Таэрион. Меч правосудия

Колёса повозки мерно стучали по утоптанной дороге. Лошади шли неспешно, покачивая головами в такт шагам, и это покачивание убаюкивало — если бы не мысли, которые не давали покоя.

Таэрион сидел на облучке, держа вожжи свободно, почти небрежно. Рядом с ним, прижавшись к его боку, дремала Кирани. Сзади, в крытом кузове, возилась Лира, молча перебирая узлы с припасами. Тариан устроился на краю, свесив ноги наружу и глядя на проплывающие мимо холмы.

Какое-то время все молчали. Потом сын поднял голову.

— Отец

— Почему Валхелла и Нифльгард воюют? Уже давно воюют. Всегда воевали?

Таэрион не ответил сразу. Чуть натянул вожжи, хотя лошади и так шли ровно. Посмотрел вперёд — на дорогу, уходящую за гребень холма.

— Не всегда, — сказал он наконец. — Было время, когда их не существовало. Ни Валхеллы, ни Нифльгарда.

— А что было?

— Была Тесела. — Он помолчал. — Маленькое государство на северо-восточном острове. Там правил твой шестой прадед по моей крови. Карос.

Тариан перестал болтать ногами.

— Шестой? Это очень давно.

— Пять сотен лет назад.

— Ого. — Мальчик переварил это. — И что с ним случилось?

Таэрион слегка усмехнулся — невесело.

— Он был храбрым человеком. Может быть, слишком храбрым. В те времена северо-восточным островом владели Марторы — государство, основанное из бывших разбойников, пиратов, беглых каторжников. Народу у них было в пятнадцать раз больше, чем в Теселе. Все соседние княжества платили им дань. Все, кроме Кароса.

— Он отказался?

— Отказался.

Тариан помолчал, обдумывая.

— Это правильно, — сказал он наконец с детской уверенностью. — Нельзя платить разбойникам.

— Наверное. — Таэрион не согласился и не возразил. — Два года они воевали. Карос дрался хорошо. Но силы были неравны. В конце концов Тесела проиграла. Половина народа погибла.

— Половина? — Тариан нахмурился.

— Половина. Карос понял, что продолжать войну — значит погубить всех. Тогда он пошёл на переговоры. Предложил Марторам мир через брак. Его сын Каэрион должен был жениться на дочери их вождя Хандуга.

— А Каэрион согласился?

Таэрион усмехнулся снова — на этот раз чуть теплее.

— Каэрион был бунтарём. Он уже любил другую — дочь ростовщика из своего города. Простую девушку. Когда узнал о сделке отца, не стал спорить, не стал просить. Просто выкрал её ночью и ушёл.

— Убежал?!

— Убежал

Мальчик хмыкнул — не осуждающе, скорее восхищённо. Таэрион покосился на него.

— Ты думаешь, это хорошо?

— Ну… он любил её.

— Да. Любил. — Таэрион снова замолчал. — А Хандуг, узнав об этом, решил, что Карос нарушил слово. Что Тесела его предала. Он собрал войско и за три дня стёр её с лица земли. Не просто победил — истребил всех, кого нашёл. Никого не осталось.

Тариан перестал улыбаться.

— Всех?

— Всех.

В повозке стало тихо. Лира за спиной у Таэриона перестала шуршать тканью. Кирани сонно пошевелилась, но не проснулась.

— А Каэрион? — тихо спросил Тариан.

— Каэрион узнал уже в дороге. Вернуться было некуда и не к кому. Его рода больше не существовало. — Таэрион говорил ровно, почти без интонации — так говорят о том, что давно стало фактом, но не перестало болеть. — Тогда он дал клятву. Сказал, что создаст новое государство — такое, которое уничтожит угнетателей и принесёт мир северо-восточным землям.

— И создал?

— Не сразу. Сначала он собирал людей. Учёных, бывших военных, ремесленников. Всех, кто разделял его мечту. Жил в постоянном движении — Марторы искали его. У него родились двое сыновей. Мартес и Нифель.

— Как Марторы, — заметил Тариан.

Таэрион посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Ты прав. Я никогда не думал об этом. — Он чуть помедлил. — Может, это было напоминание себе. О том, кого нужно победить.

Тариан кивнул, довольный, что заметил то, что заметил.

— В постоянных скитаниях и набегах Каэрион придумал кругосветы, — продолжал Таэрион. — Дома на колёсах. Шатры, которые можно было снять с места за час и увезти. Так кочевой народ стал неуловимым. Когда ему было уже девяносто пять лет — девяносто пять, Тариан — он наконец провозгласил своё государство. Валхеллу.

— Девяносто пять? — Мальчик вытаращил глаза. — Это же старый-старый!

— Очень старый. — В голосе Таэриона впервые появилось что-то похожее на тепло. — Он всю жизнь строил одну мечту. И дожил до неё.

— А потом?

— Потом он назначил сыновей — Мартеса и Нифеля — править на границах Валхеллы. И вскоре умер. Сыновья продолжили его дело.

— Дружно?

Таэрион помолчал.

— Поначалу. Но однажды на один из лагерей напала банда разбойников. Налетели неожиданно — люди не успели сняться с места. Пострадало много народу. Братья поспорили: Мартес говорил, что нужно двигаться быстрее, Нифель — что нужно защищаться иначе.

— Как?

— Нифель однажды видел народ, который жил среди каменных скал, за высокими стенами. Их было не победить — скалы защищали лучше любого войска. И он предложил брату: давай перестанем кочевать. Давай строить стены.

— А Мартес?

— Мартес отказал. Сказал, что это предательство мечты отца. Что Валхелла — кочевой народ и всегда им останется.

Тариан надолго замолчал, глядя на дорогу.

— Они оба были правы, — сказал он наконец.

Таэрион обернулся к нему. Посмотрел — долго, внимательно.

— Да, — сказал он тихо. — Оба были правы. В этом и беда.

— И Нифель ушёл?

— Ушёл. Забрал своих людей, своих воинов, всех, кто разделял его взгляды. Нашёл место со скалами и стенами. Построил Нифльгард. — Таэрион снова смотрел на дорогу. — С тех пор прошло триста лет. Война не прекращалась ни разу.

Тариан помолчал.

— Из-за того что братья поспорили?

— Из-за того что оба любили Валхеллу. Просто по-разному.

Повозка скрипела. Лошади шли. Кирани во сне чуть крепче прижалась к отцу. Лира за спиной молчала — и в этом молчании было что-то такое, что Таэрион почувствовал её взгляд, не оборачиваясь.

Тариан ещё немного посидел, глядя на уходящую назад дорогу. Потом спросил — тихо, будто не решаясь:

— Отец. А мы — мы сможем остановить эту войну?

Таэрион не ответил сразу. Долго смотрел вперёд.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но не попробовать — значит точно не сможем.

Больше никто ничего не говорил. Колёса стучали. Дорога тянулась вперёд.

Конец первой главы

Пишу.

— —

## Глава 1. Возвращение

Они остановились на гребне холма ещё засветло.

Таэрион спешился первым. Привязал коня к старому вязу, жестом показал Лире — стой. Она остановила повозку молча, без вопросов. За восемнадцать лет она научилась читать его жесты так же хорошо, как слова.

— Папа, мы приехали? — Тариан уже перебирался через борт.

— Сиди, — негромко сказал Таэрион. — Пока сиди.

Мальчик замер. Что-то в голосе отца остановило его вернее любого запрета.

Таэрион поднялся на самый гребень и лёг в траву. Достал из-за пояса небольшую подзорную трубу — подарок одного учёного из Академии, единственное что осталось от той жизни. Навёл на долину внизу.

Валхелла была там.

Он узнал её — и не узнал.

Кругосветы стояли. Не двигались, не готовились к переходу — просто стояли, вросшие в землю, как будто всегда здесь были и никуда не собирались. Над некоторыми из них торчали деревянные столбы с навесами — попытки пристроить что-то стационарное к тому, что никогда не было создано для стоянки. Улицы — если это можно было назвать улицами — были прямыми и пустыми. Никакого движения. Никакого шума.

Таэрион опустил трубу.

Валхелла его детства никогда не молчала. Она гудела — голосами, лошадьми, детским смехом, запахом костров и кожи. Она была живой. То что лежало сейчас в долине — дышало, но едва.

Он лежал так долго. Солнце сползало к горизонту.

— Таэрион. — Лира подошла неслышно, легла рядом. Посмотрела в долину без трубы — просто смотрела. — Сколько их там?

— Трудно сказать. Тысячи три, может четыре. — Он помолчал. — Раньше было вдесятеро больше.

Лира ничего не сказала. Только чуть сдвинулась ближе к нему плечом.

— Стражи на въезде, — продолжил он тихо. — Двое. Вооружены плохо. Держатся так, будто сами не знают зачем стоят.

— Гуннар разоружил их?

— Не разоружил. Просто не учил. Зачем учить тех, кого не боишься? — Таэрион снова поднял трубу. — Они забыли как держать копьё. Смотри — вон тот, левый. Держит его как пастух держит посох.

Лира прищурилась, хотя с такого расстояния всё равно не могла разглядеть.

— Что будем делать?

— Ждать темноты. Войдём не через главный въезд.

Они вернулись к повозке. Тариан сидел прямо, с напряжённым лицом — слышал достаточно чтобы понять: что-то не так, но не настолько много чтобы понять что именно. Кирани спала, свернувшись на тюках с припасами.

— Папа, — тихо спросил Тариан, — это Валхелла?

— Да.

— Она не такая как ты рассказывал.

Таэрион посмотрел на сына. Долго.

— Нет, — сказал он наконец. — Не такая.

Больше мальчик не спрашивал.

— —

Они двинулись в обход когда небо потемнело достаточно. Таэрион вёл коня в поводу, повозка ехала медленно, без огня. Лира сидела на козлах, Тариан — рядом с ней, натянув капюшон.

Объездная тропа заросла. Раньше по ней гоняли скот на дальние пастбища — теперь трава стояла нетронутой по пояс. Ещё один знак.

Таэрион нашёл то что искал — старый проход между двумя кругосветами на южной окраине. В детстве здесь была граница лагеря, дальше начинались выпасы. Теперь кругосветы стояли вплотную, но между ними оставалась щель — достаточная для человека, но не для повозки.

Он остановил лошадей. Прислушался.

Тишина. Где-то далеко кашлял ребёнок. Больше ничего.

— Здесь ждите, — сказал он Лире. — Я войду один. Посмотрю.

— Долго?

— Нет

Он протиснулся в щель и оказался внутри.

Запах ударил первым — дым, прелая кожа, что-то кислое. Не грязь — скорее усталость, въевшаяся в само дерево кругосветов. Таэрион шёл медленно, держась в тени. Ни огней, ни голосов. Люди давно разошлись по домам — или тем что называли домом.

Он завернул за угол и чуть не столкнулся с человеком.

Старик. Сидел прямо на земле, прислонившись спиной к колесу кругосвета. Укрытый рваным плащом, с миской на коленях. Поднял голову — и они несколько секунд смотрели друг на друга в темноте.

Таэрион не двигался.

Старик прищурился. Потом медленно, с усилием, поднялся на ноги. Миска упала, покатилась по земле. Он не обратил внимания.

— Ты, — сказал он хрипло. Не вопрос — утверждение.

— Тихо, — негромко сказал Таэрион.

— Я тебя знаю. — Старик шагнул ближе, вгляделся. Глаза у него были острые, несмотря на возраст. — Я тебя помню ещё мальчишкой. Ты сын Кардона. Таэрион.

Таэрион не подтвердил и не опроверг. Просто смотрел.

Старик вдруг согнулся — не в поклоне, скорее просто осел, как будто что-то внутри него наконец отпустило после долгого напряжения. Плечи затряслись. Он не плакал — или плакал, в темноте было не разобрать.

— Восемнадцать лет, — сказал он. — Восемнадцать лет я думал что ты мёртв.

— Я жив, — сказал Таэрион тихо.

— Вижу. — Старик выпрямился, вытер лицо рукавом. — Зачем вернулся?

Таэрион посмотрел на него. На рваный плащ, на миску на земле, на руки — когда-то крепкие руки воина, теперь изработанные и пустые.

— За своим, — сказал он.

Старик долго молчал. Потом кивнул — медленно, как будто взвешивал каждое слово которое собирался сказать.

— Тогда тебе нужно знать всё. — Он покосился по сторонам и понизил голос до шёпота. — Но не здесь. Здесь у стен есть уши. Здесь всегда есть уши.

Конец второй главы

Орвас шёл быстро для своего возраста.

Таэрион не ожидал этого — глядя на рваный плащ и согнутую спину думал что придётся подстраиваться под медленный шаг. Но старик двигался уверенно, без колебаний, выбирая путь в темноте как человек который знает каждый камень.

— Далеко? — тихо спросил Таэрион.

— Нет. Есть место. — Орвас не оборачивался. — Раньше там был загон для лошадей. Теперь пустой. Патрули туда не ходят — нечего охранять.

— Часто патрулируют?

— Каждую ночь. Четыре смены. Гуннар боится темноты. — В голосе старика не было насмешки — только усталая констатация. — Восемнадцать лет боится. И правильно делает.

Они вышли за крайние кругосветы. Здесь трава была выше, воздух холоднее. Орвас свернул за полуразвалившуюся изгородь и остановился. Огляделся. Прислушался. Потом опустился на бревно у старой кормушки.

Таэрион сел напротив.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга. В темноте лицо Орваса было почти неразличимо — только белые брови да блеск глаз.

— Ты изменился, — сказал старик наконец.

— Восемнадцать лет.

— Не в этом. — Орвас покачал головой. — Ты стал тяжелее. Внутри. Это видно.

Таэрион не ответил.

— Я помню тебя мальчишкой, — продолжил старик. — Ты всегда был с книгой. Все смеялись — сын Кардона, а воевать не умеет, только читает. — Он помолчал. — Потом ты уехал в Академию. Потом… всё случилось. Кардон объявил что тебя казнили.

— Ты верил?

Орвас помолчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не верил. Кардон плакал когда объявлял. Я видел. А правители не плачут по казнённым предателям.

Таэрион опустил голову. Что-то в груди сжалось и отпустило — как бывает когда долго несёшь тяжёлое и наконец кладёшь на землю.

— Расскажи мне про Валхеллу, — сказал он. — Всё что знаешь.

Орвас вздохнул — долго, как человек который не знает с чего начать потому что начало было слишком давно.

— Гуннар пришёл тихо, — начал он. — Это первое что нужно понять. Он не завоёвывал — он вошёл как гость. Твой отец сам его позвал. После того как ты… после объявления — Кардон сломался. Это я видел своими глазами. За одну ночь стал другим человеком. Гуннар был рядом, говорил правильные слова, помогал. Умный был. Очень умный.

— Шанду помогал ему.

Орвас резко поднял голову.

— Ты знаешь про Шанду?

— Знаю.

Старик долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, как будто это всё объясняло.

— Шанду. Да. Он был при твоём отце тридцать лет. Все доверяли ему как себе. — Голос Орваса стал тише. — Когда Кардон умер и Гуннар объявил себя Расичем Шанду стоял рядом. Первый подтвердил законность. Старейшины не посмели возразить — если Шанду говорит что так надо значит так надо. Так они думали.

— А кругосветы? — спросил Таэрион. — Почему стоят?

— Гуннар запретил переходы. Сказал — незачем кочевать, нужно строить. Говорил красиво. Про стабильность, про будущее. Народ устал от скитаний — согласился. — Орвас посмотрел куда-то в темноту. — А потом оказалось что стоячий народ легче считать. Легче контролировать. Легче забирать у него зерно и скот.

— Оружие?

— Собрал на третий год. Сказал — незачем простым людям держать мечи, для этого есть стража. Народ опять согласился. Устал. Запуган. — Орвас сжал кулаки на коленях. — Я не согласился. Спрятал свой меч. Он у меня до сих пор есть — только уже не знаю смогу ли поднять.

Таэрион смотрел на старика. На руки, которые когда-то держали оружие. На плечи, которые ещё помнили как это — стоять прямо.

— Сколько таких как ты? — спросил он. — Кто помнит. Кто не согласился внутри.

— Немного. — Орвас покачал головой. — Молодые не знают другой жизни. Им уже тридцать — а они никогда не видели Валхеллы в движении. Для них кругосветы это просто дома. Странные дома на колёсах — и всё. Средние — те что помнят — сломлены или напуганы. Остались только старики. А старики долго не живут.

— Но живут.

Орвас посмотрел на него. Потом усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Живут, — согласился он. — Назло.

Таэрион открыл рот чтобы спросить про Элори — но Орвас вдруг поднял руку.

Стоп.

Таэрион замер.

Где-то слева — шаги. Не одна пара. Две, может три. Мерные, тяжёлые — люди в сапогах идут не таясь, знают что здесь их земля.

Патруль

Орвас уже двигался — беззвучно, удивительно быстро для своего возраста, пригнувшись за кормушку. Таэрион скользнул следом, прижался к старому дереву, задержал дыхание.

Шаги приближались.

Между досками изгороди проступили силуэты — двое. Факел у одного, копьё у другого. Шли вдоль внешней границы лагеря, переговаривались вполголоса. Слов было не разобрать — только ленивый тон людей которые делают привычное и давно неинтересное им дело.

Таэрион не двигался.

Орвас рядом не дышал.

Патруль прошёл мимо. Шаги удалялись. Свет факела скользнул по траве и пропал за поворотом.

Они ещё долго сидели неподвижно. Потом Орвас медленно выпрямился — по суставам хрустнуло — и тихо выдохнул.

— Каждую ночь, — повторил он шёпотом. — Восемнадцать лет каждую ночь.

Таэрион поднялся. Посмотрел в сторону куда ушёл патруль. Потом на Орваса.

— Мне нужно вернуться к семье, — сказал он тихо. — Завтра ночью снова. Ты расскажешь остальное.

Орвас кивнул. Потом, когда Таэрион уже повернулся уходить, негромко сказал:

— Она жива.

Таэрион остановился.

— Элори. Твоя мать. — Орвас смотрел на него в темноте. — Больна. Давно. Но жива. Я думал ты захочешь знать.

Таэрион стоял спиной к нему. Долго.

— Где она? — спросил он наконец. Голос был ровный — слишком ровный.

— Завтра, — сказал Орвас. — Завтра расскажу всё.

Конец 3 главы

Дети уснули быстро.

Кирани — ещё до того как Лира успела укрыть её вторым одеялом. Тариан держался дольше — лежал с открытыми глазами, смотрел в низкий отолок землянки, думал о чём-то своём. Потом и он затих.

Лира задула одну свечу из двух. Вторую оставила — совсем в темноте здесь было неуютно, земляные стены давили.

Она вышла наружу.

Таэрион сидел у входа на плоском камне. Смотрел в сторону холмов — туда где за темнотой и расстоянием угадывалась Валхелла. Лира села рядом. Не вплотную — чуть в стороне, плечом к плечу.

Ночь была тихой. Где-то далеко кричала ночная птица — раз, другой, потом замолчала. Небо над холмами было тёмным и глубоким, звёзды стояли неподвижно.

Они молчали.

Лира не спрашивала что он видел. Не спрашивала что узнал, что думает, что будет дальше. Она умела молчать рядом — это было одним из первых что он в ней заметил, ещё тогда, в другой жизни, когда он был просто Себаем и косил сено на отцовском поле.

Прошло какое-то время.

— Землянка хорошая, — сказал он наконец. — Сухая.

— Тариан нашёл в углу старый горшок, — ответила Лира. — Обрадовался как будто клад.

— Он всегда радуется таким вещам.

— В тебя

Таэрион чуть повернул голову. Лира смотрела вперёд — на те же холмы, на те же звёзды.

— Я в детстве горшкам не радовался.

— Ты в детстве радовался книгам. Это хуже. — В её голосе была едва слышная улыбка. — Книги тяжелее возить.

Он негромко усмехнулся. Первый раз за этот день.

Лира чуть сдвинулась — совсем немного, почти незаметно. Плечо к плечу стало теплее.

Таэрион смотрел на холмы. Думал о том что увидел сегодня ночью. О народе который разучился двигаться. О старике который восемнадцать лет сидел на земле у колеса кругосвета и ждал. О детях которые спят за его спиной и не знают куда занесла их судьба.

Он поднял руку и осторожно, как будто боясь спугнуть что-то хрупкое, убрал прядь волос с её лица. Лира не шевельнулась. Только чуть прикрыла глаза.