанимации. Поверх ее салатовой рабочей жилетки и перепачканных цементной пылью джинсов был нелепо, наспех накинут прозрачный одноразовый халат, шуршащий при каждом ее вздохе. Под глазами залегли темные, некрасивые тени от потекшей от слез туши. В обычные дни ее грубоватая, земная энергия заводила меня, давала то самое первобытное ощущение мужского превосходства и силы. Но сейчас эта заплаканная женщина с покрасневшим носом вызывала лишь глухое, тягучее раздражение. Женские слезы у постели больного - это кривое зеркало, в котором отражается твоя собственная слабость. А слабым я не был никогда.

- Я так испугалась, Назар, - она шмыгнула носом, комкая в руках влажную бумажную салфетку. - Когда ребята по рации передали, что ты осел в кабине... Я думала, это конец. Думала, сердце. Я тут в коридоре чуть с ума не сошла, пока тебя капали. С врачами ругалась. Умоляла пустить.

- Зачем? - я чуть приподнял голову от жесткой, пахнущей хлоркой и крахмалом подушки. Вокруг монотонно пищали приборы, ритмично гудел инфузомат, отмеряя капли какого-то препарата мне в вену.

- Они пускать не хотели, - Эльвира вдруг выпрямилась, в ее голосе прорезались упрямые, злые нотки, те самые, за которые я когда-то выделил ее среди десятков других инженеров на площадке. - Требовали законную жену. А я им твою доверенность в лицо сунула. Прямо на стойку. Чтобы знали, кто имеет право здесь находиться и принимать решения.

Внутри меня что-то тяжело и неприятно ворохнулось. Идеально выстроенная, безупречно работающая система дала сбой. Я никогда не смешивал свои миры. Моя семья, моя правильная, аристократичная София находилась на одном полюсе. Эльвира, стройка, адреналин и грубый секс - на другом. Эти параллельные прямые не должны были пересекаться. Моя тайная слабость должна была оставаться тайной.

- Соня была здесь? - спросил я ровно, глядя на мигающие зеленые цифры кардиомонитора над кроватью.

- Была. Стояла там, в коридоре, смотрела на меня, - Эльвира нервно передернула плечами, пластиковый халат снова противно зашуршал. - Вся из себя такая... ледяная. Идеальная. Я ей все сказала. Что мы три года вместе. Что я знаю про твои таблетки и давление. Что ты со мной живой, а не картинка для ее красивой жизни. Врач дал мне пять минут, я побежала к тебе, а она ушла.

Я прикрыл глаза. В висках начал пульсировать глухой, болезненный стук. Бабьи разборки в больнице - это дешево, грязно и совершенно не в моем стиле. Но винить в этом я мог только собственную физиологию, которая так не вовремя отказала.

- Иди домой, Эля, - я посмотрел на нее абсолютно спокойно, без злости, но с тем напором, от которого мои подчиненные обычно мгновенно замолкали. - Выспись. Прими душ. Завтра в восемь ноль-ноль на объекте заливка перекрытий двенадцатого этажа. Я хочу, чтобы ты была там и контролировала технику безопасности. Михалыч без меня может расслабиться, а нам травмы на участке не нужны. Мое время вышло, сейчас врачи тебя выгонят. Иди.

Она открыла было рот, чтобы возразить, чтобы побороться за свое право остаться преданной сиделкой у моей постели, но натолкнулась на мой взгляд. Я не просил. Я отдавал приказ. Эльвира была умной бабой, она прекрасно знала, когда нужно отступить. Она порывисто наклонилась, ткнулась сухими губами в мою колючую щеку, резко развернулась и вышла из блока. Тяжелая металлическая дверь с шипением закрылась за ней.

Я остался один.

Я поднял левую руку и медленно, с усилием сжал пальцы в кулак. Указательный и средний подчинились мгновенно, а вот безымянный и мизинец отозвались легким, ватным сопротивлением, словно их обмотали плотной резиной. Микроинсульт. Дежурный хирург назвал это транзиторной ишемической атакой. Звучало как сложный научный термин, но на деле это было пошлое, унизительное напоминание о том, что мое время неумолимо уходит. Мне шестьдесят семь лет.

Перед внутренним взором снова возник сегодняшний день. Тесная кабина крана. Привычная вибрация стальной мачты под порывами жесткого октябрьского ветра. Внизу копошатся фигурки рабочих в оранжевых касках, похожие на суетливых муравьев. Я плавно тяну на себя правый джойстик, переводя стрелу с бетонной плитой к нужному сектору. И вдруг горизонт резко кренится вправо. Плотный, холодный туман мгновенно заливает левый глаз. Во рту появляется отчетливый, кислый вкус старой меди. Я пытаюсь сказать в рацию, чтобы внизу приняли груз, но язык превращается в кусок неповоротливого сырого мяса, а из горла вырывается только невнятное, жалкое мычание.

Это был животный ужас. Не страх сорваться с высоты - я доверял своей технике больше, чем людям. Это был страх оказаться запертым в собственном бесполезном, сломанном теле. Страх стать немощным стариком, пускающим слюни на подушку, зависящим от памперсов, сиделок и чужой жалости.

Именно от этого липкого, потного страха я и бежал последние три года. Эльвира не была великой любовью моей жизни, пресловутой "сединой в бороду" или внезапным помутнением рассудка. Она была моим лекарством. Моим личным, необходимым допингом. Когда я зарывался лицом в ее волосы, когда чувствовал под собой ее сильное, упругое тело, когда она стонала от моих грубых ладоней - я доказывал самому себе, что я еще молод. Что моя кровь способна кипеть, что я по-прежнему альфа, самец, способный брать свое. Я брал этот адреналин, чтобы потом возвращаться на свой стометровый кран и чувствовать себя богом высоты.

А вечером я возвращался домой. К Софии.

Я смотрел в белый потолок реанимации и думал о своей жене. Чувствовал ли я себя виноватым предателем, разрушившим святость брака? Нет. В моей системе координат для чувства вины просто не было места, потому что я всегда платил по счетам. Я рассуждал категориями рентабельности, вложений и честного партнерства.

София была моим фундаментом. Моей идеальной, безупречной вывеской. Сорок лет назад я взял ее в жены - тонкую, прозрачную девочку с музыкой в голове, у которой ничего не было, кроме ее громоздкой арфы. И сорок лет я обеспечивал ей жизнь, о которой другие могли только мечтать. Я пахал на высоте в любой мороз и шквальный ветер, тайком глотал таблетки от гипертонии, чтобы она могла носить кашемир, пить свой коллекционный чай и учить детей в чистом, теплом классе. Я выстроил для нее неприступную крепость на двадцать пятом этаже - элитный пентхаус, где даже воздух фильтровался умной машиной.

Я контролировал все. Я оплачивал элитную школу наших внуков в Мюнхене, прекрасно зная, что наша дочь Альбина держится за мой кошелек мертвой хваткой. Альбина вся пошла в меня - прагматичная, жесткая, умеющая считать деньги. Она никогда не позволит матери разрушить этот удобный финансовый конвейер. Я закрывал все бытовые вопросы так легко и незаметно, что София даже не знала, как выглядит квитанция за коммунальные услуги или где в нашей квартире находятся счетчики на воду.

Я считал, что имею абсолютное право на свою маленькую, грязную тайну. Любой мужик, который тянет на себе такой колоссальный груз ответственности, заслуживает отдушины. Я берег жену, я не собирался бросать ее ради молодой любовницы. Развод - это удел идиотов, не умеющих держать свои инстинкты под контролем. Раздел имущества, суды, дележка ложек, разрушение выверенного до мелочей комфортного быта - все это казалось мне абсолютно нерациональным бредом.

Да, сегодня Эльвира нарушила правила. София увидела то, чего не должна была видеть. Произошла авария. Но любую аварию можно устранить, если подойти к делу с холодной головой и правильным бюджетом. С этой мыслью я провалился в тяжелый, искусственный сон.

Утром, когда лечащий врач убедился в стабильности моей гемодинамики и отсутствии новых очагов, меня перевели из реанимации в комфортную платную палату на третьем этаже.

Только оказавшись там, я наконец выдохнул. Я потребовал у медсестры свои личные вещи. Я не собирался лежать пластом и изображать умирающего лебедя. Забрав свою рабочую кожаную сумку из шкафчика, я первым делом вытащил смартфон.

Я позвонил Михалычу, прорабу. Трубку сняли после первого же гудка.

- Назар? Батюшки, живой! - голос прораба гудел из динамика, на фоне слышался привычный, успокаивающий шум тяжелой строительной техники. - Ты как, командир? Мы тут всем участком перекрестились.

- Живой, не дождетесь. Михалыч, слушай внимательно, - я перешел на жесткий, деловой тон, игнорируя его бабьи сантименты. - Бетон миксерами пошел?

- Пошел, первый уже разгружаем.

- Кран кто принял? Синицын?

- Да, Синицын на подмене.

- Следи за ним. Он молодой, дерганый, любит стрелу на высоких оборотах тормозить. Скажи ему, чтобы бадью с бетоном вел плавно, ветер сегодня порывистый, раскачает груз - зальете перекрытие криво. Я в больнице на пару дней, максимум на неделю. Врачи перестраховываются. Никакой паники начальству не разводить, график заливки не сдвигать ни на час. Понял?

- Понял, Назарыч. Все сделаем в лучшем виде. Выздоравливай.