Бомж с обложки FORBES. Опасная находка

Глава 6

На лестнице пришлось остановиться и отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. В одной руке бутылка, в другой ключи, посередине, в голове — каша.

Я ввалилась в квартиру и замерла.

Бакс лежал на диване.

Не рядом. Не на полу. А на диване.

Рядом с мужчиной.

Вплотную.

Он умудрился пристроить свою лохматую тушу так, что одна лапа и тяжёлая голова покоились прямо на руке больного, будто Бакс решил, что он теперь — живой утяжелитель, чтобы дядя не сбежал. Морда довольная, глаз прикрыт, хвост слегка подрагивает.

— Бакс... — выдохнула я угрожающе.

Пёс открыл один глаз. Посмотрел на меня. И... рыкнул.

Он на меня рыкнул!

— Ты что, паразит, на меня голос поднимаешь? — зашипела я, быстро делая три шага и проходя в узенький проход из кухни-прихожей в свою залу и ставя бутылку на письменный стол. — А ну слез! Быстро! Кому сказала!

Бакс зарычал громче. Типа: «Не подходи, хозяйка, я на страже!»

Я схватила первое, что попалось под руку — полотенце, которое так и валялось на стуле, — и со всей дури хлопнула им по дивану рядом с Баксом.

— Слез, зараза! Я кому сказала!

Бакс дёрнулся, обиженно тявкнул и сполз на пол. Но взгляд... Это был взгляд оскорблённой королевской особы, которую выгнали с трона.

— Вот так, — выдохнула я. — И не смотри на меня так. Успеешь ещё на диване поваляться, когда этот... когда он встанет.

Я подхватила бутылку, открутила крышку и замерла на секунду.

Как это вообще делается? В смысле — технически? Налить на ладонь и мазать? Или сразу на него лить? А если на лить, он же весь мокрый будет, потом простыня... Хотя какая разница, он и так уже весь в крови и грязи. Водкой больше, водкой меньше...

Я решила действовать по обстановке.

Забралась на диван с ногами, пристроилась коленями рядом с его бедром. Осторожно, чтобы не потревожить раненый бок. Налила в ладошку — щедро, не жалея, — и прикоснулась к его груди.

Горячо.

Даже сквозь водку чувствовалось, как от него пышет жаром. Но не только жаром. Под моими пальцами — не кожа даже, а камень. Рельефный, твёрдый, каждый мускул прорисован так, будто его лепил скульптор, который очень старался.

Я повела ладонью вверх, от солнечного сплетения к ключице. Водка скользила, рука скользила, а под рукой — стальные мышцы, перекатывающиеся даже в бессознательном состоянии.

Господи, ты посмотри... Он что, из железа сделан?

Я налила ещё. Теперь на грудь, прямо сверху. Прозрачная жидкость растеклась по мощному торсу, собираясь в капли на выступающих мышцах, и я поймала себя на том, что заворожённо слежу, как одна капелька медленно ползёт по кубику пресса, огибает его и теряется где-то в районе резинки трусов.

У меня пересохло во рту.

— Так, Полина, — прошептала я себе под нос, отчаянно растирая водку по его груди. — Ты спасатель. Ты сестра милосердия. Ты... ты вообще-то приличная девушка, которая мужиков голых не трогает! Ну, кроме тех случаев, когда они без сознания и умирают!

Ладони жили своей жизнью. Они гладили, давили, разминали, растирали всё тело, жадно, ненасытно, но при этом стараясь обходить грязную воспалившуюся рану. А я смотрела на свои руки и не узнавала их. Они будто приклеились к этому телу, отказываясь отрываться.

Жарко.

Мне вдруг стало очень жарко.

То ли от водки, то ли от того, что я сижу на диване с практически голым мужиком и трогаю его за грудь, то ли от того, что мужик этот — даже побитый, окровавленный, с запёкшейся губой и синяком во всё лицо — оказался на ощупь таким... таким...

Таким мужчиной.

Настоящим.

Таким, от которого у нормальных девушек подкашиваются колени. А у меня вот сейчас подкашивается что-то другое. Внизу живота. И это очень, очень неуместно.

— Ты больной, — строго сказала я ему, наливая очередную порцию прямо на пресс. — У тебя температура. Я тебя спасаю. Всё остальное — потом. Если выживешь. И вообще, ты мне не нравишься. Ты бомж. Вонючий. В трусах. Я таких не люблю.

Водка растеклась по животу, и я принялась втирать её, чувствуя, как под ладонями перекатываются тугие мышцы. Он даже в беспамятстве был напряжён, собран, будто готовый к прыжку зверь.

И от этого зверя пахло... не только потом и кровью. Чем-то ещё. Глубоким, тёплым, мужским. Тем, от чего внутри всё сжимается в тугой узел.

Я сглотнула.

— Полина, прекрати, — приказала я себе шёпотом. — Ты не в том положении, чтобы... чтобы... Господи, да что со мной такое?!

Но руки не слушались. Они продолжали гладить, давить, растирать. Я уже не понимала, где заканчивается лечебный процесс и начинается что-то другое. То, о чём не принято говорить вслух. То, от чего щёки полыхали жарче, чем его лоб.

Бакс заскулил снизу.

Я глянула на него — пёс сидел, задрав морду, и смотрел на меня с выражением глубокого осуждения. «Хозяйка, ты чего творишь? Я всё вижу. Я всё расскажу дяде Боре».

— Заткнись, — прошипела я. — Я лечу!

И в этот момент в прихожей скрипнула дверь.

Я замерла и медленно обернулась.

В дверях стоял дядя Боря.

Ветеринар.

Старенький, лысоватый, в очках с толстыми линзами, с неизменным потрёпанным чемоданчиком в руке.

Господи! Дура! Я так увлеклась лежащим без сознания, раненым!, у меня на диване мужчиной, что обо всём забыла!

Он смотрел на меня.

На меня, которая сидит верхом на голом мужике. Я даже не поняла, как и когда села на него верхом!

На мужика, который весь залит водкой.

На Бакса, который сидит рядом с круглыми глазами и видом «я тут ни при чём, это всё хозяйка».

В комнате витал такой густой запах спиртного, что можно было опьянеть просто стоя на пороге.

— Полина, — сказал дядя Боря после долгой паузы. Голос у него был спокойный. Усталый. Привыкший ко всему. — Я, конечно, понимаю, что молодёжь сейчас живёт интересно... Но ты вызывала меня как ветеринара или как свидетеля?

— Дядь Борь! — пискнула я, сползая с мужчины и чуть не запутавшись в собственных ногах. — Это не то, чем кажется!

— Да? — он снял очки, протёр их, надел снова. — А выглядит ровно так, как выглядит. Ты мужика водкой поливаешь и трогаешь за оголённые места. С утра пораньше. При собаке.

— У него температура! — затараторила я, размахивая руками. — Сорок же, наверное, я не мерила, но он горячий, как утюг! Я водкой обтирать начала! Ну, чтоб сбить! А он... Он... ветеринар нужен! То есть ты нужен! Потому что рана у него, грязная, и он без памяти, и его похитили, и полицейские хотели его в участок забрать, а я сказала, что он Зойкин брат, а Зойка...

— Стоп, — дядя Боря поднял руку. — Зойкин брат?

— Ну да... — я закусила губу.

— Который Зойка? Наша Зойка? С барака?

— Ага.

— У Зойки нет брата.

— Теперь есть, — обречённо сказала я.

Дядя Боря посмотрел на мужика. Потом на пустую бутылку. Потом на меня.

— Полина, — сказал он очень устало. — Я лечу собак, кошек, хомяков и даже одну ручную ворону. Людей я не лечу. Принципиально. Потому что люди — дураки.

— Дядь Борь, ну пожалуйста! — взмолилась, сложив ладошки домиком. — Ты же можешь просто посмотреть? Просто скажи, что делать? Я заплачу! У меня есть немного, я соберу...

Он вздохнул так, что, кажется, в подъезде стёкла задрожали.

— Ладно, — буркнул он, проходя в комнату и ставя чемоданчик на пол. — Но учти: если он умрёт — мы сядем. И вообще, почему ты скорую не вызвала?

Дядь Борь уже подошёл к дивану и щупал пульс у моей странной находки.

Внезапно дядь Борь охнул, рыкнул и дёрнулся, но остался стоять у дивана, чуть не упав на него и на мужчину, который крепко держал его за запястье.

Глава 7

Я подскочила, не понимая, что происходит. Сердце ухнуло куда-то в пятки и оттуда забилось в аварийном режиме.

— Не надо скорую, — раздалось хриплое, но отчётливое.

Голос был низкий, сиплый, простуженный — и при этом в нём звучало столько стали, что у меня мурашки побежали по позвоночнику.

Мужчина не открывал глаз. Вообще никаких признаков сознания, кроме мёртвой хватки на запястье дяди Бори.

— Послушайте, любезный, — дядь Боря дёрнул рукой, но пальцы сомкнулись ещё сильнее. — Вам нужна квалифицированная помощь! Я, знаете ли, ветеринар, а не...

— Вызовешь скорую, — перебил тот же хриплый голос, и в нём проступила такая убедительная угроза, что я невольно сделала шаг назад, — шею сломаю.

Пауза, хрип, небольшая судорога по телу. По чьёму конкретно — я не поняла но, кажется, по всем трём. Даже Бакса зацепило, судя по тому, что он своим боком прижался к моей ноге.

— Обоим.

Дядь Боря замер. Я замерла. Бакс, кажется, даже дышать перестал, радуясь, что про него не вспомнили.

А потом пальцы на запястье разжались. Рука безвольно упала на диван. Мужчина снова задышал — тяжело, прерывисто, проваливаясь обратно в беспамятство.

Дядь Боря отдёрнул руку, как ошпаренный. Поднёс к глазам, потёр багровый след на коже.

— Вот это да, — выдохнул он. — Это он сейчас... в отключке? С температурой? С ранением?

— Ага, — пискнула я.

— И руку мне чуть не отдавил.

— Ага.

— И пообещал шею сломать.

— Ага, — повторила я, потому что другие слова закончились.

— Это какой же он тогда в сознании-то?

Я подала плечами. А что я могла сказать? Я его в сознании-то и не видела считай...

Дядь Боря посмотрел на меня поверх очков. Долгим, тяжёлым взглядом человека, который за свою жизнь видел много странного, но такое — впервые.

— Полина, — сказал он очень спокойно. Настолько спокойно, что это пугало больше любого крика. — Ты кого мне подсунула?

— Я не подсунула! — возмутилась я, обретая дар речи. — Я нашла! В кустах! Он там лежал!

— В кустах?

— Ну да! Бакс нашёл! А я мимо шла!

— Бакс нашёл?

— Ну… Нашла, вообще-то, полиция. А Бакс отобрал.

— Полина… — дядь Борь вперился в меня цепким взглядом.

Вздохнув, я кратко пересказала наш утренний, с Баксом, променад и закончила словами:

— Ну и вот… — и развела руками в сторону горячего тела на моём диване.

— И ты решила забрать его домой?

— А что мне надо было сделать?! — всплеснула я руками. — Оставить там? Чтоб полицейские его в участок забрали и он там сдох? Они же сказали — «помрёт, и легче»!

Дядь Боря потёр переносицу под очками.

— Ладно, — буркнул он, снова склоняясь над диваном. — Давай посмотрим, что там у твоей... находки.

Он осторожно коснулся пальцами раны на боку и присвистнул.

— Ну, скажу я тебе, Полина. Либо ты родилась в рубашке, либо этому придурку сам Бог велел выжить. Рана неглубокая, краем пошло, по касательной. Грязи много, но заражения вроде нет. Если бы бутылка вошла на сантиметр глубже — всё, кирдык. А так... чистить надо, обрабатывать. Жар будет, да.

— Бутылкой? — переспросила я, моргая.

— Ну это не нож, точно. Розочка. Знаешь, что такое?

— Цветок, — уверенно ответила я, пытаясь представить, как цветком можно так изувечить человека.

— Дитё, — изрёк дядь Борь, и просветил меня: — Розочка — это отколотое от бутылки горлышко. Ну, знаешь, такое, с острыми краями.

О, это я очень хорошо знала! Я как-то засунула в морозильную камеру бутылку шампанского, охладиться чтобы. Ну я люблю его ледяное, такое, когда оно уже начинает леденеть и становиться соком с мякотью, и забыла про него. А когда случайно нашла его в морозилке и вытащила, бутылка как раз так и откололась.

Я тогда сильно порезалась и слопала шампанское ложкой. С расстройства.

Я снова кивнула.

— А как ты определил?

— Деточка, я давно живу на свете. И давно лечу.

Он прошёл ко мне в санузел, тщательно промыл руки, я подала ему чистое полотенце, которым он насухо вытер руки и снова подошёл к дивану.

Внимательно смотрел рану, прощупал, оттянул кожу. Я всё это время морщилась от боли и отводила глаза. Нет, мне больно не было, но я представляла, как больно ему..

— Ладно, давай бинты, антисептик. У тебя есть антисептик?

Я замялась.

— Зелёнка есть, — сказала робко.

— Зелёнка, — повторил дядь Боря тоном, каким говорят «чума» или «проказа». — У тебя мужик с ножевым ранением, а ты собралась лечить его зелёнкой?

— Ну... у меня ещё йод есть. Просроченный.

Дядь Боря закрыл глаза. Постоял так несколько секунд. Потом открыл и полез в свой чемоданчик.

— Ладно, — проворчал он, доставая какие-то пузырьки, бинты и странные инструменты. — Значит, работаем тем, что есть. Но учти, Полина: если он умрёт — мы сядем. Оба. Ты за похищение человека, я за врачебную ошибку без лицензии.

— Он не умрёт, — сказала я твёрдо.

— С чего такая уверенность?

Я посмотрела на мужчину. На его разбитое лицо. На мощную грудь, которая всё ещё ходила ходуном. На руку, которая минуту назад чуть не сломала запястье взрослому мужику.

— Он слишком злой, чтобы умереть, — сказала я.

Дядь Боря хмыкнул.

— В этом ты права. Такой и с того света вернётся и первому встречному шею намылит.

Он разложил инструменты на тумбочке.

— Ладно, давай, свет поближе подвинь. И собаку убери, а то вертится под ногами. И сама не дыши в затылок. И вообще — иди чай поставь. Крепкий, сладкий. Мне после такого стресса поправиться надо.

— А ему? — кивнула я на диван.

— А ему, — дядь Боря надел очки поудобнее и склонился над раной, — ему сейчас ничего нельзя. Он в отключке. Да и не оценит он твой чай, даже если очнётся. Помяни моё слово, Полина: этот тип, когда придёт в себя, спасибо тебе не скажет.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что такие, как он, спасибо не говорят. Они платят. Или не платят. Но спасибо — это не про них.

Он покосился на меня.

— Ты хоть понимаешь, кого притащила?

— Мужика из кустов, — пожала я плечами.

— Мужика из кустов, — передразнил он. — Глаза разуй. У него руки в мозолях, но не рабочих. Такие мозоли бывают у тех, кто стрелять умеет. И татуировка на предплечье — спецназовская, если я не ошибаюсь.

Он споро обрабатывал рану и отодвинул резинку боксеров. Замер, хмыкнул.

— Липовый твой бомж, Полинка.

— Это почему? — натурально обиделась я на такие слова.

— Да трусишки у него… В общем. Не экономит на себе бомжик твой, Поля. Да и не просто это куль с дензнаками, не просто…

— В каком смысле? — я даже заглянула через плечо дядь Бори, чтобы увидеть то же самое, что видит и он и понять, на основании чего он делает такие выводы.

— В прямом. Так что твой «бомж», — дядь Боря сделал пальцами кавычки в воздухе, — тот ещё бомж. И если он пообещал мне шею сломать за скорую — я ему почему-то верю.

Я перевела взгляд на мужчину.

— Дядь Борь, — прошептала я, — а может, мне его всё-таки выкинуть обратно?

— Поздно, — буркнул он, начиная обрабатывать рану. — Приняла — теперь расхлёбывай. Иди лучше за чаем. И без водки, если можно. С меня на сегодня достаточно.

Глава 8

Три дня.

Три дня, которые слились в один бесконечный, изматывающий, сюрреалистичный день сурка.

Я просыпалась — если это можно было назвать пробуждением — от тычка мокрого носа мне в ухо. Бакс требовательно смотрел на меня и переводил взгляд на дверь. Я вставала, на автомате натягивала штаны-кофту-плащ-куртку, и не всегда по погоде, хватала поводок и вываливалась на улицу.

Три ночи. Пять утра. Шесть. Полседьмого. Время потеряло значение.

Возвращалась — и сразу к дивану. Проверить пульс. Потрогать лоб. Сменить повязку, если дядь Боря не успевал заскочить накануне. Он заходил каждый вечер, ворчал, матерился, но делал своё дело быстро и профессионально. А я стояла рядом, держала тазик с водой, подавала бинты и чувствовала, как глаза слипаются прямо на ходу.

— Ты бы поспала, Полина, — сказал он на второй день. — С лица спала совсем.

— Успею, — отмахивалась я. — В гробу высплюсь.

Дядь Боря только головой покачал.

А потом я садилась за компьютер.

Заказы сыпались — спасибо интернету, где всегда найдутся студенты, которым лень писать рефераты и контрольные самим. Тексты на заказ. Рефераты по истории. Контрольные по математике. Эссе по литературе. Деньги копеечные, но за объёмом... Если работать без остановки, можно наскрести хоть что-то.

Я работала.

Пальцы стучали по клавиатуре, глаза краснели от монитора, спина затекала в позе креветки. Бакс периодически подходил, клал голову мне на колени и смотрел с укором: «Хозяйка, ты чего? Мы так и не живём?»

— Потерпи, — шептала я, гладя его по лобастой башке. — Потерпи, родной. Нам сейчас надо.

Бакс вздыхал и укладывался у ног, под столом, упрямо раз за разом протискивая туда свою скокобоченную тушку.

Иногда я отключалась прямо за столом. На минуту, на пять — голова падала на клавиатуру, и на лбу отпечатывались буквы. Потом вскакивала от собственного храпа и снова принималась строчить.

Аптека. Днём, вечером, снова днём. Антибиотики, обезболивающее, бинты, пластыри, перекись. Фармацевт тётя Нина смотрела на меня с подозрением:

— Полина, ты что, заболела?

— Собака, — отмахивалась я. — Бакс приболел.

— А почему тогда антибиотики человеческие?

— А ему ветеринар выписал. Дядь Боря.

Тётя Нина качала головой, но продавала.

Ночь. Курьер.

Я брала смены, когда совсем прижимало — а прижимало всегда. Развозила еду по ночным адресам на своём древнем велике, который грозил развалиться на каждой кочке. Тёмные улицы, подъезды с тусклыми лампочками, пьяные компании, от которых приходилось уворачиваться. И вечная дрожь в коленях — то ли от холода, то ли от страха.

Возвращалась под утро, падала на стул — и снова за рефераты.

И между всем этим — он.

Мужчина на диване.

Он не приходил в сознание. Совсем. Лежал пластом, дышал тяжело, с хрипами. Иногда метался, что-то бормотал — не разобрать ни слова. Иногда затихал так, что я подскакивала проверять, дышит ли вообще.

Дышал.

Я обтирала его влажным полотенцем — уже без водки, дядь Боря сказал, что хватит. Меняла повязки — каждый день, аккуратно, стараясь не смотреть на ровные ряды швов, которыми ветеринар заштопал его бок. Кормила.

Куриный бульон. Жидкий, тёплый, с ложечки. Я садилась рядом, приподнимала его голову — тяжёлую, горячую, бессильную — и вливала по капле в приоткрытый рот. Бульон стекал по подбородку, я вытирала, пробовала снова.

Бакс сидел рядом и смотрел на процесс с таким трагизмом, будто я кормила его последней надеждой на счастливую собачью жизнь.

— Не смотри так, — шипела я. — Это больному. Он умрёт — мы сядем. Дядь Боря сказал. А тебя, балбеса трёхногого, даже в приют не возьмут! Ты на улицу отправишься!

Бакс вздыхал и отворачивался, но через минуту снова таращился на бульон голодными глазами.

— Всё, — говорила я, когда ложка опустевала. — Всё, свободен. Иди, ищи мышей.

Мышей в квартире не было, но Бакс послушно уходил в угол и делал вид, что ищет.

Четвёртый день.

Я сидела за компьютером и смотрела на экран мутными глазами. Передо мной висело уведомление: «Деньги зачислены на счёт». Десять тысяч рублей.

Десять тысяч.

Я тупо смотрела на цифры и пыталась понять: это много или мало?

Для того, чтобы заплатить за коммуналку — мало. Для того, чтобы купить продукты — хватит на неделю, если экономить. Для того, чтобы оплатить лекарства — впритык. Для того, чтобы нанять сиделку этому... этому... — смешно.

Это мало.

Это очень мало, учитывая, что я не спала трое суток, писала рефераты для безмозглых студентов, развозила еду пьяным людям и чуть не отдала Богу душу на пару со своим псыном.

Но у меня больше нет сил.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове гудело. Тело ломило. Желудок напоминал о себе тупой ноющей болью — я так устала, что даже есть не хотелось. Организм просто выключил эту функцию за ненадобностью.

Спать.

Спать.

Спать.

Я встала, пошатываясь. Ноги подкашивались, как ватные. Бакс поднял голову и с тревогой посмотрел на меня.

— Всё, Бакс, — прошептала я. — Всё. Я сдаюсь. Сегодня ночью я никуда не пойду. Курьеризм пусть без меня обойдётся. Студенты сегодня пусть пишут сами. Я буду спать.

Я взяла подушку. Свою, единственную, на которой не спала уже четвёртую ночь. Схватила одеяло. И поплелась в санузел.

Да, именно туда.

Потому что в комнате места не было. Комнату занимал диван. Диван занимал он. Стул занимала я за компьютером. Пол занимал Бакс. Единственное более-менее свободное пространство, где можно было лечь, не наступив никому на голову, — душевой поддон.

Квадратный. Метр на метр. С невысокими бортиками.

Я постелила одеяло прямо на металл. Плюхнула подушку. Забралась внутрь и свернулась калачиком, подтянув колени к подбородку.

Тело охнуло, застонало и начало медленно расслабляться.

И тут меня накрыло.

Слёзы потекли сами. Тихо, беззвучно, без всхлипов и судорог — просто влага скатывалась по вискам, затекала в уши, капала на подушку. Я даже не вытирала. Не было сил поднять руку. Не было сил вообще ничего.

Я лежала в душевом поддоне, в собственной ванной, куда меня загнали обстоятельства, и плакала от бессилия, от усталости, от безысходности.

Зачем я это сделала? Зачем я его притащила? Кто он вообще такой? Почему я должна умирать за этого чужого мужика, который даже спасибо не скажет, если выживет?

Мысли путались, наскакивали одна на другую, но ни одна не успевала оформиться до конца. Сознание уплывало, проваливалось куда-то в тёплую темноту.

Последнее, что я помнила — мокрый нос Бакса, ткнувшийся мне в ухо. И тихое, обеспокоенное поскуливание где-то рядом.

Я хотела сказать ему: «Всё хорошо, я просто устала», — но не успела.

Сон пришёл мгновенно.

Тяжёлый, чёрный, без сновидений.

И в этом сне я была свободна от всего: от долгов, от тревоги, от этого мужчины на диване, от вечной гонки за копейками. Просто темнота. Просто покой...

Бакс ещё долго стоял в дверях ванной, глядя на спящую хозяйку. Потом тихо вздохнул, улёгся на пороге, положил морду на лапы и прикрыл глаза.

В комнате тяжело дышал незнакомец.

В ванной спала Полина.

А Бакс сторожил их обоих.

Потому что кто-то же должен следить, чтобы этот дурдом не развалился окончательно.