- -
- 100%
- +
Бог высоты сломался. Внутри этого большого, дорого одетого мужчины пульсировал животный, липкий страх надвигающейся немощи. И вместо того чтобы признать его, он пошел к молодой любовнице за адреналином, а теперь приехал ко мне, чтобы купить себе сиделку с хорошими манерами. Я не почувствовала ни гнева, ни былой обиды. Только холодную, кристальную, почти медицинскую жалость.
- Сыростью несет из подвала, - Назар оглядел выцветшие обои и чугунные решетки за окном, тяжело усаживаясь на табурет. - Ты серьезно собираешься встречать старость в этой конуре из-за бабьей истерики?
Он пододвинул ко мне тарелку с нарезанным мясом, ожидая, что я послушно сяду напротив и начну есть из его рук.
- Собирай вещи, Соня, - продолжил он, не дожидаясь ответа. - Внизу ждет водитель. Я уже поговорил с Альбиной. Дочь звонит мне, плачет, боится, что мать на старости лет сошла с ума и останется на улице. Хватит трепать нервы мне и ребенку. Завтра отзовешь бумагу у адвоката, вернешься домой, и мы закроем этот вопрос без глупостей.
Я осталась стоять у косяка. Скрестила руки на груди, чувствуя под пальцами плотную вязку своего серого свитера.
- Ты приехал сюда не за мной, Назар, - мой голос прозвучал тихо, но с той чеканной, академической дикцией, от которой в моем классе затихали самые неуправляемые подростки.
Он нахмурился, его рука с куском багета замерла в воздухе.
- Опять метафоры пошли?
- Никаких метафор. Голая смета, как ты любишь, - я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на миллиметр. - Ты приехал не потому, что потерял любимую женщину. Ты приехал, потому что твой удобный, дорогой, проверенный временем диван вдруг встал на ножки и ушел из гостиной. А подбирать новый фасад для своей жизни слишком хлопотно. Тебе нужна не я. Тебе нужен твой привычный, слепой фундамент, чтобы было не так страшно прятать от врачей свои таблетки.
Его лицо дрогнуло. Кожа на скулах натянулась, челюстные мышцы дернулись. Я ударила в самую суть его страха, вскрыв тот гнойник, который он заливал деньгами и мужской бравадой.
Снисходительная маска генерального директора мгновенно треснула, осыпавшись, как старая штукатурка. Назар с силой бросил хлеб на стол.
- Диван?! - он тяжело поднялся с табурета, нависая над столом. Его голос приобрел жесткие, злые обертоны загнанного в угол эгоиста. - Да ты без меня - никто, Соня! Ты стареющая учительница с копеечной зарплатой! Кому ты нужна на седьмом десятке в этой хрущевке с решетками? Твои суставы уже сейчас скрипят! Ты через месяц здесь взвоешь от нищеты, когда поймешь, что никто не оплатит тебе элитную клинику и не вызовет такси бизнес-класса! Сама приползешь!
Я не отшатнулась. Я подошла к тумбочке в прихожей, взяла желтый конверт, который он бросил там пару минут назад, и вернулась на кухню.
- Дверь сзади тебя, - я абсолютно спокойно положила конверт на стол, прямо поверх дорогого швейцарского сыра. - И не забудь забрать свои продукты. В моем холодильнике для них нет места.
Мы смотрели друг на друга несколько долгих, звенящих секунд. В его глазах я видела бессильную ярость человека, который привык покупать всё и всех, но внезапно столкнулся с тем, что не продается ни за какие миллионы. Моя абсолютная, железобетонная отстраненность стала для него самым страшным оскорблением.
Назар не сказал больше ни слова. Он резко развернулся, чуть сильнее обычного припадая на левую ногу, и тяжело зашагал в прихожую. Продукты он, разумеется, не взял.
Входная дверь захлопнулась за ним с такой колоссальной силой, что в коридоре противно дребезгнуло старое стекло зеркала, а с потолка на линолеум осыпалась мелкая белая пыль.
Я осталась одна. Воздух на кухне был густым от его парфюма и невысказанной агрессии. Я подошла к столу. Смотреть на оставленную им еду было физически неприятно. Это был паек капитуляции, которым он пытался меня накормить.
Без лишних эмоций, без театральных вздохов я сгребла хамон, сыр и фрукты обратно в крафтовый пакет. Плотно завязала края бумаги тугим узлом. Затем открыла входную дверь, вышла на холодную лестничную клетку и поставила этот пакет около старого железного мусоропровода.
Вернувшись на кухню, я тщательно вымыла руки теплой водой с простым хозяйственным мылом. Выключила верхний свет, оставив только тусклую диодную подсветку над газовой плитой. Квартира медленно, но верно погружалась в густую тишину первого этажа. Я села за стол, прислушиваясь к тому, как за кирпичной стеной монотонно и глухо гудят старые водопроводные трубы. Сегодня я окончательно выгнала прошлое за порог. И теперь мне предстояло научиться спать в этом новом, пустом пространстве.
Глава 11. Фантомные боли
- Назар, у меня сорвало кран...
Эта жалкая, инстинктивная полумысль билась в моей голове в такт агрессивному, ритмичному шуму хлещущей воды.
Я сидела на корточках в узком коридоре своей новой съемной квартиры, судорожно сжимая мобильный телефон. Тусклый свет экрана выхватывал из темноты кусок выцветшего линолеума, к которому прямо на моих глазах подбиралась неестественно быстро растущая темная лужа. На дисплее светились холодные белые цифры: три часа пятнадцать минут ночи.
Мой большой палец завис в миллиметре от стекла. Номер мужа находился в черном списке, но вытащить его оттуда было делом двух коротких касаний. Мозг, одурманенный внезапным пробуждением и нарастающей паникой, работал по старой, проложенной десятилетиями нейронной колее. Назар никогда не был тем карикатурным неумехой или инфантильным бытовым инвалидом, который ждет, пока жена вызовет мастера. В нашей прошлой жизни, еще до появления элитного пентхауса с умными системами климат-контроля и автоматическими датчиками протечек, он всегда брал такие катастрофы на себя. У него были сильные, абсолютно уверенные руки человека, знающего, как устроены тяжелые механизмы. Достаточно было просто нажать кнопку вызова. Он бы примчался прямо в своем дорогом кашемировом пальто, одним движением нашел бы нужный вентиль, а потом организовал лучшую круглосучную бригаду ремонтников.
Это и была моя фантомная боль. Острая, пронзительная, пульсирующая на месте ампутированного брака. Я тосковала не по его губам, не по нашим общим ужинам и не по статусу замужней дамы. Я испытывала животный, парализующий ужас женщины, у которой внезапно выдернули из-под ног сам фундамент физической безопасности. Между мной и этой заливающей пол водой, между мной и всем остальным враждебным миром больше не было никакой буферной зоны.
Лужа доползла до носка моего мягкого домашнего тапочка, пропитав ткань. Холод мгновенно отрезвил ступню.
Если я позвоню ему сейчас, он действительно приедет. Он остановит воду. А потом выпрямится во весь свой внушительный рост, вытрет ладони, посмотрит на эти убогие обои, на меня, дрожащую в мокром свитере, и скажет своим фирменным, снисходительным тоном хозяина жизни: - Я же говорил, Соня. Ты без меня не справишься. Заканчивай этот цирк, собирай вещи, и мы едем домой.
Я резко выдохнула, словно выталкивая из легких скопившийся ядовитый газ. Воображаемый взгляд бывшего мужа подействовал лучше любой пощечины. Я разжала непослушные пальцы и бросила телефон на хлипкую обувную тумбочку. Пластиковый корпус глухо стукнул о дешевое ДСП. Звонка не будет. Капитуляция отменяется.
Я вскочила на ноги и бросилась на кухню. В темноте больно, до искр из глаз ударилась бедром об угол стола, но даже не сбавила шаг. Под старой кухонной раковиной, там, где крепился ветхий гибкий шланг холодной воды, сорвало проржавевшую резьбу. Струя била с пугающим напором, с гулом ударяясь о стенку деревянного шкафчика и разлетаясь ледяными брызгами по всей кухне. Низ моего серого шерстяного свитера, в котором я уснула от усталости, мгновенно намок, тяжелея и противно липнув к телу.
Схватив с батареи старое махровое полотенце, я швырнула его прямо в центр бурлящей лужи, чтобы хоть немного замедлить потоп. На первом этаже некого было затапливать снизу, но вода неминуемо уходила под старые доски, грозя черной плесенью и гнилью.
Я опустилась на мокрый линолеум. Мои суставы, привыкшие к комфорту мягких кресел и дубового паркета с подогревом, пронзила тупая, тянущая боль.
Распахнув дверцу под мойкой, я зажмурилась. Оттуда пахнуло откровенной гнилью, спертой подвальной сыростью и старым, окислившимся металлом. Мой взгляд выхватил в глубине сплетения труб коренной вентиль. Громоздкая советская конструкция была щедро покрыта хлопьями рыжей ржавчины и каким-то липким черным мазутом.
Я протянула правую руку - ту самую руку, которая всего сутки назад предательски дрожала на уроке, не сумев совладать с жесткой басовой струной арфы. Пальцы обхватили железную "бабочку" вентиля. Я попыталась повернуть ее по часовой стрелке. Металл даже не шелохнулся. Он прикипел намертво, словно сросся с трубой за долгие десятилетия.
Острые, зазубренные края ржавого железа впились в мою нежную кожу. Я закусила губу, чувствуя на языке солоноватый вкус собственной крови, и рванула вентиль еще раз. Бесполезно. Пальцы просто соскользнули, содрав верхний слой эпидермиса на костяшках.
- Нет, - произнесла я вслух, и мой голос прозвучал в пустой квартире хрипло, зло, совершенно не по-академически.
Я потянулась назад, нащупала на кухонном столе сухое вафельное полотенце. Плотно обмотала им ржавый вентиль, создавая прослойку между безжалостным металлом и своими ладонями. Затем обхватила конструкцию обеими руками, сжала пальцы так, что в предплечьях закололо тысячами иголок, и навалилась всем весом своего тела. Я вкладывала в это грубое физическое движение всю ту невысказанную ярость, которая скопилась во мне за последние дни. Ярость на Назара, на дочь с ее циничной ипотекой, на собственную многолетнюю слепоту удобной жены.
Мои плечи горели огнем. Суставы кистей сухо хрустнули. Ткань полотенца затрещала под колоссальным давлением.
Раздался протяжный металлический скрежет. Вентиль сдвинулся с мертвой точки на пару миллиметров. Я перехватила руки, игнорируя саднящую боль в содранных костяшках, и с утробным выдохом докрутила его до упора.
Шум воды захлебнулся. Давление в трубе резко упало, из сорванной резьбы вытекла последняя слабая струйка и с тихим, жалким хлюпаньем упала на размокший пол.
Наступила оглушительная тишина.
Я сидела на полу, тяжело привалившись спиной к дверце соседнего кухонного шкафчика. Грудь судорожно вздымалась, втягивая холодный воздух. Мои домашние брюки насквозь промокли на коленях и бедрах, пробирая до костей холодом.
Но страшнее всего выглядели мои руки. Я поднесла их к лицу, рассматривая в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь ветви клена за окном. Мои ухоженные пальцы интеллигентного педагога, привыкшие бережно переворачивать страницы старинных партитур, превратились в руки чернорабочего. Они были покрыты густым, липким слоем мазута, смешанного с рыжей крошкой. На сгибах указательного и среднего пальцев блестела сукровица из свежих ссадин.
Я медленно поднялась, опираясь о край столешницы. Колени мелко дрожали от перенапряжения. Поскольку воду я перекрыла полностью во всей квартире, кран над раковиной был теперь абсолютно бесполезен. Я подошла к столу, взяла полуторалитровую пластиковую бутылку минеральной воды, которую купила накануне, и достала из мыльницы жесткий, угловатый кусок дешевого хозяйственного мыла.
Встав над потемневшей от времени раковиной, я открутила крышку зубами и щедро полила водой свои измазанные ладони. Вода была ледяной. Она обжигала саднящую кожу, проникая холодом прямо в воспаленные суставы. Я намылила руки и начала методично, безжалостно оттирать въевшуюся грязь. Пена мгновенно стала отвратительно серой. Я терла ладони друг о друга с такой остервенелой силой, словно пыталась смыть в слив не только мазут, но и весь свой прошлый, искусственный фасад идеальной супруги.
От ледяной воды пальцы начало сводить болезненной судорогой. Кожа покраснела, покрылась плотными мурашками, раны на костяшках защипало так яростно, что на глаза сами собой навернулись едкие слезы. Но я не останавливалась до тех пор, пока подушечки не стали абсолютно чистыми, до скрипа.
Я вытерла руки жестким полотенцем, промокая царапины. Фантомная боль отступила, съежившись до размеров этой тесной, но моей собственной кухни. Внутри больше не было липкого страха перед бытовой неустроенностью. Я стояла на собственных ногах, в сырой съемной квартире, и я сама остановила этот потоп.
За окном начало медленно, неохотно светать. Октябрьское небо за чугунными решетками окрашивалось в грязные, сизые оттенки наступающего утра. Настенные часы с тихим щелканьем показывали половину пятого.
Возвращаться в холодную постель не имело смысла. Сон ушел безвозвратно, выжженный кортизолом и грубым физическим трудом. Я стянула с себя мокрую, тяжелую одежду, бросила ее в пластиковый таз в ванной, надела сухую хлопковую футболку и чистые трикотажные брюки.
Вернувшись на кухню, я села за стол. Налила в фаянсовую кружку немного оставшейся минеральной воды и крепко обхватила ее двумя руками. Мне просто нужно было держать что-то твердое, чтобы чувствовать физические границы собственного тела в этом изменившемся пространстве.
Моя поясница налилась свинцовой, ноющей тяжестью. Мышцы плеч гудели от напряжения, а в голове клубился плотный, вязкий туман от бессонной ночи и нервного истощения. Через три с половиной часа мне нужно будет выйти из этого дома под дождь. Нужно будет доехать на гудящем трамвае до музыкальной школы, надеть свой строгий рабочий костюм, зайти в класс и с безупречной осанкой объяснять подросткам тонкости классической гармонии.
Глава 12. Треск резонанса
Медицинский пластырь на басовой струне звучит глухо, вязко и совершенно непрофессионально. Тканевая основа цепляется за плотную металлическую оплетку, смазывая звук еще до того, как он успевает родиться и уйти в резонансную деку. Я отняла правую руку от инструмента и положила ее на колено, разглаживая темную шерсть строгой рабочей юбки. Костяшки под бактерицидными наклейками горели ровным, саднящим огнем. Бессонная ночная борьба с прикипевшим ржавым вентилем под кухонной раковиной забрала у меня последние физические силы. Моя поясница налилась свинцом, а в затылке ритмично пульсировала тупая, изматывающая боль от жесточайшего недосыпа и выжженного адреналина.
- Давай сама, Верочка, - я кивнула девятилетней ученице, сидящей за учебной арфой кельтского образца. - Локоть выше. И не заваливай кисть внутрь. Звук должен идти от плеча.
Верочка послушно закивала и принялась старательно перебирать нейлон. Я смотрела на ее тонкие, еще не знающие настоящих профессиональных мозолей пальцы, и с ледяной ясностью понимала, что сегодня я больше не смогу прикоснуться к струнам. Мой лимит был исчерпан. Физиология диктовала свои жесткие, бескомпромиссные условия. Я просто сидела в глубоком кресле преподавателя, чувствуя, как холодный октябрьский сквозняк едва ощутимо тянет от высокого окна. В классе пахло нагретым на солнце дубовым паркетом, дорогой полиролью и канифолью - тот самый привычный, академический мир, который еще пару недель назад казался мне незыблемым, а сегодня вдруг стал плоским и чужим.
Урок закончился. Девочка собрала ноты, попрощалась тоненьким голоском и аккуратно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. У меня было ровно пять минут до следующего занятия, чтобы выпить глоток воды из бутылки и попытаться унять ноющую, тянущую боль в коленных суставах.
Но дверь почти сразу распахнулась снова.
Артур ввалился в кабинет с привычной развязной ленцой. Ему было четырнадцать, он носил брендовые вещи, которые его родители покупали без оглядки на ценники, и смотрел на окружающих с нескрываемым превосходством. Он жевал жвачку, а его тяжелый кожаный рюкзак небрежно сползал с одного плеча. Мальчик прекрасно помнил, как на прошлом занятии моя правая рука предательски дрогнула от кортизолового спазма, выдав фальшивый аккорд. Сегодня он чувствовал себя хозяином положения, безошибочно уловив мою физическую слабину.
- Здрасьте, - бросил он на ходу, швырнув рюкзак прямо на пол около банкетки.
- Здравствуй. Вымой руки, - коротко напомнила я, даже не изменив позы в кресле.
Подросток театрально закатил глаза, всем своим видом демонстрируя, как сильно его утомляют мои придирки. Он подошел к раковине в углу класса, лениво подставил кончики пальцев под тонкую струю холодной воды и тут же вытер их о свои дорогие джинсы. Затем уселся за концертную арфу.
Этот инструмент был моей личной гордостью. Огромная, сорокакилограммовая колонна из цельного клена, сложнейшая механика педалей в основании, сорок семь туго натянутых жил, способных выдавать звук невероятной глубины.
Артур не стал выравнивать осанку. Он небрежно, как кусок фанеры, привалил тяжелую раму к плечу, скользнул насмешливым взглядом по пластырям на моих израненных костяшках, криво усмехнулся и начал играть сложное арпеджио.
Это была настоящая физическая пытка. Он не извлекал музыку, он откровенно издевался над инструментом. Его мягкие, ленивые пальцы скользили по струнам грязно, без нужного мышечного погружения и жесткости в суставах. Выходил плоский, уродливый диссонанс. Идеальная акустика моего класса жадно ловила эту фальшь, многократно усиливала ее, отражая от высоких потолков, и с размаху бросала мне прямо в барабанные перепонки.
Я смотрела на его сгорбленную спину и видела перед собой не просто трудного подростка. Я видела в нем то же самое высокомерие, ту же уверенность в собственной безнаказанности, с которой мой бывший муж пытался купить мое молчание за немецкий внедорожник.
- Стоп, - мой голос прорезал воздух класса сухо и хлестко.
Мальчик оборвал игру на середине такта, с вызовом повернув голову в мою сторону.
- Что опять не так, София Иосифовна? Нормально же звучит.
Я не стала повышать тон ни на полтона. Моя спина выпрямилась сама собой, профессиональная мышечная память на мгновение оказалась сильнее свинцовой усталости в пояснице.
- Нормально - это оценка для уличного бренчания в подземном переходе, Артур, - я смотрела прямо в его наглые, пустые глаза, чеканя каждое слово. - Ты не имеешь права прикасаться к этому инструменту с таким откровенным пренебрежением. За каждым чистым звуком здесь стоит колоссальная физическая боль, стертые в кровь подушечки пальцев и железная дисциплина. Ты приходишь сюда отбывать повинность, оплаченную твоим влиятельным отцом. Но здесь, в этих стенах, его статус и его деньги не имеют никакого веса. Вес имеет только твой собственный труд.
Я сделала короткую паузу, давая словам плотно осесть в звенящей тишине кабинета.
- Либо ты сейчас выпрямляешь спину, ставишь кисть правильно и начинаешь работать, либо берешь свой рюкзак, убираешься отсюда и передаешь родителям, что я навсегда отказываюсь от занятий с тобой.
Щеки подростка мгновенно пошли некрасивыми красными пятнами. Он не привык к отказам. Он рос в уютной, искусственной парадигме, где прислуга, репетиторы и учителя должны были терпеливо сносить любые его выходки за хорошую почасовую оплату. Моя отповедь, абсолютно ледяная и непробиваемая, ударила по его раздутому эго наотмашь.
- Да пошли вы со своей дурацкой арфой! - зло, срываясь на фальцет, выплюнул он.
Артур резко вскочил с банкетки. В этом пубертатном, неконтролируемом приступе агрессии он дернулся в сторону, подхватывая с пола свой тяжелый рюкзак, и одновременно грубо, с размаху оттолкнул от плеча раму инструмента.
Арфа потеряла точку опоры. Законы физики сработали мгновенно.
Я рефлекторно рванулась вперед из своего кресла. Мое тело бросилось на помощь инструменту на чистом инстинкте музыканта, но меня подвела собственная физиология. Затекшие после ночи на сыром полу колени отозвались резкой, сухой болью, замедлив рывок на ту самую критическую долю секунды. Мои израненные, заклеенные пластырями пальцы скользнули по воздуху в сантиметре от падающей колонны. Я просто не успела.
Сорок килограммов цельного клена с высоты человеческого роста рухнули на дубовый паркет подиума.
Звук падающего инструмента - это не просто банальный грохот уроненной мебели. Это физический хруст сложной архитектуры. Натяжение струн в несколько тысяч килограммов, мгновенно лишившись математически точного баланса конструкции, сработало как разрушительная пружина, вминающая дерево само в себя. Резонансная дека лопнула по центральному шву с пушечным, глухим треском. Сразу несколько толстых басовых жил с металлическим визгом порвались, хлестнув по воздуху перекрученным нейлоном и медной оплеткой. Колонна тяжело ударилась о пол, латунные педали жалобно лязгнули.
Внутри меня словно оборвались мои собственные сухожилия. Гудящий, диссонирующий стон умирающего дерева заполнил класс, проникая под кожу, вдавливая меня в паркет.
Повисла мертвая, осязаемая тишина.
Оборванные струны продолжали мелко, судорожно вибрировать, издавая сухой, дребезжащий металлический гул. Артур замер у массивных дверей, белый как полотно. Вся его дешевая спесь испарилась в одну секунду, оставив только животный испуг нашкодившего ребенка, который вдруг осознал реальную цену своего поступка.
- Она... она сама соскользнула, - заикаясь, пробормотал он, судорожно прижимая к груди рюкзак. - Я не хотел. Мой папа все оплатит. Сколько она стоит? Мы переведем деньги...
Я не стала на него кричать. Я не стала биться в театральной истерике, рвать на себе волосы или бежать за завучем. Я медленно, тяжело опустилась на колени перед разбитой арфой, чувствуя, как шершавый паркет холодит кожу через тонкую ткань юбки. Осторожно провела указательным пальцем - тем самым, с наклеенным бактерицидным пластырем - по глубокой, неровной щели в расколотой деревянной деке. Дерево было мертво. Инструмент, моя последняя опора, моя единственная оставшаяся связь с прошлой, выверенной жизнью, превратился в изувеченный, бесполезный кусок древесины.
Я не поднимала глаз на ученика.
- Вон, - произнесла я очень тихо, но так, что воздух в кабинете стал густым и ледяным.
Мальчик не заставил повторять дважды. Он пулей выскочил за дверь, оставив створку приоткрытой.
Я осталась одна на полу около своей разбитой арфы. Мой бывший муж был свято уверен, что можно легко оплатить предательство брака. Этот глупый мальчик искренне верил, что можно оплатить уничтоженную деку. Но на этой твердой, безжалостной земле оставались вещи, которые не подлежали ремонту по прайс-листу.
Глава 13. Загнанная в угол
- Что у вас здесь происходит, София Иосифовна? Мы на втором этаже слышали грохот.
Голос директора школы, Игоря Матвеевича, прозвучал отрывисто и недовольно. Он шагнул в кабинет, сопровождаемый завучем Анной Павловной, которая испуганно выглядывала из-за его плеча.
Я все еще сидела на жестком дубовом паркете перед расколотой концертной арфой. Оборванные басовые струны свисали вдоль изувеченной колонны, напоминая спутанные, мертвые нервные волокна. Воздух в классе казался густым от поднявшейся древесной пыли и резкого запаха потревоженного лака.
Директор остановился в метре от подиума. Его взгляд скользнул по мне, по неестественно вывернутой раме инструмента, но в его глазах не было ни капли сочувствия к уничтоженному шедевру или к моему состоянию. У него мгновенно включился рефлекс опытного администратора, оценивающего масштаб корпоративного ущерба.
- Артур выбежал из школы без куртки, - тихо, словно боясь разбудить кого-то, сообщила завуч, теребя край своей кофты. - Чуть охранника с ног не сбил.
Игорь Матвеевич тяжело вздохнул, потирая переносицу.
- София Иосифовна, поднимитесь с пола, пожалуйста. Ну что за театральность?
Я медленно, опираясь руками о край деревянного подиума, встала. Суставы коленей, затекшие после бессонной ночи на сыром полу моей новой квартиры, отозвались острой, сухой болью. Саднящие костяшки пальцев под бактерицидными пластырями снова заныли. Я выпрямила спину, расправляя темную ткань строгой рабочей юбки, и посмотрела директору в лицо.
- Ученик намеренно толкнул инструмент, - мой голос звучал ровно, хотя внутри все вибрировало от глухого напряжения. - Дека лопнула. Механика педалей повреждена. Инструмент уничтожен.
- Давайте не будем бросаться такими громкими словами, - Игорь Матвеевич поморщился, словно у него внезапно заболел зуб, и сделал успокаивающий жест рукой. - Артур - мальчик сложный, с особенностями пубертатного периода. Вы же опытный педагог, тридцать лет стажа. Зачем было так давить на подростка? Можно было проявить гибкость.
Я смотрела на этого человека в дорогом костюме и не верила своим ушам.
- Проявить гибкость к хамству?
- Проявить профессиональную мудрость, - с нажимом поправил он, и его тон стал жестче, приобретая металлические, канцелярские нотки. - Вы прекрасно знаете, кто отец Артура. Наша школа существует в том числе благодаря его спонсорской поддержке. Этот ремонт крыши в прошлом году, новое оборудование в актовом зале... А эта арфа... Ну сколько ей лет? Она давно числится на балансе как ветхий инвентарь. Мы ее просто спишем.