- -
- 100%
- +
- Новички всегда боятся натяжения, - я мягко, но уверенно накрыла своей ладонью кисть тринадцатилетнего Дениса, заставляя его пальцы плотнее лечь на струны. - Тебе кажется, что жесткий нейлон сейчас лопнет и ударит тебя по лицу. Но без этого колоссального напряжения, без этой физической жесткости не родится звук. Инструмент должен чувствовать твою силу, иначе он выдаст лишь невнятное, жалкое дребезжание. Попробуй еще раз. Спину прямо, дыши ровно.
Мальчик послушно выпрямился, упираясь плечом в тяжелую деревянную раму концертной арфы. В просторном классе элитной музыкальной школы пахло нагретым на солнце дубовым паркетом, старым лаком и едва уловимо - дорогой шерстью моего строгого темно-синего платья. Я привыкла к этому запаху, к этой выверенной академической акустике, где каждый шорох имел свой вес, а жизнь текла по понятной, классической партитуре.
Денис занес руки для аккорда, но в этот момент тишину распорол резкий, почти истеричный звук вибрирующего мобильного телефона, лежащего на краю моего полированного стола.
Я никогда не позволяла себе отвлекаться во время уроков. Мой телефон всегда стоял на беззвучном режиме, пропуская только звонки от мужа и дочери. Я бросила взгляд на экран. Номер был незнакомым. Внутри, где-то глубоко под ребрами, мгновенно свернулся тяжелый, ледяной ком - интуиция, выработанная сорока годами жизни с человеком, чья профессия напрямую связана с ежедневным риском.
- Извини, Денис. Одну секунду, - я приглушила струны ладонью, физически ощущая кожей, как затухает их вибрация, и взяла трубку. - Да?
- София Иосифовна? - голос на том конце был сухим, надтреснутым, с сильным фоновым гулом пронизывающего ветра и лязгом тяжелого металла. - Это Михалыч, прораб с объекта Назара. Вы только не паникуйте.
Я не запаниковала. Моя спина стала абсолютно прямой, словно вдоль позвоночника одним махом вставили стальной стержень. Педагогическая выдержка сработала как броня.
- Говорите прямо. Что с моим мужем?
- Микроинсульт. Прямо в кабине. Он на связь перестал выходить, ребята по рации докричаться не могли. Поднялись, а он там осел на панель управления. Живой, дышит, но сознание путается, речь плывет. Сейчас спасатели МЧС его спускают вниз. Сто метров высота, сами понимаете, дело ювелирное, небыстрое. Скорая уже здесь, на площадке, ждет с открытыми дверями. Повезут в Первую городскую, в нейрореанимацию.
- Я поняла. Выезжаю, - мой голос прозвучал абсолютно ровно, хотя в висках начал пульсировать глухой, болезненный стук. Никаких слез, никаких лишних вопросов. Я сбросила вызов, аккуратно положила телефон в кожаную сумку и повернулась к испуганному ученику, который замер у инструмента. - Урок окончен, Денис. Собирай ноты, мне нужно срочно уйти.
Только когда я накинула свое тонкое демисезонное кашемировое пальто и вышла на холодное каменное крыльцо школы, мое тело позволило себе реакцию. Ноги вдруг стали ватными, словно из них одним шприцем выкачали всю кровь. Октябрьский ветер грубо забрался под воротник, обжигая шею. Я дрожащими, непослушными пальцами вызвала такси через приложение, глядя на экран так, словно видела эти буквы и цифры впервые в жизни.
Пока ехала машина, я попыталась дозвониться нашей дочери. Альбина жила в Мюнхене уже семь лет. Длинные гудки шли бесконечно, тягуче долго, а потом раздался сухой щелчок, и вызов оборвался. Сбросила. У нее сейчас, скорее всего, вечерняя йога или статусный ужин с немецкими партнерами мужа. Я убрала телефон в карман. Ничего, позвоню позже. Сейчас главное - Назар.
В салоне такси пахло дешевым лимонным ароматизатором и мокрой тканевой обивкой. Водитель равнодушно слушал какое-то утреннее шоу по радио, пока я смотрела в окно на серые улицы, по которым ползли вереницы машин. Меня накрывал удушающий, липкий страх. Не за себя - за него.
Назару было шестьдесят семь лет. Для кого-то это возраст тихого, сгорбленного пенсионера, копающегося в теплице на даче, но только не для моего мужа. Назар был человеком высоты. Крановщик высочайшего, шестого разряда. Настоящий ювелир стройки, способный филигранно опустить многотонную бетонную плиту в зазор шириной в несколько сантиметров при шквальном ветре. Он был крупным, жилистым, упрямым мужиком, который никогда не жаловался на здоровье. Наш брак никогда не был похож на союз тирана и покорной прислуги. Мы были партнерами. Дома он не лежал на диване в ожидании горячего ужина - он блестяще жарил стейки, сам, играючи, менял сложную проводку в нашем пентхаусе, одним телефонным звонком решал любые бытовые проблемы. Он был моей стеной. Моим абсолютным, нерушимым фундаментом, за которым я могла спокойно заниматься музыкой.
И я знала, почему это случилось. Давление. Последние месяцы я замечала, как тяжело он дышит по утрам, стоя у зеркала в ванной. Как незаметно трет виски, как тайком глотает какие-то белые таблетки, пряча шуршащие блистеры на самом дне своей рабочей сумки. Я пыталась заговорить с ним об этом, просила пройти нормальное обследование в платной клинике, но он только отмахивался со своей привычной снисходительной, мужской усмешкой: "Сонь, не делай мне нервы. Меня на медкомиссии спишут на землю из-за этой гипертонии, а я без высоты сдохну. Я еще вас всех переживу".
Он панически боялся старости. Боялся стать слабым, оказаться привязанным к земле, зависеть от врачей. И вот теперь эта земля с силой ударила его наотмашь. Я представила, как его, большого, сильного, но внезапно беспомощного, спускают на тросах в люльке с высоты ста метров на глазах у всей бригады, и мне стало физически дурно. Печка в такси работала на полную мощность, но меня била мелкая, противная дрожь. Я сильнее запахнула полы пальто, сжимая ручку сумки.
- Приехали. Первая городская, центральный вход, - бросил таксист, притормаживая у массивных чугунных ворот больницы.
Я расплатилась картой и быстро вышла в сырые, промозглые сумерки. Над городом висела тяжелая серая туча, готовая разразиться ледяным дождем.
Отделение нейрореанимации на втором этаже встретило меня резким светом люминесцентных ламп, от которого сразу заболели глаза, и густым, въедливым запахом хлорки, смешанным с чем-то неуловимо-сладковатым, больничным. Я шла по длинному коридору, глухо цокая невысокими каблуками по старому линолеуму. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в полупустом пространстве.
Я искала глазами пост дежурного врача или хоть кого-то в белом халате, чтобы узнать, привезли ли Назара, успели ли.
У застекленной стойки администратора стояли двое. Высокий, сутулый врач в синем хирургическом костюме и женщина.
Я машинально замедлила шаг. Женщина стояла ко мне спиной. На ней не было ни вызывающей норковой шубы, ни дизайнерских сапог на шпильке, ни вообще чего-либо, что вписывалось бы в банальный, книжный образ "другой женщины". На ней были грубые, тяжелые, испачканные в строительной серой пыли ботинки, обычные темно-синие джинсы и яркая салатовая светоотражающая жилетка инженера, накинутая прямо поверх демисезонной куртки. В левой руке, пальцы которой нервно подрагивали, она сжимала желтую строительную каску.
Ей было на вид около сорока. И она плакала. Плакала не театрально, не для привлечения внимания персонала, а по-настоящему тяжело, навзрыд, судорожно глотая сухой больничный воздух.
- Поймите вы, я должна его увидеть! - ее голос сорвался на хрип. - Как он? Что с левой стороной? Лицо не перекосило? Он в сознании?
- Женщина, успокойтесь, - врач говорил ровно, с той профессиональной отстраненной усталостью человека, который видит чужие трагедии каждый день. - Состояние тяжелое, но гемодинамика стабильная. Микроинсульт подтвержден, сейчас проводим тромболитическую терапию. Но в блок интенсивной терапии я вас не пущу. По строгим правилам больницы мы пускаем только законных родственников. Жену, детей. Вы ему кто?
Я замерла в трех метрах от них. Мое сердце на секунду остановилось, пропустив удар, а потом ударило в ребра с такой силой, что мне показалось, звук разнесся по всему коридору.
- Я его... я с ним, - женщина шмыгнула носом, по-детски вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони, на которой виднелись темные следы машинного масла.
- Вот когда законная жена приедет, с ней и буду разговаривать, - жестко отрезал хирург, перекладывая какие-то папки на стойке. - Мне нужно собирать подробный анамнез. У него в крови следы гипотензивных препаратов. Я должен точно знать, что именно он принимал последние полгода, какие дозировки, были ли аллергические реакции на препараты. Если мы сейчас введем не то лекарство или не учтем противопоказания, случится обширное кровоизлияние, и мы его потеряем. Ждем супругу.
Женщина вдруг перестала плакать. Она резко выпрямилась. Вся ее растерянность и женская слабость мгновенно исчезли, уступив место какой-то отчаянной, звериной уверенности. Она небрежным движением бросила каску на пол - плотный пластик гулко стукнул о линолеум - и свободной рукой торопливо расстегнула молнию на нагрудном кармане своей рабочей куртки.
- Законную супругу? - ее голос больше не дрожал, он звенел от ледяного напряжения. - Да его законная супруга понятия не имеет, чем он дышит и чем болеет! Она только костюмы его элитные в химчистку сдает!
Она вытащила из кармана сложенный вчетверо плотный лист бумаги. Резким, почти агрессивным жестом развернула его и припечатала к стеклянной стойке прямо перед лицом уставшего врача.
- Читайте. Вслух читайте, доктор!
Хирург нахмурился, поправил очки и пододвинул к себе лист. Я стояла не дыша. Воздух в коридоре стал густым, тяжелым, как клей.
- Это генеральная медицинская доверенность, - сказала женщина, чеканя каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку моего брака. - Оформлена у нотариуса полгода назад. На мое имя - Крылову Эльвиру Викторовну. Назар Иосифов официально передал мне право принимать любые медицинские решения в случае его недееспособности. Право на получение любой медицинской информации. И право подписывать согласие на любые операции.
Врач пробежал глазами по строчкам, профессионально оценил синюю нотариальную печать, сверил данные и тяжело вздохнул.
- Я знаю все его таблетки, - продолжала Эльвира, глядя врачу прямо в глаза, не отступая ни на миллиметр. - Он принимал "Периндоприл" восемь миллиграмм каждое утро, и "Амлодипин" вечером. Аллергия на новокаин и лидокаин. И у него была прободная язва желудка десять лет назад. Я знаю о его здоровье больше, чем кто-либо на этом свете. Я - его женщина. Вы обязаны пустить меня к нему прямо сейчас.
Хирург молча кивнул. Он взял доверенность, развернулся к дверям блока и махнул рукой:
- Идемте. Только наденьте бахилы и стерильный халат. Пять минут, не больше. Я вызову лечащего врача для беседы.
Я стояла пригвожденная к месту. Время потеряло свой обычный, линейный ход. Оно растянулось, застыло, превратилось в бесконечный, оглушающий вакуум.
В книгах, глупых сериалах и женских романах измена всегда выглядит пошло и предсказуемо. Ярко-красная помада на воротнике идеально выглаженной рубашки. Забытый длинный женский волос на пассажирском сиденье автомобиля. Случайное смс-сообщение, высветившееся на экране телефона в час ночи. Все это грязно, унизительно, обидно, но это можно хоть как-то объяснить первобытными инстинктами, мужской слабостью, глупой физиологией стареющего самца.
Но то, что происходило сейчас на моих глазах, было в тысячу раз страшнее любой помады на воротнике.
Мой муж, с которым мы прожили сорок лет в уважении и достатке. Муж, с которым мы вырастили общую дочь, с которым десятилетиями спали в одной постели, делили горечь потерь и радость побед. Мой сильный, непробиваемый Назар, столкнувшись с самым страшным для себя - со страхом собственной смерти и физической немощи, - пошел за спасением не ко мне. Он пошел к нотариусу.
Он доверил право отключать его от аппаратов жизнеобеспечения абсолютно чужой женщине. Он доверил ей знание о своей слабости, о своих тайных таблетках, о своей боли. Предали не мое стареющее тело. Предали не нашу общую спальню. Предали мой фундаментальный статус. Меня только что юридически, официально, с синей гербовой печатью вычеркнули из его жизни, оставив лишь удобный, красивый фасад для редких походов в гости к общим друзьям.
Эльвира наклонилась, чтобы поднять с пола свою желтую строительную каску. И в этот момент, выпрямляясь, она повернула голову в сторону коридора и посмотрела прямо на меня.
Она поняла, кто я такая, в ту же секунду. В таких вещах мы, женщины, на инстинктивном уровне никогда не ошибаемся. Мое строгое, идеально сидящее синее платье, дорогое кашемировое пальто, безупречная, несмотря на пронизывающий ветер, укладка. Я была живым портретом той правильной, благополучной жизни, которую Назар оставлял за порогом, уходя к ней на пыльную, грязную стройку.
Мы смотрели друг на друга. Между нами было всего три метра казенного линолеума. В ее глазах, покрасневших от недавних слез, не было торжества победительницы или дешевого злорадства любовницы, дорвавшейся до власти. Там была только странная смесь отчаянной усталости и какой-то горькой, бабьей жалости.
Врач обернулся у тяжелых металлических дверей реанимации:
- Вы идете, Эльвира Викторовна?
Она не отрывала от меня взгляда. Моя прямая, аристократичная спина больше не была признаком моей внутренней силы. Она была просто пустым панцирем, под которым ничего не осталось - ни опоры, ни прошлого. Я смотрела в глаза молодой женщине, которая прямо сейчас держала в своих испачканных мазутом руках жизнь моего мужа, и понимала, что сорок лет моего безупречного брака только что рассыпались в прах.
Повисла тяжелая, физически осязаемая тишина. Струна моей жизни натянулась до абсолютного предела. И лопнула.
Глава 2. Чужая территория
Лязгнул металл. Тяжелая дверь блока нейрореанимации, повинуясь мощному доводчику, начала медленно закрываться, отсекая меня от того стерильного, пропитанного запахом хлорки пространства, где сейчас лежал мой муж. Высокий сутулый врач уже скрылся внутри, шурша синей тканью хирургического костюма, не оглядываясь на оставленную позади драму.
Эльвира сделала шаг через порог, но вдруг остановилась. Она обернулась, придерживая тяжелую створку плечом и нервно комкая в руках выданный медсестрой прозрачный одноразовый халат. В ярком, почти бестеневом свете больничного коридора ее испачканные цементной пылью джинсы и яркая салатовая жилетка выглядели абсолютно чужеродно, как грязное пятно на накрахмаленной простыне.
Мы смотрели друг на друга. Между нами оставалось всего несколько метров старого казенного линолеума, но это физическое расстояние казалось непреодолимой пропастью. В ее глазах, покрасневших от недавних слез, не было дешевого женского торжества или злорадства любовницы, наконец-то вышедшей из тени. Там плескалась только изматывающая, глухая бабья усталость человека, который тоже до смерти напуган.
- Не смотрите на меня так, - ее голос прозвучал сдавленно, почти хрипло, она торопливо сглотнула сухой воздух больницы. - Мы вместе три года. Почти три года, понимаете? Я знаю каждую его болячку. Знаю, как он до одури боится стать немощным инвалидом, как у него темнеет в глазах после смены, когда он спускается с этого проклятого крана.
Она говорила быстро, сбивчиво, накидывая шуршащий халат на плечи, словно боялась, что я прерву ее, или что хирург окликнет ее из глубины палаты и драгоценные минуты истекут.
- Он вам этого никогда не показывал. Вы для него - картинка. Правильная, красивая жена из чистой, интеллигентной жизни, где играют на арфе, ходят в консерваторию и пьют чай из тонкого фарфора. А со мной он настоящий. Со мной ему не нужно держать спину и делать вид, что он железный, когда у него скачет давление и ноет желудок. Я знаю его живым.
- Эльвира Викторовна, мы ждем! - глухо донеслось из-за ее спины.
Она вздрогнула, дернула плечом, отпуская дверь. Пневматический механизм тяжело вздохнул, металлическая створка плавно пошла на место, и раздался глухой щелчок магнитного замка.
Я не произнесла ни слова. Мне было шестьдесят пять лет, и мой словарный запас, моя выверенная педагогическая выдержка, мой жизненный опыт не предполагали базарной перепалки в коридоре чужой трагедии. Я просто стояла и вбирала эти торопливые слова, чувствуя, как они с хирургической точностью, без наркоза, вскрывают сорок лет моей безупречной, как мне казалось, жизни.
Коридор больницы вдруг показался бесконечно длинным. Я медленно развернулась и пошла к выходу, стараясь ставить ноги ровно, чтобы невысокие каблуки не слишком громко стучали в этой звенящей пустоте. Каждый мой шаг отдавался глухой пульсацией в висках. Мое тело, еще пару часов назад державшее идеальную балетную осанку перед учеником в классе, теперь казалось тяжелым, чужим, неповоротливым механизмом. Ноги налились свинцом, в пояснице появилась тянущая старческая боль. Адреналин первого шока начал отступать, оставляя после себя лишь физическое истощение.
На улице меня встретил тот самый ледяной октябрьский дождь, который еще днем висел над городом серой, готовой прорваться тучей. Мелкие, колючие капли мгновенно осыпали лицо, резкий порыв ветра грубо рванул полы моего тонкого демисезонного кашемира.
У массивных кованых ворот больницы стояло несколько машин такси. Желтые шашечки тускло светились в мокрых сумерках, водители курили, приоткрыв окна, приглашая в теплое нутро салонов. Но меня вдруг физически замутило от одной мысли, что сейчас придется снова сесть в тесное, замкнутое пространство. Я вспомнила этот приторный запах лимонного ароматизатора из прошлой поездки, равнодушный голос радиоведущего, необходимость называть адрес и ловить на себе дежурный взгляд чужого человека в зеркало заднего вида. Мне казалось, что любой взгляд сейчас оставит на моей коже ожог.
Я плотнее запахнула пальто, подняла воротник и, отвернувшись от машин, пошла пешком в сторону станции метро.
Идти было недалеко, минут десять вдоль бесконечного бетонного забора больничного комплекса, но этот путь дался мне тяжело. Мокрые, почерневшие листья скользили под подошвами. Я физически чувствовала, как осенний холод пробирается к телу, как начинают тупо, ноюще болеть суставы коленей. Это была та самая беспощадная физиология старения, которую мы с Назаром так усердно, так старательно игнорировали в нашем стерильном, благополучном мире. Мы покупали дорогие витамины, оплачивали элитные страховки, делали вид, что время над нами не властно.
Вход в метро дыхнул на меня теплым, густым потоком воздуха. Этот специфический запах нагретого металла, машинного масла, влажной одежды и старого мрамора не менялся десятилетиями. Я спустилась по гранитным ступеням, купила разовый билет в автомате, неуклюже, с первого раза не попадая замерзшими, непослушными пальцами по сенсорному экрану.
Ступив на ребристую ступень эскалатора, я инстинктивно положила руку на движущийся резиновый поручень и прикрыла глаза. Очередной сквозняк трепал выбившуюся из укладки прядь волос.
Это был мой буквальный, физический спуск. Назар всегда был человеком абсолютной высоты. Он смотрел на этот город из тесной кабины башенного крана, управляя многотонными грузами под облаками. Он смотрел на мир из панорамных окон нашего пентхауса на двадцать пятом этаже, окон, которые никогда нельзя было открыть настежь из-за постоянного шквального ветра. Там, наверху, воздух всегда был искусственным, пропущенным через дорогие фильтры климат-контроля, а земные проблемы казались мелкими, незначительными.
И вот теперь эта земля с размаху ударила его, большого и сильного мужика, навзничь. А я спускалась еще ниже, под землю, сливаясь с безликой, серой вечерней толпой.
Вокруг меня на эскалаторе стояли обычные, уставшие после долгого рабочего дня люди. Женщина средних лет с двумя тяжелыми, режущими пальцы пакетами из дешевого супермаркета. Сутулый студент в огромных наушниках, отрешенно смотрящий в телефон. Дремлющий мужчина в куртке, от которой пахло мокрым текстилем. Никому из них не было ни малейшего дела до моей академической осанки или до того факта, что полчаса назад мою сорокалетнюю семейную жизнь перечеркнули нотариальной печатью. В этой равнодушной, плотной толпе было своеобразное, грубое милосердие. Никто не лез в душу. Никто не задавал вопросов.
Поезд вынырнул из черного зева тоннеля с гулким, нарастающим грохотом, толкая впереди себя волну теплого, застоявшегося воздуха. Я вошла в полупустой вагон и опустилась на жесткое пластиковое сиденье в самом углу, подальше от дверей. Пневматика зашипела, створки сомкнулись. Вагон дернулся, тяжело набирая скорость, и снова нырнул в бесконечную кишку перегона.
Окно напротив меня, за которым теперь неслась сплошная тьма тоннеля, мгновенно превратилось в темное зеркало.
Я подняла глаза и посмотрела на женщину, отражающуюся в грязноватом стекле. В неровном, мигающем свете потолочных плафонов на меня смотрела не уверенная в себе, аристократичная супруга элитного специалиста, не уважаемый педагог престижной школы. На меня смотрела пожилая, очень уставшая женщина с заострившимися чертами лица, с жесткой, скорбной складкой у губ и глазами, в которых застыл глубокий, первобытный испуг.
Я смотрела на свое бледное отражение, а в ушах под монотонный стук стальных колес, как заезженная пластинка, крутились слова Эльвиры. "Три года. Он боится стать немощным. Вы для него - картинка".
Наверное, в такие моменты положено сходить с ума от ревности к молодому телу. Представлять чужие руки на плечах мужа, смятые простыни, задыхаться от унизительных физиологических подробностей чужой близости. Метаться от мысли, что он предпочел другую, более молодую плоть.
Но сидя в грохочущем вагоне метро, я с пугающей, кристальной ясностью осознала: меня сейчас совершенно не трогает плотская сторона вопроса. Назару шестьдесят семь лет. Мужчина в этом критическом возрасте, отчаянно, до дрожи в руках цепляющийся за стремительно уходящую мужскую силу, вполне способен завести молодую любовницу просто для того, чтобы доказать самому себе, что он еще жив. Что его тело еще функционирует. Это было грубо, банально, но это можно было бы как-то объяснить примитивной гормональной химией, страхом увядания и раздутым мужским эгоизмом.
Но мой непробиваемый Назар пошел гораздо дальше тривиальной интрижки ради адреналина.
Он отдал этой женщине свою слабость.
В нашем долгом браке мы всегда считали себя партнерами, мы уважали друг друга, но теперь я понимала, что это было лишь идеальное партнерство двух фасадов. Он был моей каменной стеной, надежным добытчиком, человеком, который играючи решал любые бытовые проблемы. Я была его безупречным тылом, хранительницей уюта, правильной картинкой, к которой он спускался со своей высоты. Я десятилетиями следила за тем, чтобы его гардероб был в идеальном состоянии, чтобы на ужин подавалась правильная еда, чтобы наша взрослая дочь Альбина, давно живущая в Мюнхене, ни в чем не нуждалась, чтобы наши общие друзья видели крепкую, нерушимую семью.
А он, оказывается, тайком глотал гипотензивные таблетки, стискивал зубы от боли в желудке и панически, до животного ужаса боялся подступающей старости. И этот свой липкий, потный страх смерти он принес не мне. Не в нашу общую просторную спальню. Он принес его другой женщине, которая знала, как тяжело он дышит после смены, и как дрожат его руки. Он доверил ей знание о своей уязвимости. Он пошел к нотариусу и дал ей официальное, юридическое право принимать медицинские решения. Право отключать его от аппаратов жизнеобеспечения, если его тело окончательно сдастся.
Его предательство заключалось вовсе не в том, что он спал с другой женщиной. Настоящее, сокрушительное предательство было в том, что он полностью исключил меня из своей реальной жизни, оставив мне лишь унизительную роль удобного, слепого декоратора его успешного быта.
Поезд ритмично, жестко покачивался на стыках рельсов. Этот механический, железный ритм странным образом действовал успокаивающе. Он выстраивал пульсирующий хаос в моей голове по строгой, геометрически правильной партитуре.
Боль, которая еще час назад сжимала горло ледяным комом и мешала сделать нормальный вдох, начала трансформироваться. Она никуда не ушла, нет. Она просто застыла, кристаллизовалась, превратившись в ровный, холодный, звенящий вакуум где-то под ребрами.
Я вспомнила, как последние полгода он начал раздражаться, когда я мягко просила его пройти нормальное комплексное обследование. Вспомнила его неизменную, снисходительную усмешку, с которой он отмахивался от меня: "Сонь, прекрати делать мне нервы, я здоровее нас всех". Вспомнила, как аккуратно, стараясь не скрипеть паркетом и не потревожить мой чуткий сон, он вставал по ночам и уходил на темную кухню. Я думала - попить воды. А он, видимо, уходил выпить свои тайные таблетки, чтобы утром снова надеть маску неуязвимого бога высоты. Или написать ей короткое сообщение.