Жестокий решала. Без права на любовь

Глава 5

Вторая неделя была хуже.

Решетов начал давать более сложные задания. Встречи в опасных районах, передача «пакетов», которые явно содержали что-то нелегальное. Однажды я стояла в тёмном переулке в два часа ночи и ждала человека, который так и не пришёл.

Зато вместо него появились трое громил.

— Эй, красотка, — один из них ухмыльнулся. — Одна здесь? Небезопасно.

Я сжала в кармане баллончик со слезоточивым и парализующим газом, который Решетов дал мне в первый же день, сказал: «На всякий случай».

— Я жду человека.

— Мы видели, — второй подошёл ближе. — Такая милая девочка. Решетов совсем рехнулся, отправляя тебя одну.

Они знают Решетова?

— Отойдите, — я отступила, выхватывая баллончик.

Третий засмеялся.

— Ого, с характером. Нам нравятся такие.

Он потянулся ко мне, но я не стала ждать, чем это закончится, и, крепко зажмурившись и задержав дыхание, сразу распылила ему прямо в глаза половину баллончика.

Резку развернулась на пятках, и уже убегая слышала позади себя дикий ор и маты вперемешку с угрозами.

Я бежала, как никогда в жизни, я и не знала, что могу бегать с такой скоростью. Моё сердце колотилось, дыхание рвалось, но они догоняли, их шаги грохотали за спиной всё ближе и ближе.

Я выскочила на освещённую улицу, металась по дороге, ловила такси, но машины проносились мимо.

Вдруг чья-то рука схватила меня за плечо и рывком развернула на сто восемьдесят.

— Думала, убежишь?

Я замахнулась баллончиком снова, но он выбил его из руки. Второй громила схватил меня сзади и скрутил руки.

— Ничего личного, детка. Просто передай Решетову, что мы помним старые счёты.

Я дёргалась, кричала, но на пустынной улице никого не было.

Меня швырнули на асфальт. Колени обожгло, ладони тоже. Я попыталась встать, но сапог впечатал меня обратно, между лопаток прилетело так, что из лёгких вышел весь воздух.

— Лежи.

Второй присел рядом, схватил за волосы и запрокинул мне голову. Я видела его лицо вблизи — щетина, шрам через бровь, улыбка, оскал, от которого холодеет внутри.

— Красивая, — протянул он. — Решетов знает толк.

Он вытащил нож, небольшой такой, с щербатым лезвием, и медленно, почти нежно, провёл кончиком по моей щеке, оставляя тонкую, влажную полоску.

Я почувствовала, как по коже побежала кровь. Тёплая. И как закричать не получается — горло сжало, голос пропал.

— Вот так, — он улыбнулся шире. — Тихо. Умница.

Первый тем временем навалился сверху, придавил коленом бедро, потянулся к ремню. Третий стоял на стреме, поигрывая моим баллончиком. Моим баллончиком. Подобрал, гад.

— Ничего личного, детка, — прошептал мне в ухо первый. — Просто передай Решетову, что мы помним старые счёты. Хотя... Жаль, что ты уже не сможешь.

Нож снова скользнул, теперь уже по ключице, по воротнику куртки. Лезвие прошло вдоль шва, и ткань расползлась, обнажив плечо. Холодный воздух обжёг кожу.

Я дёрнулась, крикнула, и получила пощёчину такой силы, что в глазах вспыхнуло белое. Во рту стало солоно и мир поплыл. Я услышала, как где-то далеко, на другом конце улицы, проехала машина.

Не остановилась.

Никто не остановится.

Никто не придёт.

Третий засмеялся, отшвырнул баллончик в темноту, и я слышала, как он стукнулся где-то далеко, за бордюром.

Я лежала на холодном асфальте, и до меня вдруг дошло: это всё. Здесь. Сегодня. Меня не спасут.

Решетов не придёт. Решетову я — расходный материал, он сам так сказал...

Первый наклонился, и я увидела его глаза — мутные, пустые. Он улыбнулся.

— Ну что, детка. Поиграем.

Лезвие легло мне на горло. Я почувствовала, как оно вдавливается чуть-чуть, словно пробуя. Мир начал расплываться, я уже почти не слышала, что они говорят. Я слышала только своё сердце — глухо, где-то в ушах, — и тонкий звон в голове, как перед обмороком. Веки потяжелели. Я закрыла глаза.

А потом услышала шаги.

Ровные.

Спокойные.

Неспешные.

Как будто кто-то шёл прогулочным шагом по этой пустой, мёртвой улице, где не ходит никто.

Я с трудом разлепила ресницы.

За спиной громилы стоял Решетов. Руки в карманах пальто, лицо как мрамор, ни единой эмоции. Он посмотрел на нож у моего горла, на кровь на моей щеке, на задранный ворот куртки, и сказал ровно, почти скучающе:

— Отпусти.

Громила замер, потом медленно обернулся, и я увидела, как его лицо меняется, как с него сползает ухмылка, как расширяются глаза, как он инстинктивно убирает нож от моего горла.

Решетов подошёл к громилам. Я не видела, что он сделал, всё произошло слишком быстро. Удары, хруст, крики и меньше, чем через минуту трое уже лежали на асфальте, стонали и корчились.

Решетов обернулся ко мне и протянул руку.

— Вставай.

Я смотрела на него, на этого человека, который только что уничтожил троих, не запыхавшись.

Который спас меня.

Который довёл моего отца до смерти.

— Почему вы пришли? — прохрипела я.

— Я всегда рядом, когда отправляю тебя на задание, — он помог мне подняться. — Страховка.

— Значит, вы знали, что это опасно?

— Знал.

— И всё равно отправили меня?!

Решетов посмотрел мне в глаза.

— Проверял, выдержишь ли, — он отпустил мою руку. — Выдержала, молодец.

Ярость вспыхнула мгновенно, ослепляющая и парализующая инстинкт самосохранения.

Я замахнулась и ударила его в грудь. Я лупила в него кулаками, как в стену, — без толку, но я била снова и снова, вкладывая в каждый удар всё, что у меня было.

Отца. Кладбище. Конверт. «Расходный материал». Нож у горла.

Ладонь загорелась, костяшки обожгло, но я не чувствовала боли. Только бы бить. Рвать. Уничтожить.

— Ненавижу! — кричала я, захлёбываясь. — Ненавижу тебя! Ты! Ты во всём виноват! Ты довёл его! Ты! Ты!

Он не пошатнулся, даже не поднял рук, стоял, как скала, — руки в карманах пальто, лицо спокойное, и только смотрел на меня, как смотрят на истерику ребёнка.

Мой кулак врезался в его плечо, в грудь, скользнул по щеке, но он даже не мигнул. И это равнодушие было страшнее любого ответного удара.

Я попыталась ударить ещё раз, но он перехватил моё запястье.

— Хватит, — сказал он тихо.

И вдруг рывком, резко, притянул меня к себе так, что я уткнулась лицом в его пальто, в жёсткую ткань, пахнущую холодом и дождём. Одной рукой он держал мои запястья, другой обхватил за спину, прижал к себе, не давая вырваться, не давая упасть.

Я дёргалась, колотила его плечо свободным кулаком, но он только сжимал крепче и держал. Молча. Долго. Пока мои попытки вырваться и ударить не превратились в судороги, пока крик не сорвался в шёпот, пока злость не стекла куда-то вниз, оставив после себя только тёмную, липкую пустоту.

И в этой пустоте я вдруг почувствовала его тепло. Его дыхание. Я услышала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Живое. Чужое. То, которое я только что хотела остановить.

Нет.

Нет-нет-нет.

Это невозможно.

Я оттолкнула его и отступила.

— Не трогайте меня, — голос дрожал. — Никогда больше не трогайте.

Решетов кивнул, лицо его снова стало непроницаемым.

— Как скажешь.

Глава 6

Прошло два месяца.

Два месяца жизни в золотой клетке, два месяца работы на человека, которого я поклялась уничтожить.

Но вместо того чтобы искать способ выполнить обещание, я... наблюдала. Изучала. Училась понимать его мир.

Мир Игната Решетова был жесток и прост одновременно. Ты берёшь — отдаёшь. Обещаешь — выполняешь. Нарушаешь — платишь. Никаких сантиментов, никаких оправданий. Только факты и последствия.

Я видела, как он работает. Спокойно, методично, беспощадно. Он никогда не повышал голос, не угрожал в лоб. Но его присутствие, взгляд, пауза перед ответом — всё это говорило больше любых криков.

Люди боялись его. И люди ему подчинялись.

Я тоже начала бояться. Но не его самого, а того, что чувствовала рядом с ним.

— Ты опять витаешь в облаках, — его голос вернул меня в реальность.

Я моргнула и собралась. Мы сидели в машине после очередной встречи, где какой-то бизнесмен полчаса оправдывался за просрочку по долгу. Решетов выслушал, кивнул и дал три дня.

Он был спокоен, как слон в спячке, но его взгляд обещал: Если через три дня денег не будет, разговор будет другим.

— Я не витаю, — буркнула я, глядя в окно. — Я думаю.

— О чём?

— О том, как вас уничтожить.

Он внимательно посмотрел на меня, а потом как-то невнятно промычал: "М-м...", потом хмыкнул и сказал:

— Два месяца прошло. Часы тикают, Виктория, осталось десять. А у тебя ещё конь не валялся.

Я сжала кулаки от обиды и гнева. Он прав, прав, мать его! Я за два месяца даже ни разу, по-настоящему, имею ввиду, даже не задумалась над исполнением своей угрозы!

Год — это вполне конкретный срок, и достаточно короткий, а я до сих пор не сделала ни шага. Потому что не знала как. Игнат Решетов был неуязвим — нет слабостей, нет зацепок, нет врагов.

Нет. Есть те, кто люто его ненавидит и мечтает увидеть его мёртвым. Но врагов — нет. Он как крепость без ворот.

— Может, я жду подходящего момента, — огрызнулась я.

— Может, — спокойно согласился он. — А может, просто боишься попробовать. Дать тебе пару советов?

Я вскинулась от такой самонадеянной наглости и резко обернулась.

— Я вас не боюсь! И советы ваши мне не нужны, я сама в состоянии убить вас!

Решетов остановил машину на обочине и развернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, как всегда, когда он хотел понять, что я думаю на самом деле.

— Правда? — он провёл пальцем по моей щеке, легко, почти небрежно. — Тогда почему ты дрожишь и прячешь глаза?

Потому... Потому что его прикосновение обжигало. Потому что его близость делала что-то странное с моим дыханием. Потому что его запах — терпкий, мужской, с нотками дорогого парфюма — кружил голову и заставлял забыть, кто он и что сделал.

Я отшатнулась, оттолкнув его руку довольно ощутимым ударом по ней.

— Не трогайте меня.

Решетов откинулся на сиденье и холодно усмехнулся.

— Как скажешь.

Он завёл машину, и мы поехали дальше, но напряжение в салоне стало таким тяжёлым, что я едва дышала.

Я ненавидела это. Ненавидела, что моё тело реагирует на него — учащается пульс, сжимается что-то внизу живота, хочется прикоснуться, хочется запустить пальцы в его волосы и оттянуть... Это было неправильно. Извращённо.

Он виноват в смерти отца.

Я должна его уничтожить, а не... не хотеть...

Вечером Решетов вызвал меня к себе. Не в офис, а именно к себе домой.

Войдя, я замерла на пороге его квартиры, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

— Чего надо? — смело, по-хамски и очень дерзко поинтересовалась я. Но у меня так внутри всё тряслось, что было вялотекущее сотрясение мозга и соображать я не могла.

— Заходи, — он прошёл вглубь, не оборачиваясь и не обращая никакого внимания на мою борзость.

Квартира была такой же, как и он сам — дорогой, но пустой. Минимум мебели, никаких личных вещей. Как гостиница для человека, который не задерживается нигде надолго.

— Завтра важная встреча, — сказал Решетов, доставая бутылку виски. — Заберу тебя рано утром. Будет удобнее, если ты переночуешь здесь.

О, нет, вот такого царского жеста мне не надо было! Я могу встать в час, два, три и четыре ночи, чтобы успеть собраться, но только не здесь ночевать.

— Я могу приехать утром сама, — сразу отказалась я.

— Нет, — обрубил он мои благие намерения, налил себе жгучего пойла и выпил залпом. — Я хочу, чтобы ты ночевала здесь и здесь безопаснее.

Я нахмурилась. Мне не понравились сразу две вещи: я остаюсь здесь и... Безопаснее???

— Безопаснее от чего?

Решетов посмотрел на меня долгим взглядом, потом поставил бокал.

— Я так понимаю, по первому пункту у тебя возражений нет? — даже бровь изогнул в насмешке, но мне как-то не до насмешек сейчас было.

Я думала, опаснее Решетова нет никого, однако...

— Есть, — я продолжала стоять у двери, вцепившись в её ручку, — но сейчас меня интересует моя безопасность. Есть что-то, что для меня опаснее, чем вы?

— За тобой следили последние два дня. Я убрал хвост, но подстраховаться не помешает.

Чего? За мной? Следили?? Я же просто передаст! Туда отнеси, сюда отвези, там забери, хос-спаде-е-е, кому я-то помешала-то???

— Кто? — я о-о-очень надеялась, что сейчас мой голос не дрожал.

— Люди, недовольные моей работой, — он пожал плечами. — Ты работаешь на меня а значит — ты потенциальная мишень. На моей работе это не скажется, а вот на твоей... жизни, очень даже вполне.

— И вы решили использовать меня как приманку? — ярость вспыхнула мгновенно.

И тут я впервые в своей жизни увидела на его лице эмоцию. Нет, не так: Я увидела, как он ОХРЕНЕЛ!

Ну да, глупость брякнула, кто же к нему домой-то сунется, но мне вот не легче! Я же не буду у него постоянно жить?!

— Нет, — его голос стал жёстче.

Он засунул руки в карманы брюк и перекатился с пятки на носок и обратно, рассматривая меня с таким неподдельным интересом, как будто я пукнула у него под носом!

Потом он снова налил себе в бокал виски и повернулся ко мне.

— Я решил убрать угрозу до того, как она станет проблемой. Что и сделал. Но пока ситуация не устаканится, ты остаёшься здесь.

Я смотрела на него, не зная, что сказать. Злиться? Благодарить?

— Почему вы это делаете? — выдавила я. — Я же для вас просто должница, расходный материал. Так боитесь, что долг не успею отдать?

Решетов от такой придурости даже замер с бокалом у губ. Ну, кто знает... Может, я его сейчас доконаю своей космической глупостью?

Потом он поставил бокал на столик, и медленно, как хищник, выбирающий момент для броска, подошёл ко мне.

— Должна быть просто расходным материалом, — тихо произнёс он, останавливаясь в сантиметре от меня. — Но ты усложняешь всё, Виктория.

Его рука скользнула мне на затылок и сгребла мои волосы в кулак. Я от изумления раззявила рот и замерла, глядя ему в глаза.

— Как? — прошептала я, чувствуя, как сердце бешено колотится.

— Просто усложняешь, — он притянул меня ближе, его губы почти касались моих. — И я не знаю, что с этим делать.

— Отпустите меня, — выдохнула я, но не отстранилась.

— Не хочу, — его взгляд потемнел. — И ты тоже не хочешь. Я вижу.

Не успела я возмутиться и сказать что нет, не хочу, как но впился в мои губы.

Глава 7

Он впился в мои губы, и у меня искры из глаз посыпались, а заодно и память отшибло к фигам собачьим.

Не было кладбища. Не было конверта. Не было отца, лежащего под ещё свежим холмом. Был только его рот — жёсткий, требовательный, без единого грамма нежности, — и его рука в моих волосах, сжимающая так, что по коже головы растекалась тупая боль. И эта боль была приятной, возбуждающей, перехватывающей дыхание, и от этого осознания меня замутило.

Я должна была оттолкнуть, замахнуться, ударить, разбить ему губу наконец или прокусить её.

Но вместо этого мои пальцы сами вцепились в лацканы его пиджака, сжали ткань, потянули на себя, и я услышала, как он коротко, почти зло, выдохнул мне в рот.

— Вот так, — прошептал он в перерыве между поцелуями. — Вот так, Виктория, вот так. Не надо врать хотя бы своему телу.

— Заткнитесь, — выдохнула я и снова впилась в него, прям зубами, до крови, до солёного привкуса на языке.

Он усмехнулся, и я почувствовала эту усмешку губами, а в следующую секунду меня оторвали от пола. Просто подхватили под бёдра и прижали спиной к стене.

Я вскрикнула от неожиданности, от холода штукатурки, от того, как бесцеремонно и уверенно его руки сжали мои ягодицы, притягивая ближе, вдавливая в него.

— Тихо, — бросил он. — Дом пустой. Но всё равно — тихо.

Я хотела ответить какой-нибудь дерзостью, но он уже стягивал с меня куртку, даже не расстёгивая, а просто разрывая на крючках, и я слышала, как пуговицы скачут по паркету, и мне было плевать.

Плевать на куртку. На всё. Его губы спустились к шее, к тому месту, где два месяца назад лезвие пробовало мою кожу, и он поцеловал этот шрам. Медленно. С языком. Как будто извиняясь. Как будто благодаря.

— Ненавижу, — прошептала я ему в висок, с каким-то извращённым удовольствием запуская свою пятерню в его волосы и с силой стягивая их в кулаке.

— Знаю, — усмехнулся он и облизал моё ухо своим горячим, влажным языком.

Его рука скользнула под футболку, к груди, грубо сжала её, по-хозяйски, так, что у меня дыхание перехватило. Большим пальцем он провёл по соску, и я выгнулась, сама не понимая, что делаю.

— Ненави-и-ижу-у-у-у... — простонала я громче.

— Продолжай, — он прикусил мочку моего уха. — Мне нравится, как ты это говоришь, когда твои бёдра сжимают мою талию.

Сволочь. Он всё видел. всё понимал, и не давал мне ни единой иллюзии — ни протеста, ни сопротивления. Он просто брал то, что уже лежало у него в руках. Меня. Всю. Целиком.

Он снова подхватил меня под попу, оторвал от стены, развернулся и понёс меня через гостиную.

Я не знала, где у него спальня, но несли меня явно не туда. Мы прошли в большую комнату и меня посадили на стол.

Точнее держа меня одной рукой, второй он просто смахнул со стола всё, что было — папки, часы, вазу, бокал с виски, который щедро разлил своё содержимое по полу, и бросил меня туда, спиной на холодную столешницу. Лампа над столом качнулась и свет полоснул по глазам.

— Решетов, — выдохнула я, упираясь локтями.

— Заткнись, Виктория, — с этими словами он рывком, вместе с бельём, стянул с меня джинсы, положил свои ладони мне на колени и резко развёл их в стороны.

Я уже открыла рот, чтобы завизжать, но воздух застрял у меня в горле, когда он опустился на колени и припал ртом к моим уже влажным губкам между ног.

Мои глаза съехались к переносице, а когда его язык коснулся меня, я вцепилась в край стола и застонала так, что сама себя не узнала.

Это не было похоже ни на что, что было у меня раньше. Это было не лаской, это было допросом. Он вёл языком медленно, настойчиво, раз за разом возвращаясь к одной точке, и держал меня за бёдра, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Я не могла ни убежать, ни приблизиться. Я могла только лежать, вцепившись обоими руками в край стола и медленно и мучительно сходить с ума.

— Хватит, — прошептала я через минуту, задыхаясь. — Пожалуйста, хватит...

Он поднял голову и посмотрел на меня. Его рот блестел, а глаза были как тлеющие угли.

— Нет, — сказал он ровно. — Теперь уже до конца.

И вернул свой рот туда, где был. Я сжимала зубы, закусывала губы, чтобы не кричать, и всё равно кричала.

Он не останавливался ни на секунду, не давал мне передышки, он вёл меня к краю так же уверенно и целенаправленно, как вёл свои дела, как считал чужие долги, — до последней копейки, до последней секунды.

И когда я сорвалась, когда тело выгнулось дугой и меня накрыло белой волной, я услышала собственный длинный, хриплый, чужой стон и поняла, что проиграла.

Он выпрямился, и не спеша расстегнул ремень, глядя мне в глаза. Рубашку он тупо стянул рубашку через голову вырвав на ней все пуговицы, и я увидела шрамы. Несколько, старые, белые, на боку, на плече. Он тоже не был неуязвим. Он просто научился это прятать.

— Смотри, — сказал он. — Смотри, кого ты ненавидишь.

Он провёл ладонью по себе — медленно, снизу вверх, будто проверял, всё ли на месте, и я поймала себя на дурацкой мысли: ну конечно, всё на месте, где ж ему быть, у таких, как он, всё всегда идеально разложено по полкам. Даже это.

— Долго любоваться собираешься? — прохрипела я, потому что молчать было страшнее.

— А ты тоже смотришь, — усмехнулся он.

Гад. Смотрела.

Он так по-хозяйски устроился между моими бёдрами, поддёрнув меня поближе к себе по столу, что у меня внутри всё сжалось от возмущения и — чёрт, чёрт — предвкушения.

Глава 8

А потом он двинулся вперёд и вошёл сразу, глубоко, без всяких прелюдий, будто вопрос давно был решён и без меня.

Я выдохнула сквозь зубы и зажмурилась, поджав пальцы на ногах. Твою ж мать... Он был крупный, тяжёлый, и растягивал так, что перед глазами мелькали мушки, мозг поплыл окончательно, а губы сами разомкнулись на каком-то неприличном звуке, за который мне тут же стало стыдно. Самую малость. Секунды на полторы.

Он тут же накрыл мне рот ладонью, склонившись надо мной.

— Тихо, — выдохнул он мне в лицо. — Дом пустой. Но я хочу слышать только себя.

Я укусила его за ладонь, но он не отдёрнул руку, только усмехнулся, и начал двигаться.

Это не был секс, это была какая-то расплата. Он брал меня так, как берут долг — жёстко, без снисхождения, до полного расчёта. Стол скрипел, лампа раскачивалась, тени метались по стенам, а он всё не сбавлял темпа.

Мои ногти оставляли борозды у него на спине и я чувствовала, как под ними рвётся кожа. Он не издал ни звука, ни разу только тяжело и неровно дышал и смотрел на меня в упор, не отводя взгляда. Как будто хотел запомнить моё лицо именно таким — разбитым, растерянным, отданным.

— Скажи, что ненавидишь, — прохрипел он.

— Ненавижу.

Он ударил глубже и сильнее, и я вскрикнула.

— Ещё.

— Ненавижу тебя.

— Ещё.

— Ненавижу...

Я не помню, сколько это длилось. Минуту, пять, десять. Время исчезло, как и всё остальное. Осталось только его тело, жёсткое и горячее, и моё, которое предавало меня каждую секунду.

Оно изгибалось, подавалось навстречу, сжималось вокруг него и требовало большего.

Я ненавидела себя за каждый стон, который вылетал из моего горла. Я ненавидела его за то, что он был прав — я хотела. Хотела так, что кружилась голова.

Когда мои глаза уже стали закатываться он замер, и медленно, очень медленно вышел из меня, и я возмущённо завыла и дёрнулась, пытаясь насадиться на его член обратно.

— М-м-м, — он приставил головку к входу и замер. — Вот теперь ненавидишь по-настоящему.

— Скажи, что хочешь ещё, — прошептал, крепко держа меня за бёдра так, что я не могла сдвинуться ни на миллиметр.

"НЕТ!" — открыла я рот, чтобы прокричать, и выдала протяжное: Д-да-а-а-а-а-а.....

Он сразу же начал двигаться, размеренно, глубоко, каждым толчком выбивая из меня остатки гордости. Я цеплялась за его плечи, за спину, за эти дурацкие шрамы, и с каждым разом внутри становилось всё горячее, всё туже, становилось всё бессмысленнее сопротивляться.

Он поймал ритм, от которого у меня закатывались глаза, ускорился, вжал мои запястья над головой одной рукой так легко, как будто я вообще была тряпочной, и наклонился к самому уху:

— Вот так, — шептал он. — Вот так, Виктория. Не сопротивляйся. Хотя бы здесь не сопротивляйся.

И я не сопротивлялась.

Потом он стащил меня со стола, грубо развернул меня лицом к стене, впечатал в неё, с силой, до синяков, вцепился пальцами в бёдра и резко в меня вошёл, вышибив из меня дух.

Теперь я не видела его лица, только стену, шершавую, холодную, об которую билась моя щека. И чувствовала его дыхание у самого уха.

Он не дал мне привыкнуть, не дал опомниться. Первый же толчок вышиб из меня воздух вместе с остатками гордости, я вскрикнула, звук расплющился о стену и вернулся ко мне чужим.

Второй. Третий. Он вбивал меня в эту стену, как гвоздь, — размеренно, глубоко, без единой паузы, и с каждым движением мои ноги подкашивались всё сильнее, и держаться я могла только на его руках, вцепившихся в мои бёдра.

— Держись, — выдохнул он в затылок. — Сама.

Я вцепилась ногтями в штукатурку с такой силой, что отломился кусок, прям посыпался белой пылью. Его бёдра били по моим, глухо и ритмично, как молот, и этот звук, шлепки, скрип моей ладони по стене, моё сбитое дыхание — всё это слилось в один сплошной гул, в котором я перестала различать, где заканчивается он и начинаюсь я.

Я стояла, распластанная по стене, и уже ничего не соображала, не чувствовала, кроме его огромного и горячего члена, который трахал меня, как в последний раз.