Жестокий решала. Без права на любовь

Глава 1

Я никогда не думала, что моя жизнь рухнет в одну секунду. Что человек может войти в твою реальность и разрушить её до основания, даже не моргнув.

Игнат Решетов вошёл в кабинет отца без стука.

Я как раз принесла папе обед, он третий день не выходил из ресторана, нервничал, почти не ел. Говорил, что проблемы с поставщиками, но я видела — он врёт. Отец всегда поджимал губы, когда врал. Эту привычку я знала с детства.

— Пап, ну поешь хоть немного, — я поставила судок с домашним борщом на стол, заглядывая ему в глаза. — Ты совсем осунулся.

— Спасибо, доченька, — он погладил меня по руке, но пальцы дрожали. — Я потом. Сейчас не до еды.

— Папа, что происходит? Может, я могу...

Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина.

Высокий, метр девяносто, не меньше. Широкие плечи под безупречным чёрным костюмом, который сидел на нём как влитой. Седина на висках, жёсткие черты лица, словно высеченные из гранита. Но главное — глаза.

Господи, его глаза.

Карие, но, на удивление, холодные, как сталь. Взгляд хищника, который уже выбрал жертву и просто ждёт момента для броска. Никакого тепла, никакой человечности. Только расчёт и абсолютная уверенность в своей силе.

Я невольно отступила на шаг, чувствуя, как по спине пробежала холодная волна.

— Время вышло, Андрей Викторович, — голос был низким, спокойным. Слишком спокойным для того ужаса, который мгновенно разлился по лицу отца.

Папа вскочил из-за стола так резко, что опрокинул стул. Руки тряслись, лицо побелело.

— Господин Решетов, я... я просил ещё неделю, — в голосе звучала мольба, и я поморщилась. Никогда не слышала, чтобы отец так говорил — жалко, униженно. — У меня будут деньги, клянусь! Просто мне нужно немного времени!

— Ты просил неделю месяц назад, — мужчина прошёл вглубь кабинета, двигаясь как пантера — плавно, но с угрозой в каждом шаге. Дорогие туфли бесшумно ступали по паркету. — Потом ещё неделю. Потом ещё. Я не благотворительный фонд, Андрей.

Он остановился у стола и положил на него руку — крупную, с длинными пальцами и старым шрамом на костяшках. Руку человека, который умеет и не боится применять силу.

— Пятнадцать миллионов, — продолжал он ровным тоном, словно говорил о погоде. — Люди, которые дали тебе эти деньги, не любят ждать. И мне платят не за то, чтобы я слушал оправдания. Мне платят за результат.

Пятнадцать миллионов?!

Воздух застрял в горле. Я уставилась на отца, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха.

— Пап... — голос прозвучал хрипло. — О чём он говорит? Какие пятнадцать миллионов?

Отец обернулся, и я увидела в его глазах то, что заставило моё сердце ухнуть вниз: стыд. Страх, отчаяние и понимание, что я узнала то, что он так тщательно скрывал.

— Вика, уйди, — прохрипел он. — Пожалуйста, доченька, уйди отсюда.

— Не уйдёт, — мужчина перевёл взгляд на меня, и я почувствовала, как мои колени подкашиваются.

Он смотрел так, будто видел насквозь каждую мысль, каждый страх, каждую слабость. Изучал меня так пристально, что я поняла — он уже оценил, проанализировал, занёс в какую-то ментальную базу данных.

— Дочь? — спросил он, не отрывая взгляда.

— Не трогайте её! — отец шагнул вперёд, заслоняя меня своим телом. — Она не при чём! Это мои долги, только мои!

— Твои долги, — кивнул мужчина, и в его голосе прозвучала насмешка. — Но ты не собираешься их отдавать, верно? Думал сбежать? Или просто тянул время в надежде, что мы забудем?

— Я отдам! Всё отдам! — в голосе отца зазвучала истерика. Он протянул руки, словно молился. — Дайте мне ещё немного времени, пожалуйста! Неделю! Даже пять дней!

— Нет.

Одно слово. Короткое, жёсткое, окончательное. Произнесённое с такой холодной уверенностью, что спорить было бессмысленно.

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака телефон и что-то набрал. Через минуту дверь открылась, и в кабинет вошли двое громил. Молча, профессионально. Один направился к сейфу, второй начал осматривать комнату.

— Что вы делаете?! — я бросилась вперёд, но отец схватил меня за руку, удерживая.

— Не надо, Вика, пожалуйста...

— Описываем имущество, — спокойно пояснил мужчина, не поднимая глаз от экрана телефона и совершенно не обращая внимания на нашу панику. — Ресторан, квартира, машины. Всё пойдёт в счёт долга. Если хватит.

— Вы не имеете права! — голос сорвался на крик. Я вырвалась из рук отца и шагнула к этому... монстру, сжав кулаки. — Это незаконно! Я вызову полицию!

Он наконец поднял на меня глаза.

И усмехнулся усмешкой хищника, услышавшего угрозу от мыши.

— Вызывай, — он спокойно убрал телефон в карман, скрестил руки на груди. — Объяснишь им, откуда у твоего отца пятнадцать миллионов долга. И почему он связался с людьми, которые не работают через суды. Заодно расскажешь, куда он их дел.

Я обернулась к отцу. Он стоял, опустив голову, и молчал.

— Пап? — прошептала я. — Где деньги?

Молчание было ответом.

Мои ноги подкосились и схватилась за спинку стула, чувствуя, как мир рушится.

— Что вы хотите? — выдавила я, ненавидя дрожь в голосе. — Деньги? Мы отдадим! Как-нибудь! Просто...

— Я хочу деньги, которые должен твой отец, — перебил мужчина. — Я пообещал их вернуть серьёзным людям.

Он подошёл ко мне ближе, и я почувствовала запах его дорогого парфюма с нотками кедра, кожи и чего-то терпкого. Запах власти и опасности.

— Или эквивалент. У вашего отца есть пять дней, чтобы найти пятнадцать миллионов. Иначе он потеряет всё.

Отец всхлипнул:

— Это невозможно! Я не смогу!

— Ты сам пять минут назад просил пять дней, не так ли?

— Это невозможно... — хрипло прошептал отец

— Возможно, — холодно отозвался мужчина. — Если постараешься. Продай ресторан срочно, займи у знакомых, заложи квартиру. Варианты есть. Вопрос в том, готов ли ты ими воспользоваться.

Он кивнул своим людям, те прекратили обыск и пошли к выходу.

И тут я не знаю, что на меня нашло.

Ярость? Отчаяние? Страх за отца, который стоял, сломленный, с опущенными плечами?

Я схватила со стола первое, что попалось под руку, это была тяжёлая стеклянная пепельница в виде льва, и метнула в спину уходящего мужчины.

Он молниеносно обернулся и поймал пепельницу в сантиметре от своего лица.

Лично для меня в тот момент остановилось и время, и пространство, и моё сердце.

Его люди, как по-команде, руки потянулись под пиджаки к оружию, я поняла это инстинктивно. Отец ахнул и схватился за грудь.

А мужчина смотрел на меня.

Всё так же спокойно, но в глазах появилось что-то новое. Интерес? Или оценка, что я ещё могу учудить? Беда в том, что я и сама этого не знала.

— Смелая, — произнёс он тихо, почти задумчиво, разглядывая пепельницу. — Глупая, но смелая.

Он положил пепельницу на стол и неторопливо подошёл ко мне.

Я чувствовала его тепло, видела золотистые вкрапления в карих глазах, тонкий шрам на скуле. Слышала его ровное дыхание — в отличие от моего, сбившегося и частого.

— Если ещё раз поднимешь на меня руку, девочка, — его голос был тих, но в нём звучала сталь, — тебе придётся отвечать. Лично. Понятно?

Я сглотнула, чувствуя, как сухо во рту, но не отступила. Подняла подбородок, встречая его взгляд, пусть внутри у меня всё и дрожало от страха.

— Понятно, — процедила я сквозь зубы. — Вам тоже понятно? Если с моим отцом что-то случится, я найду способ уничтожить вас. Любой способ.

Отец едва слышно охнул, и воцарилась тяжёлая звенящая тишина.

Потом уголок его губ дрогнул то ли в улыбке, то ли в усмешке.

— Запомню, — коротко бросил и направился к двери.

На пороге обернулся, посмотрел сначала на отца, потом на меня.

— Неделя, Андрей Викторович. Потом я вернусь. И если денег не будет... — он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, от чего по спине побежали мурашки, — расплачиваться придётся тем, что есть.

Дверь закрылась, отец рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Плечи затряслись — он плакал.

А я стояла посреди кабинета, обнимая себя за плечи, и не могла перестать дрожать.

Этот человек.

Игнат Решетов.

Он был самым опасным, что когда либо входило в нашу жизнь, я чувствовала это каждой клеткой.

Холодный. Беспощадный. Неумолимый. Безжалостный.

Но почему-то, когда он смотрел на меня в последний момент, я увидела в его глазах что-то... человеческое?

Тогда я ещё не знала, что через три дня отец повесится в этом же кабинете, и что Игнат Решетов вернётся.

Глава 2

Отца хоронили в дождь.

Серое небо, серые лица, серые слова соболезнований. Я стояла у могилы в чёрном платье, которое купила утром в первом попавшемся магазине, и не чувствовала ничего.

Пустота. Огромная, ледяная пустота внутри.

Папа мёртв. Повесился три дня назад, когда я уехала на пару часов к подруге, просто выдохнуть, просто сделать глоток свежего воздуха и сил, потому что его паника и нервы сводили с ума.

Вернулась — а он в петле. В кабинете ресторана, на балке под потолком. Лицо синее, глаза открыты.

Как в тумане я вызвала скорую и полицию. Они сняли его, составили протокол. Самоубийство. Оставил записку: «Прости, доченька. Я не смог. Люблю тебя».

Не смог. Не справился с долгом. Предпочёл смерть.

А я осталась.

Хоронить. Разбираться. Жить дальше — если это вообще можно назвать жизнью.

— Вика, держись, — подруга сжала мою руку. — Если что-то нужно...

— Спасибо, — я выдавила дежурную улыбку.

Мне ничего не нужно. Кроме одного — чтобы всё это оказалось кошмаром. Чтобы я проснулась, а папа был жив.

Но я не просыпалась.

Люди начали расходиться и я осталась у могилы одна. Я стояла под моросящим дождём и смотрела на свежий холмик земли, на венки, на табличку с фотографией. Папа, молодой, счастливый, с мамой на руках, улыбался на снимке. Это было двадцать лет назад, до её смерти, до долгов, до...

— Соболезную, — вырвал меня из воспоминаний смутно знакомый мужской голос.

Я вздрогнула и обернулась.

Игнат Решетов стоял в паре метров от меня, в чёрном пальто, с зонтом в руке. Дождь барабанил по ткани, а он смотрел на меня всё тем же спокойным, оценивающим взглядом.

Ярость вспыхнула мгновенно и обжигающе, у меня потемнело в глазах

— Вы... — я шагнула к нему, сжав кулаки. — Вы посмели прийти?! На похороны человека, которого убили?!

— Я никого не убивал, — его голос был ровным. — Твой отец сделал выбор сам.

— Из-за вас! — я кричала, не стесняясь слёз, которые наконец прорвались. — Вы довели его! Запугали! Он не выдержал давления!

— Он взял деньги, — Решетов подошёл ближе, накрывая меня зонтом. — Пятнадцать миллионов. Потратил на казино, женщин и попытки спасти бизнес, который был убыточен изначально. Я всего лишь пришёл вернуть долг. Это моя работа.

— Работа? — я рассмеялась истерически. — Довести человека до самоубийства — это ваша работа?!

— Я дал ему неделю. Точнее, я несколько раз давал ему по неделе. Я предлагал варианты, выход, — он смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни капли раскаяния, ни капли сожаления или, хотя бы, сочувствия. — Он выбрал смерть. Я не держал верёвку и не вышибал стул из под его ног.

Я замахнулась, чтобы ударить его, но он легко, почти небрежно, перехватил мою руку.

— Не надо, — предупредил он тихо. — Один раз я простил. Второго не будет.

Я дёргалась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

— Ненавижу вас, — прошипела я. — Ненавижу всем сердцем!

— Правильно, — он отпустил меня и отступил. — Ненависть поможет пережить то, что будет дальше.

Я замерла.

— Что... что вы имеете в виду?

Решетов достал из кармана конверт, протянул мне.

— Долг твоего отца никуда не делся. Пятнадцать миллионов. По закону, долги умершего переходят на наследников.

Нет.

Нет-нет-нет.

— Я не брала эти деньги! — голос сорвался на крик. — Я не имею к этому отношения!

— Ты его единственная наследница. Ресторан, квартира, машина, счета в банках — всё переходит тебе. Вместе с долгами, — он кивнул на конверт. — Там документы. Можешь проверить у юриста.

Я открыла конверт дрожащими руками, достала первый попавшийся лист и пробежала глазами по строчкам.

Всё правда. Отец оставил мне всё. Значит... и долги тоже.

— Это незаконно, — прошептала я. — Суд...

— Не поможет, — перебил Решетов. — По закону наследники наследуют и долги в полной мере. И твой отец брал деньги не в банке. Люди, которые дали ему эти деньги, не работают через суды. Они работают через меня.

— Что вы хотите? — я подняла на него глаза. — У меня нет пятнадцати миллионов. Нет и близко такой суммы, и не будет, даже если я продам обе почки и сердце в придачу! — меня несло, и я не могла остановиться. — Так что можете и меня сразу повесить, потому что с меня нечего взять! — мой вопль разносился по унылому пустому кладбищу. распугивая ворон и бродячих собак.

Я выкрикнула и осеклась, сникла, вдруг почувствовав себя невероятно, смертельно уставшей. И внутри что-то оборвалось. Я больше не чувствовала себя человеком. Я чувствовала себя вещью, мебелью, пустым конвертом, который он держал в руках.

Отец оставил мне жизнь, и тут же продал её с молотка. А я... я даже не могла заплакать. Потому что плакать — это для живых. А я в эту секунду была просто долгом. Чужим. Неоплаченным. И от этого осознания хотелось исчезнуть. Просто перестать быть.

Решетов стоял, как мраморное изваяние, которые виднелись на некоторых могилах, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Знаю, — он сделал паузу. — Поэтому предлагаю вариант.

Я сжала конверт в руке.

— Какой?

— Ты работаешь на меня. Столько, сколько понадобится, пока ты не погасишь весь долг. Плачу́ я, как ты, я надеюсь, понимаешь, немало. Особенно за деликатного рода поручения. Курьер, помощник — всё, что скажу. Никаких вопросов, полное подчинение. Как только ты закроешь долг — ты уходишь на все четыре стороны.

Я молчала, пытаясь осмыслить то, что он мне предлагал, а он продолжил:

— Не скажу, что ты управишься за один год, но и не до конца жизни... если, правда, ты не будешь дурой. Ну считай, — он усмехнулся, — что ты ипотеку оформляешь. На свою жизнь и будущее.

Ипотека на жизнь. Надо же. Я всегда думала, что ипотека — это когда ты платишь за стены. А оказывается, можно платить за то, что ты дышишь. За право просыпаться утром. За право быть.

И самое смешное — у меня даже нет выбора. Потому что альтернатива — не платить. А не платить — значит не жить. Он всё рассчитал, он всё продумал. А я... я даже не могу сказать, что он не прав. Потому что он прав. И от этого ещё тошнее.

Значит, теперь у меня есть цель. Выплатить себя. Всю. По частям. Пока не останется ничего. Только пустота. И свобода. Если доживу.

Глава 3

Работать на него? На человека, из-за которого отец мёртв?

— Я не проститутка, — выплюнула я, но это было как агония перед смертью.

Уголок его губ дрогнул.

— Я не сутенёр. Мне нужен сотрудник, а не любовница.

Он скользнул по мне взглядом, от мокрых от слёз глаз до стоптанных туфель, и добавил ровно, без эмоций, что было хуже всего:

— И потом, милая. На любовницу ты не тянешь, даже от безысходности. Любовниц я выбираю сам. А ты — расходный материал.

Мои щёки загорелись алым цветом, а в висках забило набатом. Я для него вообще не человек. Не живая. Расходный материал.

— Будешь делать то, что скажу, — продолжал он, словно не видя меня и не обращая внимания на то, что я стояла прямо перед ним и задыхалась от гнева и ненависти, — доставлять документы, передавать информацию, иногда присутствовать на встречах. Мыть полы и бегать мне за презервативами, если я так захочу. Ничего противозаконного, ничего сексуального. Просто работа.

— А если откажусь?

Решетов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Тогда долг твоего отца будет выбит другими методами. Ресторан, квартира, твои шмотки и даже кастрюли — всё уйдёт. Но этого не хватит, и мне придётся искать другие способы оплаты. И я их найду. И они тебе не понравятся.

Угроза моих бесперспективных перспектив, тяжёлая и реальная, повисла в воздухе.

Я стояла под его зонтом, у свежей могилы отца, и понимала, что выбора у меня нет.

Или рабство, не бесконечное, — ведь когда-то же я рассчитаюсь?, — у человека, которого я ненавижу... Или потеряю всё и окажусь в ещё худшей ситуации.

— Неделя, — сказала я хрипло. — Дайте мне неделю подумать, пожалуйста.

— Нет, — Решетов покачал головой. — Решение сейчас. Здесь. Даю минуту, это и так много. Но я сегодня щедрый. Да и горе у тебя, понимаю.

Минута. Он дал мне минуту. Я смотрела на него и вдруг поняла: он не торопится. Ему не важно, что я скажу, он уже знает ответ. Потому что он видел это сотни раз. Женщин, мужчин, стариков — всех, кто стоял вот так, с долгом на плечах, и смотрел на него, как на приговор.

Он не предлагает. Он сообщает. Я — не собеседник. Я — товар, «расходный материал». Я вдруг почувствовала себя грязной от того, что я стою и слушаю. Стою и не ухожу. Стою под его зонтом. Дышу его воздухом. И уже почти согласна. И от этого хотелось содрать с себя кожу.

— Щедрый... — прошептала я одними губами.

Щедрый. Он — щедрый.

Я стояла, вцепившись ногтями в ладони так, что вот-вот брызнет кровь, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, слепое.

Ненависть. Такая, от которой хочется не плакать, а рвать, зубами, голыми руками. Мне хотелось вцепиться в это гладкое, сытое лицо, разодрать его, стереть эту снисходительную усмешку.

Он даёт мне минуту.

Он понимает моё горе.

Он — щедрый.

А я стою тут, под его зонтом, у могилы отца, который умер из-за него, и должна благодарить. За подачку. За минуту. За право дышать. Я сжала зубы так, что у меня заскрипело в ушах. Только бы не сорваться. Только бы не показать ему, как мне больно. Потому что боль — это то, за что он и платит.

Я посмотрела на могилу отца, на его улыбающееся лицо на фотографии.

«Прости, папа. Прости, что я слабая. Что не могу умереть вместе с тобой».

— Согласна, — выдавила я. — Но с условием.

Решетов ажно бровь приподнял от такой наглости. Ничего, привыкай.

— Я буду работать на вас, буду отдавать этот проклятый долг, — я посмотрела ему в глаза, вкладывая в слова всю ненависть. — Но я никогда не прощу вам смерть отца. Никогда. И в первую же возможность я уничтожу вас. Любым способом.

Мой враг постоял ещё с минуту, глядя на меня, как на забавную зверушку, а потом коротко усмехнулся:

— Договорились, — он протянул руку. — Значит, у тебя будет год, чтобы попытаться. У тебя год Виктория, чтобы уничтожит меня. Потому что если через год ты не сможешь этого сделать, то... То, значит, ты ни на что не способна. Ты всего лишь расходный материал, долг. А долги, девочка моя, я привык закрывать. Все. До единого. И тебя закрою. Тихо. Аккуратно. Как бухгалтерскую книгу.

Не видя ничего перед собой из-за пятен перед глазами, я пожала его горячую и сильную руку. руку. Ладонь обожгла, как лёд.

— Завтра за тобой заедут и привезут туда, где ты будешь жить, пока не отработаешь весь долг, — с этими словами Решетов развернулся и ушёл, оставив меня под дождём, и я рухнула на колени у могилы отца и разрыдалась.

Моя прежняя жизнь закончилась, и началась новая, в которой я была собственностью человека, который убил моего отца из-за денег.

Но ещё не знала, что через несколько месяцев всё поменяется, и это станет настоящим проклятием.

Глава 4

Квартира, куда меня привезли, была... неожиданной.

Я ожидала чего-то вроде барака или дешёвой хрущёвки, в конце концов, я была должницей, фактически рабыней. Но Решетов привёз меня в элитный комплекс в центре города, на двадцатый этаж, в апартаменты с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом.

— Здесь будешь жить, — он бросил мне ключи. — Мебель есть, продукты закажи сама, карта на столе, лимит разумный. Телефон новый, все нужные тебе, — он выделил эти да слова голосом, — контакты уже внесены. Остальные тебе без надобности.

Я стояла посреди огромной гостиной, обнимая себя за плечи, и не верила происходящему.

Я смотрела на новый телефон, лежащий на стеклянном столике, — тонкий, гладкий, чужой. И вдруг поняла: в нём нет ни одного номера, который я знала наизусть. Ни подруги, ни соседки, ни бывшего однокурсника. Никого.

Он забрал у меня всё. Отца. Квартиру. Будущее. А теперь — даже право позвонить кому-то, кто знал меня прежнюю. Кто помнил меня не «должницей», а Викой. Смеющейся, живой, настоящей. Он стёр мою жизнь одним движением — как файл с рабочего стола.

Я чувствовала себя так, будто меня раздели. но не просто сняли одежду, я содрали кожу до мяса, до костей. Высосали мою память, выжгли напалмом всё, что было мне дорого.

— Почему здесь? — мой голос прозвучал глухо.

— Тебе нужно жить рядом, — пожал он плечами. — Я буду вызывать в любое время, не хочу ждать, пока ты доберёшься через весь город, — Решетов прошёл к окну и посмотрел на вид, открывавшийся с него. — К тому же, твою старую квартиру уже опечатали. Долги, помнишь?

Да. Я помню.

Папина квартира, где прошло моё детство, где каждый угол дышал воспоминаниями — больше не моя.

Я сглотнула комок в горле.

— Что именно я должна делать?

— Разное, — он обернулся, изучая меня взглядом. — Сегодня, например, отвезёшь документы по адресу, который пришлю. Завтра — встреча с клиентом, будешь сидеть рядом и молчать. Послезавтра — ещё что-нибудь. Ты нужна мне как помощник и... присутствие.

— Присутствие?

— Некоторым людям проще вести дела, когда в комнате женщина. Успокаивает, отвлекает, создаёт иллюзию цивилизованности, — он усмехнулся без тени юмора. — Ты будешь этим присутствием. Дешёвым, народным, понятным.

Я сжала кулаки.

— Я не декорация.

— Нет, — согласился Решетов. — Ты должница, отрабатывающая долг. Разница небольшая, но есть.

Он направился к выходу, но остановился у двери.

— Правила простые. Первое: делаешь то, что говорю, без вопросов и споров. Второе: никаких попыток сбежать. Третье: никому ни слова о том, чем я занимаюсь. Нарушишь хоть одно — последствия будут болезненными. Ясно?

— Кр-р-ристально, — выплюнула я.

Решетов кивнул и ушёл. Непробиваемый подонок.

Я осталась одна в чужой квартире, с чужой жизнью, в чужой шкуре.

Села на диван и тихо заплакала от безнадёжности.

Ещё вчера у меня был отец, работа, планы на будущее.

Теперь у меня не было ничего. Только долг и ненависть.

...

Первую неделю я провела в каком-то мутном оцепенении и никак не могла раздуплиться, что и зачем я делаю. Решетов вызывал меня по нескольку раз в день. То передать пакет (я не знала, что внутри, и боялась спросить), то отвезти документы, то присутствовать на встрече.

Встречи были... странными.

Я сидела в углу кабинета или ресторана, молчала, слушала и наблюдала. Решетов разговаривал с людьми — бизнесменами, криминальными авторитетами, чиновниками.

Всегда спокойно, всегда жёстко. Он не повышал голос, не угрожал открыто, но его слова, взгляд, сама атмосфера вокруг него — всё просто вопило: не спорь, не обманывай, не пытайся обвести вокруг пальца.

И люди подчинялись. Платили, договаривались, выполняли обещания.

Я начала понимать, кто он такой. Не бандит в классическом смысле, не киллер. Он решала. Человек, который решает проблемы: Выбивает долги, заставляет выполнять договоры, убирает препятствия. Легально, если возможно. Не очень легально, если нужно.

И люди платили ему огромные деньги за услуги.

— Почему вы не боитесь? — спросила я однажды вечером, когда он завёз меня домой после особенно напряжённой встречи с каким-то авторитетом.

Он протарабанил пальцами, затянутыми в кожаные перчатки, по рулю и повернулся ко мне.

— Чего?

— Что вас убьют, или посадят. Вы же работаете с криминалом.

Он усмехнулся.

— А меня пытались убить. Четыре раза, — он расстегнул пару пуговиц рубашки, показывая шрам на ключице. — Не получилось. Посадить — тоже пытались. Но я не оставляю зацепок и не даю возможностей. И не работаю с идиотами.

— А совесть? — я смотрела ему в глаза. — Вам не мучительно ломать людям жизни?

Решетов изучал меня несколько секунд.

— Я не ломаю жизни, Вика. Я возвращаю долги. Если человек взял деньги — он обязан вернуть. Это справедливо. Как и то, что ты отрабатываешь долг отца.