Лимонад. Роман-отклонение

© Сергей Магомет, 2024

ISBN 978-5-4474-5198-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сначала была камбала. Она казалась замечательнее всего, но, увы, никак не вписывалась в наш Гениальный План.

– К настоящему моменту, Ольга Алексеевна, это уже установлено со всей достоверностью. Это установлено лично мной.

– И поймала-то я его совершенно случайно.

– Это было охотничье ружье за регистрационным номером 26566. Выстрел был произведен из обоих стволов одновременно. То есть дуплетом. Это тоже я установил.

– Ну что мне с ним делать! Такой, товарищ милиционер, гадкий ребенок. Просто отрава жизни.

– Патроны – заводские. Дробь – «нулёвка».

– Измазал простыню какашками. Простите. Ну всю как есть…

– Факт несомненный.

– Просто-таки отрава, а не ребенок.

– Между прочим, в наличии также имелись патроны самодельного изготовления. С круглыми, надпиленными по двум плоскостям пулями. Так называемые «дум-дум», разделяющиеся при попадании в цель.

– Нам никому и в голову не могло прийти.

– Но в данном случае, как я сказал, была употреблена именно «нулёвочка».

– Подсовывал под одеяло, а когда дедушка ворочался во сне, то всё, конечно, размазывалось ужасно.

– Или, как ее еще иногда называют, – «бекасиная»…

– Больной, беспомощный дедушка, который души в нем не чаял.

– Выстрел произведен с расстояния приблизительно пяти шагов. От головы, можете себе представить, практически ничего не осталось.

– Я об него, негодяя, всю руку отбила.

– И, наконец, учитывая, что в комнате они находились только вдвоем… Понимаете, что это значит?

– Он, конечно, даже не заплакал.

– Таким образом…

– Мы решили поискать хорошего детского специалиста.

– Таким образом, Ольга Алексеевна, ваш муж…

– Не понимаю. Мой муж? При чем здесь мой муж?..

Что может пригрезиться мороженой камбале, оттаивающей на кухонном столе? Что отразится сквозь сонную муть в выпученных на хребте глазках, когда теплый воздух заставит их влажно заблестеть?

Кое-что я знал. Елозя коленками по белой пластиковой табуретке и упершись локтями в стол, я навел толстенные дедовы очки, зажав их в руках, как бы в штативе, на исследуемый, характерно припахивающий рыбьим жиром объект, увеличивая его тайную суть до тех пор, пока последняя, расплываясь по периферии, не начала терять всякую резкость.

Я ждал, когда на пупырчатой, в мелкую красно-синюю клетку клеенке замигают случайные огни неизвестного мне Моря, когда потянутся из просторного морского разлива тончайшие нити и голубые волны, как хрупкие стеклянные шары, бесчисленно нанизываясь на эти нити, покатятся, чтобы лопаться с тихим хрустом у желтого берега.

Воспоминание давно отловленной камбалы. Благодаря ему, она вновь заскользила в черной жути морской пучины между мачтами потопших судов, едва коснулась прозрачным плавником корабельных колоколов, опутанных склизкими водорослями, и те сразу отозвались едва различимым печальным гулом. В тот же миг встрепенулись и пошли гулять косяками подружки-сельди, защелкал нервно твердой клешней по яркой цепи товарищ-краб, сладко застонали раскорячившиеся актинии, раскрыли зонтики медузы, и морские раковины, еще не превращенные в лакированные пепельницы, прочистили горла и затрубили фальшиво.

В рыбном магазине, настойчиво продираясь сквозь спины к прилавку, дедушка Алексей Дмитриевич Лаврентьев в качестве достойного ответа молча совал в нос каждому хаму-оппоненту свою ветеранскую книжечку…

Но мы давно уже были в пути. Жарким июльским днем наш «москвичек» легко бежал по свежезаасфальтированному шоссе. Мелкие зерна гравия упруго отстреливались из-под колес в стороны.

– Ну вот, Генза, – вдруг сказал мне отец со вздохом облегчения, – наконец мы с тобой вырвались!

Устроившись на заднем сиденье, я наблюдал, как по его плечу прыгает муха с тремя ногами и одним крылом.

После камбалы непременно должен быть отмечен участковый Бирюков тихий, вежливый, но исключительно настойчивый. Он появился у нас дома с не праздной целью – прозондировать атмосферу и поближе познакомиться с Сергеем Николаевичем, моим отцом. Он имел на то причины.

– Сами понимаете, прежде чем сделать какие-либо выводы, мы обязаны разобраться, – объяснил он.

Ему, надо полагать, было очень приятно детально разглядывать – хотя бы и по долгу службы – мою красивую маму – в легком домашнем халатике и шлепанцах на босу ногу.

Я сидел за столом. Остатки рыбы под маринадом, салат и кусок холодца мама аккуратно разложила на тарелке и поставила передо мной. Было сказано: я не выйду из-за стола, пока всё это не смолочу.

– И не испытывай мое терпение, – предупредила мама.

– Уэ-э-э, – издал я в ответ дурным голосом.

Еще со вчерашнего дня, словно после праздника, еды оставалось – полный холодильник. Но в том-то и дело, что есть мне не хотелось. Что за праздник был вчера?..

Вдруг я вспомнил про часы. У деда ведь были карманные часы – такие большие, серебряные и с музыкой. Они четко наигрывали: «Трим-трим-пам-па!» Их судьба была мне не безразлична.

– А часы дедушка взял с собой на кладбище? – поинтересоваться я.

– Не выдумывай ерунду! – вздрогнув, крикнула мама

– Трим-трим-пам-па!

– Ты будешь есть или нет, зараза ты такая!

– Трим-трим-пам-па! Лимонада хочу!

Я поковырял вилкой. Мама побледнела. Мама ясно представила себе: а что если в самом деле – как раз сейчас под тяжелым навалом еще не улежавшейся земли дедовы музыкальные часы четко наигрывают свое неизменное «трим-трим-пам-па»?

Несколько секунд мама стояла в оцепенении, как бы прислушиваясь. Потом пустилась в лихорадочные поиски.

То в одной, то в Другой комнате мама выдвигала и перерывала ящики в шкафах, искала в одежде, на трюмо, возвращалась на кухню, искала даже на полках с посудой. Потом снова спешила в комнаты – перерывала те же ящики.

Участковый же Бирюков, задумчиво склонив голову в фуражке набок, скромно пристроился в малом пространстве между вешалкой и холодильником и продолжал анализировать:

– Я воздержусь пока что от категоричных утверждений, Ольга Алексеевна.

– Я с ума сойду! Меня в сумасшедший дом увезут! – стонала мама.

– Однако, учитывая сложность ситуации, я хочу, чтобы вы меня правильно поняли.

– Да я и живу в сумасшедшем доме! Да! Вот ведь совсем недавно мы тоже никак не могли найти эти проклятые часы. И что вы думаете? Оказалось, что по рассеянности он сунул их в стакан, где обычно держал свою искусственную челюсть!

– Так вы заявляете, что ваш муж находится в отпуске?

– Они поехали с сыном на машине… Но сейчас и в стакане часов нет…

– Очень, очень несвоевременно. Это можно истолковать… Значит, с этим вот мальчиком?

– С ним…

– Лимонада дайте!

– В положении вашего мужа не следовало бы уезжать… А мальчик хороший. Хорошо пережевывает.

– Здесь я смотрела?

– Целых три раза… А вот, например, в этом чемодане еще нет.

– Этот чемодан они взяли с собой в дорогу… Ну, Генза! Ты доел или нет! Генза!

Я оттолкнул от себя тарелку и, притворяясь, начал издавать звуки, как будто меня тошнило.

– Прекрати кривляться! Хотя бы съешь салат!

– Буэ-э-э…

Я так старательно перемешал содержимое тарелки, что оно превратилось в какую-то помойку, и теперь невозможно было разобрать, где салат, а где что.

– Обещаю тебе, – закричала мама, обнаружив мой маневр с перемешиванием, – что теперь ты у меня всё это съешь! Всё!

– Буэ-э-э… буэ-э-э…

– Еще раз попрошу вас, Ольга Алексеевна, припомнить все обстоятельства, имевшие место, прежде чем ваш муж…

Тут мама подошла к запертой двери в туалет и громко постучала.

– Выходи, Сергей! Он опять ничего не ест. Сергей! Ты что – опять там куришь?!

– Я могу курить, где хочу! – зашипел из-за двери отец.

– И еще: нигде нет дедушкиных часов. Слышишь, Сергей?

– А при чем здесь я? При чем?

Участковый Бирюков уже совершенно запрессовался между вешалкой и холодильником и спросил совсем тихо:

– А не заметили ли вы, Ольга Алексеевна, чтобы последнее время ваш муж приносил домой какие-либо служебные бумаги в папке или, скажем, в скоросшивателе? А?

– То есть этот их идиотский «гениальный план»?

– Молчи! – зашипел из-за двери отец. – Молчи!!

Я, конечно, слышал, что мой дядя, младший брат моей мамы, будто бы порядочный иезуит. Но я не знал, что это такое – иезуит.

Выбираясь из Москвы, мы тащились еле-еле, увязая в пробках, дергаясь на светофорах, и я немного задремал. Я открыл глаза, когда мы уже гнали по шоссе за кольцевой.

Птица мерно и сильно взмахивала крепкими каёмчатыми крыльями, но оставалась на одном месте. Ее острый, пестроперый хвост был выправлен строго горизонтально относительно земли. Черные костистые лапки плотно поджаты к дымчатому, шелковистому брюшку. Летящая на расстоянии всего, может быть, полметра, вровень с задним боковым окном нашего «москвича», птица всё не двигалась, но за ней – столбы, деревья, кусты так стремительно проскакивали мимо, что сливались в одну рябящую полосу.

Пока я разглядывал нашу неожиданную спутницу, та, чуть поводя выгнутым тонким клювом, тоже, казалось, косилась на меня любопытным топазовым глазом.

Понятно, что долго я не выдержал и стал осторожно подбираться ближе.

Плавно опустив стекло, я высунул в окно руку, а потом – и голосу. Ветер грубо, словно рукой, схватил меня за волосы. В ушах зашумело, заслепило глаза. Прищурившись, я потянулся еще. Честное слово, крыло птицы легонько щелкнуло по кончикам моих вытянутых пальцев.

– Куда ты лезешь!

Обернувшийся отец рванул меня обратно на сиденье, а моя птица шарахнулась в сторону и пропала.

– Ну, я сказал, я ска-а-зал, что я ду-рак, ду-у-рак, такой глупенький… хи-хи… это ведь я про себя так сказал: дурак, дурачок, дурачочек… – противным вякающим голосом говорил мальчик, кривляясь.

Если бы воскресшая камбала, – словно пронырливая субмарина, подняла над солеными водами зоркий перископ, то уловила бы в его просветленные линзы сначала небо с луной, солнцем и всеми звездами, а потом и берег с горами, пляжами, пальмами и абрикосовыми деревьями. Среди пальм и фикусов высятся белоснежные красавцы – курортные корпуса с лоджиями, увитыми виноградом, и скоростными лифтами. Через распахнутые окна номеров-люксов, подоконники которых ласкает тончайший тюль, можно разглядеть изящные кресла-качалки, цветные телевизоры, мрамор, хрустальные колчаны, полные гладиолусов, и неспешно прогуливающихся по малиновым коврам в ожидании культурных мероприятий космонавтов и известных футболистов.

«Трим-трим-пам-па!» – дедовы часы.

– Теперь запомни хорошенько: его зовут Роман Романович.

– Опять куда-то заезжать! А когда же путешествовать? Как же море и горы?

– Фу, как ты все-таки у меня некрасиво картавишь! Ну-ка, скажи правильно: Роман Романович.

– Хгоман Хгоманович.»

– Очень некрасиво. Ты что, француз? Ты можешь по-человечески сказать: Роман Романович, ну?

– Ну Хгоман Хгоманович.

– Они тебя и говорить как следует не могли научить! Прямо стыдно тебя с собой к людям брать. Вот сейчас приедем к такому человеку, как наш Роман Романович, а ты вместо того, чтобы воспитанно и по-взрослому сказать: «Здравствуйте, Роман Романович!», начнешь так противно картавить. Кому это будет приятно?

– Но ты обещал, что мы путешествовать едем! Ты обещал!

– Мы и едем.

– Да-а, едем!..

– Только заглянем по пути к Роману Романовичу. Ну, скажи нормально: Роман Романович.

– Ну мне надоело!

– Роман Романович!

– Я устал, я спать хочу!

– Роман Романович!

– Я спать хочу, я вижу тебя во сне… Ро-ман…

Заходящее солнце уже скашивало верхушки елей, когда наш «москвичек» подкатил к даче Роман Романовича, шефа, – огороженной сплошным дощатым забором. Отец вылез из машины и нажал кнопку звонка у калитки в воротах. Через некоторое время калитка со щелчком отворилась. Мне было сказано не вылезать пока. Отец зашел внутрь и, отперев ворота, вернулся и загнал машину во двор. Я тут же выскочил из машины и закричал: «Гриб нашел! Вон гриб!» Но отец взял меня за руку и потащил к дому по дорожке, по обе стороны которой торчали ряды стрел – гладиолусов. Я успел отломить один наконечник и попробовал приставить отцу в виде хвоста, но отец заругался и отшвырнул хвост подальше. Мы вошли в дом. В доме жили мыши.

Мы быстро прошли по полутемным комнатам – опущенные соломенные шторы почти не пропускали света – поднялись по крутой лестнице на второй этаж и сразу оказались в кабинете Роман Романовича.

Сам с утомленным видом сидел за огромным письменным столом», на котором кроме капитального письменного прибора с латунными медведями и мужиками было набросано множество скомканных бумаг и обрывков. Стопками лежали газеты и листки, соединенные скрепками. На полу тоже валялся мусор. По ночам, возможно, в нем-то и копошились мыши.

– Давай, давай, – сказал Роман Романович отцу, – проходи!

Отец сделал несколько шажков. (Даже странно: длинный, а шажки маленькие.)

– Как здоровье, Роман Романович? – сказал он для начала и тут же умолк, заметив, что Роман Романович вдруг почему-то очень рассердился на эти обыкновенные слова, даже вскочил с места и, возмущений отплевываясь, стал бегать между столом и отцом. Он был в пижаме.

– Что?! «Как здоровье»?! – кричал он. – Пока я на посту, я не имею права болеть! Слышите? Я не имею времени болеть! Я здоров, здоров и здоров. Я работаю, я тружусь! А пока я тружусь, для меня не существует ни здоровья, ни болезней! Так и знайте!

Он так разволновался, что даже вспотел и покраснел.

– Я понимаю! – с готовностью закивал отец.

– Для меня не существует в жизни ничего, кроме работы и краткого восстановительного сна!

– Да, да.

– Только работа и сон!

В подтверждение своих слов Роман Романович указал сначала на письменный стол, заваленный бумагами, а потом на кожаный диван со скомканным постельным бельем. Кроме стола, за которым он трудился, и дивана, на котором кратковременно отдыхал, в комнате не было никакой другой мебели. Рядом с диваном в стену был вбит гвоздь, на котором висели плечики с костюмом, галстуком и рубашкой. На полу стояли ботинки. Сам, как было сказано, бегал в пижаме.

– Я живу, как отшельник, как аскет! Только работа и сон!

– Понимаю.

– И меня никто не может упрекнуть! Я докажу! Я – не болен! Роман Романович стал рыться в бумагах. Он бормотал что-то и

одновременно дрыгал правой ногой, нашаривая на полу слетевшую в беготне комнатную туфлю.

– Я докажу, я не боле-е… – начал было я, но отец быстро вытолкал меня из комнаты, проводил обратно до крыльца и сказал, чтобы я погулял в саду.

– Но ничего не трогать! Ничего не рвать! Никуда не лазить! – добавил он и погрозил мне желтым, прокуренным пальцем с черной каймой под ногтем.

С сорванным грибом в руке мальчик шел вдоль забора, а за забором слышались хриплое рычание и бряцание цепи. Только около угла, где забор поворачивал, обнаружилась наконец щель, в которую мальчик и разглядел злобную соседскую и всклокоченную зверюгу, лязгающую золотыми зубами, словно перемалывающую кусок закатного солнца.

– Ты, Сережа, мне всегда нравился. Ты мужик надежный. Сколько ты у меня работаешь, лет пятнадцать будет?

– Ровно пятнадцать, Роман Романович.

– Хорошо… Повидали мы с тобой, а?

– Да, было.

– Ну, у тебя на меня обид ведь нет? Не тормозил я тебя? Подрос ты у меня?.. Инженером на сто пять рублей пришел, а? Помнишь, я обещал вам, что выведу в люди и… выведу! Всех вас выведу! А до тех пор не уйду… Вот и Боря Павлов – тоже мой выкормыш… Вы с ним друзья и ровесники?

– Он на два года моложе, Роман Романович.

– Умный, толковый парень… Копает под меня? Копает… Борис Андреевич Павлов… Ты, кстати, в курсе?

– Я, это самое, Роман Романович, приехал сразу, как вы приказали.

– Хорошо… Вообще, многие – я вижу! – норовят вокруг меня подкопать. Но мне на это внимания некогда обращать: я работаю. И других работать заставлю… Что, говорят, я на пенсию собрался? Брехня. Слухи беспочвенные. Но работать мешают, делу вредят. Я вчера на парткоме так и заявил: «Пресеките, товарищи, эти разговоры! Я буду работать столько, сколько нужно. Прекратите сплетни распускать!»

– Нужно – значит, нужно.

– А мы их еще всех удивим. Как ты считаешь, Сергей Николаевич?

– Какой разговор!

– А ты, откуда ты можешь знать? А?

– Так, это самое, как вы скажете…

– Ладно… Ну-ка, теперь двигайся поближе!.. Вот – смотри. Вот – труд… Ну-ка, читай заглавие!

– «Глобальный План…»

– То-то: «глобальный»! Это я по самой сути! Это без лирики. С лирикой как-нибудь потом, без меня разберутся. Это потом за головы схватятся: «уникальный, выдающийся, гениальный»… Но черт с ними… Работать надо!

Камбала оттаивала, текла, расслабленно чернела. Воспоминания, словно клочки облаков в высоком небе, то рисовались отчетливее, то бледнели и вовсе истачивались.

Работа и сон. Ничего кроме.

Я нашел другую калитку. В дальнем конце огромного сада, на противоположной от ворот стороне. Мне почему-то сразу захотелось попасть через нее наружу. Не знаю, может быть, потому, что за забором с той стороны не было видно ни деревьев, ни домов. Казалось, что там как-то по-особенному просторно и светло: так, как будто там вообще ничего, кроме неба, не было. Но как такое могло быть?..

Дверь не отпиралась, сколько я ни крутил замок, сколько ни дергал за ручку. Расстроившись, я даже несколько раз пнул ее ногой. Я обследовал весь забор, но на этот раз не нашел в нем даже самой маленькой щели: доски были сбиты на удивление плотно.

Тогда я решил / перелезть через забор. Цепляясь за столб и горизонтальный брус, я подтянулся и хотел ухватиться за верхний край забора, но что-то больно уколола меня в ладонь, и я тут же соскочил на землю. На ладони появилась царапина. Я прилепил к царапине послюнявленный листок подорожника. Потом еще раз подтянулся за брус и выяснил, что по всему забору к торцу досок приделана проволока, густо унизанная острыми шипами.

Оглядевшись вокруг, я сообразил, что, если взобраться на одну из яблонь, то с нее можно будет увидеть, имеется ли все-таки за забором что-либо, кроме неба, и если да, то – что именно.

Я вскарабкался на первую ветку, и прямо перед моим носом закачался красный, блестящий, словно лакированный, плод, который был тут же мной сорван и спрятан за пазуху под футболку. За забором по-прежнему ничего, кроме неба, видно не было: я поднялся еще недостаточно высоко. Когда я взобрался на вторую ветку, передо мной закачалось плодов числом с десяток, но за забором опять виднелось одно лишь небо. Третья ветка, как только я начал подтягиваться за нее, хрустнула, как будто переломили кусок рафинада, и бессильно повисла, осыпав вниз несколько яблок, глухо отбарабанивших по земле. Я быстренько замаскировал сломанную ветку среди других, чтобы снизу ее было не очень заметно, и, спустившись, собрал опавшие яблоки.

Ретировавшись с места преступления, я вытер о штаны одно яблоко и стал есть. Я подошел, посмотрел еще раз в щель на злобную, золотозубую зверюгу. Потом швырнул ей навесом через забор огрызок. Зверюга залаяла и стала рваться, как бешеная. Я хотел было еще немного ее подразнить, но передумал и вернулся к загадочной калитке.

Я решил провести простой опыт. Отойдя на несколько шагов от забора, я достал яблоко и бросил его за забор.

Я ждал, но не было слышно, что яблоко упало. Я вытащил еще одно. Вдруг с той стороны послышался смачный хруст откусываемого яблока, и некто с набитым ртом произнес задумчиво:

– Вполне очаровательный анис…

Дедовых часов я не трогал.

Роман Романович отгреб с письменного стола все бумаги, и на середине стола осталась лежать только та самая, не толстая – в палец толщиной – папка-скоросшиватель. Сам сидел, откинувшись в кресло, положив сжатые кулаки по обе стороны папки. Он увлеченно заговорил, и его блестящие глаза, странно выделявшиеся на старческом, в мелких морщинах и лиловых пятнах лице, были устремлены куда-то поверх головы отца, который присел на диван и сосредоточенно вникал в захватывающие соображения своего шефа. А соображения эти были таковы.

– Лично мне, как ты понимаешь, все равно, – говорил Роман Романович чуть-чуть ворчливо, – одним орденом больше, одним меньше. Теперь я мог бы вообще уйти… Но я не уйду. И они не застанут меня врасплох. Мне плевать на все почести. Я просто не допущу, чтобы, когда главное дело сделано, всё испоганили дураки. Пусть даже не дураки… Хорошо, я еще не сошел с ума. В принципе я не стал бы возражать против назначения на мое место Бори Павлова, но только я хочу сделать это сам и тогда, когда сочту нужным. Свет клином не сошелся на Боре… Я назначу тебя!.. Теперь любой может занять мое место. Честное слово, я назначу тебя, Сергей Николаевич. Не смущайся ты, не смущайся. Я тебя всему научу. Достаточно открыть эту папку. Вот в чем соль. Здесь сосредоточена вся сила мира. Мы можем добиться любых перемен! Мы – хозяева положения, командиры жизни!.. Они думали, что я разменяюсь на интриги, на мелочи, а я раскусил их раньше, чем они успели подумать! Кишка тонка! Пока они в мечтах глотали слюнки, я просчитал все вперед на сто, на тысячу ходов. Я людей насквозь вижу… И главное – я разгадал, как вся машина работает! Мой гениальный план решает все проблемы. Мне удалось учесть все связи. Я великий человек, может быть. Но теперь каждый может стать великим!.. Я научу тебя всем этим премудростям… Вот… Плюю на палец, переворачиваю страницы, секрет в том, чтобы подобрать ключик к так называемому человеческому фактору. Идеальная организация – результат! Остается только в нужном месте подтолкнуть и – тик-так! – механизм приведен в действие. Начнем мы, конечно, с нашей фирмы. Страница номер восемь: «краткая суть общей части». Слова для болтунов абстракция. Для нас они – материал, горючее, энергия! При помощи строго подобранных и строго дозированных слов можно ввертываться, вгрызаться в жизнь. Нам даже достаточно пустить одно как катализатор – и всё вокруг закипит, забулькает!..

– Какое слово? – зачарованно спросил Сергей Николаевич.

– Неважно! – воскликнул Роман Романович. – Стоит только пошевелить кончиком языка, невнятно процедить кое-что сквозь зубы, и окажется, что даже время можно повернуть вспять! Страница номер девять! Нам остается лишь за ниточки дергать, мы управляем процессом…

Тут Роман Романович вскочил и, схватив папку, громко хлопнул ею по столу.

– Бабах!.. Я управляю процессом! Слово – пуля. А я – ружье с взведенными курками. И я уже провел к цели единственную линию!..

– Дяденька!

– М-м… вполне…

– Дяденька, а что там – с той стороны?

– Гм… А тебя как зовут?

– Генза… Ну, что там?

– А как твоя фамилия?

– Ну, дяденька, там есть что-нибудь, а?

– Здесь? Нет, ничего нет.

– Дяденька, не обманывайте… А на чем вы тогда стоите?

– Ни на чем.

– Ни на чем стоять нельзя!

– Как нельзя? Я-то стою!

– Да… А хотите еще яблоко? А, дяденька?

– Валяй!

– Ловите!

– Вполне очаровательный ранет!

– Но я же вам еще ничего не бросил!

– Что же ты, Генза-мальчик, такой жадный?

– Но я же бросил!

– Я и говорю: вполне очаровательный…

Мальчик гулял в саду.

Уже часа два, устроившись на веранде при распахнутых окнах, пили и закусывали Роман Романович, отец и сосед, владелец соседней дачи – человек с виду солидный, но с маленькими алчными глазками, висящими, казалось, прямо на носу. Я бесшумно скинул с плеча ружье и затаился.

– Я думаю, Роман Романович, – говорил неторопливо этот сосед, постукивая по краю стола волосатым пальцем с массивной золотой печаткой, – что супостаты просто потешаются над нашей тупостью и ограниченностью. Ясно, система себя изжила. Давно изжила. Кокетничаем перед самими собой, лицемерим, а все равно во всем в конце концов тянемся за Западом, смотрим только на Запад. Болото. Вокруг серость, бездарность, все сыты, обуты и – зудят, зудят. И совершенно с вами согласен – работать не хотят. Нужна, следовательно, такая небольшая – только для поднятия общего тонуса – безработица. Это очевидно.

– Нет, дружище, – отвечал Роман Романович, – я вижу, вы, Давид, разочаровались в политэкономии. Я возьму вас к себе. У нас скоро будет, где развернуться. Надоест же вам когда-нибудь ваша несчастная мебель.

– Мебель, конечно, изделие легкомысленное в сравнении с делами вашей фирмы, – согласился Давид. – Но и у нас есть свои секреты. Больше по мелочам, но зато есть место для творчества. Опять же относительно, конечно. Сэрвис – штука капризная, а ее втискивают в такие рамки, что стой руки по швам. Справедливость. Л в итоге – круглый ноль!