Великий полдень. Роман

Оформление обложки Сергей Магомет

© Сергей Магомет, 2020

ISBN 978-5-4498-6748-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Странно, что я заснул в такую ночь. Рыжая лисья шапка свалилась под ноги, и волосы ерошил ледяной ветер.  До Нового года оставалось каких-нибудь пару часов. Я проснулся. Да и сон мой длился не больше минуты-другой. Еще мгновение он держался в памяти, а потом отлетел Бог весть куда. Я поднял шапку и кое-как надел ее на голову.

Надо мной простиралось предельно черное небо с вкрапленными в него острыми крупинками звезд, которые поблескивали фиолетовым светом. Ночной воздух слоился студенистыми лентами, словно плавился в жарком мареве. На самом деле было страшно холодно. Стоял трескучий мороз – минус двадцать восемь градусов, или того больше. Я скользнул взглядом по округлым набережным, вдоль которых сияли дуги ртутных фонарей, и во мне окончательно восстановилось ощущение счастья. И как будто в тон этому ощущению и в подтверждение ему протяжно, весело и сладко зазвонили колокола… С какой это стати, интересно? Так, вероятно, распорядился Папа.

Санный кортеж уже составился и должен был вот-вот тронуться в путь по толстенному льду – вверх по Москва-реке, как по широкому проспекту. Я привстал и поискал глазами Папу… Тьфу ты, никак я не мог привыкнуть к этому его прозвищу, от которого меня слегка коробило, но, с другой стороны, язык уже не поворачивался называть его по имени, даже про себя. Папой его теперь называл кто ни попадя, даже какие-то маляры и паркетчики, не говоря уж о моей жене и сыне. Ну а его законная супруга, соответственно, давно была для нас просто Мамой.

Я увидел, что сани Папы и свиты еще стоят у ярко освещенного застекленного дебаркадера. Вот в них устроились две женщины. Обе в почти одинаково шикарных собольих шубах, задушевные приятельницы – Мама и моя жена Наташа. Затем взошел сам Папа в каком-то щегольском агнцевом тулупчике. Он был моложе меня на пять лет, и я все еще искренне верил, что мы с ним не только дальняя родня, но и по-прежнему друзья-товарищи. Я знал Папу как облупленного, не такая уж он, в конце концов, сложная личность. Его жену, Маму то есть, знал лет пятнадцать. Впрочем, в данном случае слово «знал» не в состоянии выразить всю историю наших взаимоотношений, бесконечно разветвленных и противоречивых.

Колокола зазвонили еще задушевнее. Теперь дело было лишь за тем, чтобы громадные сани Папы заняли свое место в голове кортежа. Вообще-то, все сани, а всего их я насчитал более пятидесяти, были громадными, сконструированными специально для этого выезда и оборудованные с комфортом, не уступающим роскоши коллекционных лимузинов. Мощные кони, античной стати и крови, запряженные тройками, подбирались особо выносливые и сильные. Нетерпеливое отрывистое ржание мешалось с колокольным звоном; пышущие серебристыми клубами пара, сытые и отдохнувшие, кони были только что выведены из стойла и рвались показать свою прыть. До выезда они были покрыты теплыми попонами.

Каждый Новый год у нас теперь встречали так, словно он был первым в человеческой истории, а до того влачились через пень колоду никчемные времена. Доброе старое прошлое хоронили с песнями, а будущее казалось прекрасным. Это, похоже, закреплялось в традицию.

Я улыбнулся и, глотнув морозного воздуха, ощутил во рту замечательный, чуть пряный привкус шампанского, бокал которого успел выпить перед самым выходом. Я снова опустился на сиденье, обнял за плечи сына Александра, а потом попытался растереть ладонями его розовые щеки.

– Мне совсем не холодно, папочка! – пробормотал мой одиннадцатилетний неженка.

Сын не сводил глаз с соседних саней, в которые набилась знакомая детвора. А главное, там находился гордец Косточка, двенадцатилетний отпрыск Папы. Еще недавно Косточка не замечал благоговевшего перед ним Александра, но вот уже месяц как вдруг приблизил его к себе и чуть не каждый день бывал у нас дома. Мальчики могли играть вместе часами.

– Какой ты хорошенький, Александр! – тут же засмеялись сидевшие напротив нас девушки и, схватив моего мальчика, принялись тормошить его и щипать за щеки.

Александр молча выдирался. Я с трудом сдерживал улыбку. Двадцатилетние девушки Майя и Ольга были на редкость хороши собой. Обе в длинных пышных шубах, наброшенных на плечи, в переливающихся вечерних платьях из тончайшей натуральной парчи и радужных, словно чешуя, туфельках на шпильках. Девушки придвинулись к нам из глубины полузакрытого салона, где вовсю работали калориферы и было довольно тепло. Кстати, застеленный пушистым ковром пол саней также был с сильным подогревом. Шалуньи радостно хохотали. Я не выдержал и тоже рассмеялся, рискуя навлечь на себя гнев разрумянившегося сына. Но тут Александр увидел, что Косточка наконец заметил его и дружески кивнул, приглашая присоединиться к их компании. Александр просительно посмотрел на меня, и я пожал плечами:

– Как хочешь…

Сын тут же вырвался от девушек и, перемахнув через борт, перебрался в соседние сани. Косточка дружески хлопнул его по плечу, и уже через секунду дети забыли о нашем существовании.

Я посмотрел на девушек и, улыбаясь, развел руками. Похоже, упустив мальчишку, они испытывали сильное желание приняться за меня, но, поборов искушение, только звонче захохотали и затеяли возню друг с другом. Я полез во внутренний карман куртки и, выудив оттуда маленькую вишневую табакерку с нюхательным табаком, привычным движением насыпал в ямочку между большим и указательным пальцем две добрые понюшки, а затем втянул их попеременно каждой ноздрей. Я обожал запахи. Самые разные: мускатного шампанского, хорошо зажаренной отбивной, женских духов, но всего больше – прекрасный аромат отборного табака. В конечном счете запахи шампанского, отбивной и даже чувственного парфюма не представляли собой ничего самодостаточного и так или иначе навевали вполне прозаические, земные желания, но вот табачные аромат – это был пример чистой и высокой поэзии… В общем, я с удовольствием любовался молоденькими девушками, а те явно потешались надо мной, дурачась и демонстрируя мне свои прелестные стройные ножки, обтянутые чулками оливкового цвета.

Майя приходилась Папе падчерицей, но была его любимицей, «доченькой», и баловал ее Папа сверх всякой меры. К собственным чадам – Косточке и девятилетней Зизи относился куда сдержаннее. Я всей душой любил это семейство. В моем, как правило, пустом, бумажнике, кроме фотокарточки жены и сына всегда хранился чудесный снимок, который я несколько лет назад изготовил собственноручно, стилизовав под старинный дагерротип или архивную фотографию. Семейство Папы уютно сгруппировалось на плетеной скамье на фоне зимнего сада и смотрелось до того живописно, что так и подмывало заглянуть на оборот фотографии: нет ли там выцветшей от времени надписи вроде «Бердичевъ, 1913 годъ».

Девушка Ольга была подругой Майи. Недавней, но очень близкой. Я не знал точно, что произошло раньше: ее знакомство с Майей или помешательство Папы на красивой шатенке с чуть раскосыми, ничего не обещающими зелеными, а точнее, изумрудными глазами. Скорее всего, сам Папа и устроил это знакомство, чтобы иметь изумрудноглазую Ольгу в непосредственной близости. Его отношения с ней не только не подпадали под привычную схему его прежних бесчисленных связей, но вообще ни под какую схему. Ольга немного пробовала себя в балете, литературе, интересовалась, кстати, архитектурой, но, судя по всему, была равнодушна к перспективе быть принятой в высшем свете, и, возможно, до сих пор оставалась «девушкой без прошлого» и вообще совершенной девственницей. Не давала Папе ни повода, ни надежды тем или иным образом полакомиться на свой счет. Любопытно, что сынок Папы Косточка с самого начала как-то косо смотрел на девушку и называл ее с легким оттенком пренебрежения не Ольгой, а Альгой, с ударением на последний слог. Так и мы стали звать ее: Ольга-Альга.

– Ну что там, скоро? – нетерпеливо проговорила Майя, кое-как высвободившись из объятий подруги, и выглянула в окно. В этот момент сани рывком тронулись с места и быстро покатили. Обе девушки, ухватившись друг за дружку, с хохотом повалились с сиденья на пушистый ковер. Я был ужасно рад, что к нам больше никого не подсадили.

– Самое интересное пропустите, безобразницы! – закричал я и, сунув в карман табакерку, привстал.

Выезд был устроен поистине с царским великолепием. Поперек Москва-реки соорудили несколько ледяных триумфальных арок. Ажурные, украшенные гирляндами живых цветов, со всех сторон подсвеченные интенсивными прожекторами, они сверкали и словно парили в воздухе посреди огромных неподвижных облаков сизого пара. По бокам первой арки на ступенчатых помостах, застеленных красными коврами, выстроилось в расшитых золотом праздничных облачениях все архииерейство с зажженными праздничными свечами, с кадилами и хоругвями, а за ним – хоры нарядных певчих, грянувших радостный и хвалебный псалом. Сам владыко с животиком, как добрая тыква, в окружении многих иерархов, одной рукой поглаживал седенькую бородку, а другой медленно крестил проезжающие мимо сани. Время от времени он брал из подставляемого помощником ведерка кропило и широким жестом, наотмашь рассыпал в морозном воздухе водяную пыль, которая мгновенно превращалась в сверкающие кристаллики. Публика кланялась и крестилась. Я бросил взгляд вперед и увидел, что Папа, повернувшись к владыке, стоит в своих санях в полный рост и с очень серьезным лицом осеняет себя крестным знамением. Спохватившись, я тоже снял шапку и с удовольствием перекрестился, а потом обернулся и шутливо погрозил пальцем девушкам, которые, кажется, и тут меня передразнивали.

– Вы только посмотрите! – воскликнул я, кивая на реку.

Мы проносились мимо военного оркестра. Дирижер, косясь одним глазом на Папины сани, взмахнул жезлом с кистями, и румяные музыканты в овчинных шапках-ушанках и белых шерстяных перчатках, вздернув повыше медные, начищенные докрасна инструменты, с поразительной слаженностью заиграли задушевный русский марш. От этого глубокого двудольного ритма сердце сладко заекало. Мне показалось, что сами звуки старинной мелодии, то звонкие и прозрачные до хрустальности, то приглушенные и мягкие, словно бархатные, обладают волшебной силой, которая приподняла нас над землей. Кони уже не достают титановыми подковами льда, а стальные полозья саней скользят по воздуху.

Я перегнулся через задний борт и восхитился льдом Москва-реки, идеально отшлифованным накануне. Зеркально-черная полоса, служившая дорогой для кортежа и ограниченная с обеих сторон аккуратными сугробами, плавно, как будто вычерченная по лекалу, тянулась точно по середине реки и была похожа на свеже промытую темную полынью. В полутораметровой зеленоватой толще льда, подсвечиваемого изнутри подводными прожекторами, отчетливо сверкали каждый воздушный пузырек или травинка, каждая вмерзшая плотвица или ершик, а подо льдом перемещались едва заметные черные тени. Рыб такой величины в реке конечно не водилось, а стало быть, как подсказывала логика, то были аквалангисты из службы безопасности.

Когда кортеж, в котором сани были выстроены попарно, миновал праздничные ледяные арки, и звуки духового оркестра вкупе с колокольным звоном стали удаляться и слабеть, раздался оглушительный, раскатистый треск, и уши слегка заложило от ударной волны. Окружающее пространство озарилось сильнейшей вспышкой. Как будто в небе лопнула огромная лампочка или мгновенно засветили гигантский негатив. Это ударил первый залп праздничного предновогоднего салюта. Черные дома вдоль набережных стали ярко-белыми, а освещенные окна и уличные фонари мгновенно померкли. Высоко в небе повисли сверкающие гроздья, но за пределами светового конуса по-прежнему стояла непроглядная ночная тьма.

Гремели-переливались бубенцы. Ноздря в ноздрю с нами летел а тройка с ребятишками. Держась друг за друга и за края саней, дети, как завороженные, смотрели назад. Кортеж уже отъехал на достаточное расстояние, чтобы в полном своем блеске, в обрамлении огненных цветов фейерверка, явилось взору главное чудо – чудо из чудес, чистый перл градостроительства, словно воплощенное апостольское видение – моя сокровенная мечта и дерзновенный проект и, конечно, любимейшее мое творение.

Девушки перестали хихикать и, разгоряченные, прижались ко мне с обеих сторон. Кажется, я чувствовал, как колотятся их сердца. По тонким, словно отчеканенным на монетах, профилям гуляли отсветы зарниц. Распущенные невесомые волосы развевались и задевали мое лицо.

– Какой ты все-таки молодец, Серж! – воскликнула Майя. – До сих пор не налюбуюсь этой красотой.

– Я и сам не налюбуюсь, – признался я.

– Вы такой счастливый! – тихо сказала Ольга-Альга, которая до сих пор упорно говорила мне «вы». Как, впрочем, и Папе.

– Да, да, он очень, очень счастливый наш Серж! – с жаром подхватила Майя.

Сани пролетели под большим мостом. Теперь кортеж перестроился, растянулся длинной цепью вдоль речной излучины, и пейзаж предстал перед нами в новом, так сказать, широкоформатном ракурсе.

А ведь каких‑нибудь пять лет тому назад такой же поздней морозной ночью я проезжал по набережной Москва-реки, и мне вдруг представилось, вернее, пригрезилось нечто подобное – удивительный город, сказочно обновленная Москва… Новый город с висячими садами и искристыми водопадами среди трескучей русской зимы и в самом деле как бы нисходил с неба на ночные берега Москва-реки. Его многие ярусы, стены и основания сияли, словно чистое золото, а сам он был подобен прозрачному стеклу. В нем было все что и прежде – Кремль, Арбат, бульвары, переулки, но только в абсолютно новом качестве.

Прекрасное видение во всех мелочах запечатлелось у меня в памяти. Ночами я мечтал. Подобно героине романа, которая, ощутив себя беременной, мечтала, какой у нее будет красивенький и умненький ребеночек, я на все лады представлял в своем воображении, какой я создам великолепный архитектурный проект. Потом, конечно, были бессонные ночи за компьютером, долгие труды, но мне удалось без изъяна воспроизвести сон в виде чертежей и подробнейшего макета, того самого, которым до сих пор с таким увлечением играл Александр, а теперь к нему присоединился еще и Косточка.

И что примечательно, с самого начала за проектом закрепилось название «Москва». За три с небольшим года (фантастически короткий срок!) грандиозный архитектурный комплекс вырос на искусственно созданной стрелке Москва-реки между старым руслом и несколькими специально проложенными обводными каналами в районе Кутузовского проспекта, сырых пресненских пустырей и развалин филевских портовых пакгаузов. Для специальных гидротехнических целей было даже заблокировано и затоплено несколько центральных станций метрополитена. Ресурсы и средства на строительство были брошены колоссальные. Ради этого закрыли или сняли с финансирования десятки проектов, строящихся объектов и даже один «проект века».

Едва возвели и заселили первую очередь комплекса, а примыкающие сады открыли для гулянья, публика тут же стала называть центр столицы Москвой без всяких кавычек, а все, что вне его, – просто Городом. Так и говорили: «Что слышно на Москве?» или «Что новенького в Городе?..» Особым шиком среди зажиточных столичных обывателей считалось потолкаться вечером в стеклянных залах контрольно-пропускного терминала, похожего на огромный аквариум, поглазеть на бомонд, выпить чашечку пенистого черного кофе в нарочито безыскусном, но ужасно дорогом кафетерии.

В канун нового года в Москве вручали государственные премии. По такому случаю из загородной резиденции пожаловал сам Его Высокопревосходительство, в прошлом большой радетель и добрый покровитель русской столицы. Раньше мне не доводилось лицезреть престарелого правителя воочию. Как автор уникальной градостроительной идеи я, конечно, был в числе лауреатов. О моем проекте говорили, что это новое слово в архитектуре, и, в частности, своеобразное продолжение грандиозной традиции сталинских высоток, олицетворение нео-имперской идеи, нео-имперского духа и тому подобное. Я принял из трясущихся ручек Его Высокопревосходительства диплом, денежный чек на символическую сумму, как раз необходимую для того, чтобы мы отчасти расплатились с долгами, а также золотой крест почетного гражданина Москвы. Правитель был хил и лыс. Отсутствовали даже брови и ресницы, как у древнего жреца, хотя верховным жрецом его, кажется, до сих пор еще не величали. Увы, он находился в глубоком старческом маразме. Его дряблые бесцветные губы производили лишь невнятный лепет. Потреплет лауреата по плечу – и на том спасибо. В общем, мероприятие сильно отдавало рутиной. Кстати, это была не первая премия, которую мне вручали за Москву, но получить награду из рук первого лица в государстве было все же лестно.

Папа тоже поздравил меня прилюдно. Правда, без особой сердечности. Я даже ощутил в его тоне странный холодок, словно я его чем-то раздражал. Я и прежде замечал, что на Папу, случается, находит какая-то мрачная раздражительность, а потому из деликатности решил как бы ничего не заметить. Впрочем, я все-таки не удержался и в ответном слове вскользь, будто бы в шутку намекнул, что неплохо бы наконец и для меня, почетного-де гражданина, изыскать местечко в Москве. Дескать, даже странно, что в соответствующем уставе это положение не прописано. Папа нахмурился и промолчал. Присутствующие, однако, не особенно прислушивались и вообще не поняли, о чем я завел речь.

Я взглянул на соседние сани. Дети по-прежнему, как завороженные, не сводили глаз с удалявшейся Москвы. Если уж говорить о наградах, то восторг в детских глазах был для меня дороже всех званий и премий вместе взятых.

Что же касается мечты заиметь в Москве хотя бы крошечную студию, самые скромные апартаменты, то уж я-то, кажется, был вправе на это рассчитывать. Иначе, что же это получается – сапожник без сапог? Почетный я гражданин или нет?.. Тут все, конечно, зависело от Папы. Своей-то любимице Майе он уже пообещал устроить гнездышко (он почему-то называл его «офисом»), и, конечно, в самом шикарном, Западном Луче. Даже не побоялся предоставить ей самостоятельность, а ведь она совсем еще девчонка!.. Наверное, во мне говорила заурядная ревность. Что ж, подождем. Видно, всему свое время.

Кроме Александра, Косточки и его младшей сестрички Зизи, в соседних санях ехали дети людей нашего круга. Вся знакомая компания ребятишек – тех, с кем Косточка водил дружбу. Насколько я понимал, подобно Папе, мальчик уже завел в отношениях с приятелями определенную иерархию. У него были свои особые правила, свои представления о собственной компании, в которой он был безусловным лидером. Но ребятишки тянулись к нему вовсе не потому, что он – сын Папы. Безусловно, Косточка был интересным мальчиком, чрезвычайно живым, умненьким, с фантазией. И, кажется, не злым. Я был рад, что у маленького Александра такой товарищ и покровитель.

Предновогодний день стал для детворы особенным праздником. Специально для детей устроили утренник и экскурсию по Москве, а вечером – большой маскарад. Надо ли говорить, что ребятишки были на седьмом небе от радости. Им не только удалось побывать в заповедном мегаполисе – государстве в государстве, которое мы, взрослые (как они считали) узурпировали исключительно для своих нужд, но и поразвлечься. В глазах детей Москва была настоящим чудом, где сосредоточилась целая империя «взрослых» развлечений. Увы, родители редко брали туда детей. Даже Косточка был здесь всего несколько раз. Александру повезло еще меньше: он вообще не был здесь ни разу, хотя с младенчества только и слышал от меня что о Москве. По макету, компьютерным слайдам, эскизам он знал ее вдоль и поперек. Я давно мечтал показать сыну новую Москву, но с самого начала у нас завели такие строгости с охраной, мерами безопасности, такую волокиту с оформлением пропусков, что даже я, автор проекта и почетный гражданин, в конце концов махнул на это рукой. Жена могла бы, наверное, все устроить без формальностей, при помощи Мамы, но по ее мнению, нашему Александру там нечего было делать и не на что смотреть. К сожалению, в прошлом году, когда в Москве для детей устраивали праздник, Александр болел.

Да что там дети, я и сам бывал в Москве куда реже, чем мне того хотелось. Я чувствовал, что новый мегаполис день ото дня становится для меня чужим и таинственным. Большая часть строительства, а затем и развитие комплекса происходило без меня, в это были вовлечены тысячи других людей. Все происходило как бы само по себе, идея обладала мистическим свойством саморазвития. С каждым днем Москва приобретала в моем восприятии вид загадочного сновидения. Казалось, время повернуло вспять, явь снова превращалась в сон пятилетней давности. Я смотрел на сверкающие в ночи башни и ярусы города, устремленного в небо, и мне чудилось, что он вот-вот исчезнет с берегов Москва-реки, растворится во мгле. Оставалось утешаться мыслью, что нечто подобное испытывает каждый творец: глядит на свое творение и с каждым днем понимает его все меньше.

Последнее время я часто задумывался об этом. Москва была для меня не менее притягательна своей загадочностью, чем, скажем, для Александра или Косточки.

Между тем, растянувшись на несколько сотен метров, кортеж стремительно летел вперед, и Москва действительно таяла в ночи. Скоро от нее осталась лишь золотистая дымка, дрожащая в небе, словно полярное сияние. На набережные были пустынны, по ним, параллельно кортежу, двигались лишь несколько черных грузовиков охраны. По-прежнему ослепительно сияли фонари, но по сторонам лежали темные лесные массивы. Время от времени из-за холмов показывались удаленные острова жилых микрорайонов, мерцающие множеством освещенных окон. Впрочем, скоро мы отъехали так далеко, что набережные закончились, а фонари пропали. Изредка под берегом попадались вмерзшие в реку черные баржи и плавучие краны. Пойма Москва-реки лежала в густой мгле. В небе появилось звено вертолетов сопровождения. Они освещали путь прожекторами.

Кортеж направлялся за город. Там предполагалось продолжить праздник и встретить Новый год. Из саней, летящих впереди и сзади, то и дело доносились смех, музыка и веселые крики. Особенно разошлась детвора. Полные впечатлений и предвкушая Елку, ребята до того разбесились, что сани, уже набравшие бешеную скорость, раскачивались из стороны в сторону, словно лодки на волнах. Впрочем, оснований для беспокойства не было. Тяжелые рессорные сани отличались прекрасной устойчивостью, да и присмотреть за сорванцами есть кому. Кроме возницы и его напарника, в санях находился еще один взрослый. Ребята называли его «дядей Володей» и считали за своего. Я бы затруднился точно определить его статус. Пожалуй, в прошлом веке такой «друг детей» мог бы считаться гувернером или домашним учителем. Но в каком-то смысле он и сам был сущий младенец. Характера необычайно миролюбивого и мягкого, дядя Володя обожал играть с детьми, знал бессчетное количество игр и забав. Он рассказывал им всяческие небылицы, иногда довольно странного полу-научного, полу-мистического свойства. Впрочем, вполне невинные. Сам ли он их выдумывал или где-то вычитывал?

Иногда мне казалось, что «дядя Володя» всегда был при нас, так естественно, по-родственному он вписался в наш круг. Кажется, его где-то откопала Мама. Не поручусь наверняка, но возможно, он приходился ей дальним родственником. Уж и не припомню, когда он впервые у нас появился. Он был самоучкой, без всякого педагогического образования, но одно время в самом деле учительствовал в обычной школе. Вот и все, что мне было о нем известно. Он был на редкость тихим и незаметным человеком. До того тихим и молчаливым, что все прошлые годы я его практически не замечал, словно он был пустым местом. От него ровным счетом не было никакой пользы, но и хлопот абсолютно никаких. Единственное, что как-то характеризовало его индивидуальность, это готовность к мелкой услужливости. Если нужно было посидеть с больным, проследить за тем, чтобы вовремя принять лекарство, сходить за чем-нибудь или подежурить у телефона, чтобы принять или передать необходимое сообщение, – дядя Володя всегда под рукой. Это было удобно. Даже довольно скуповатый Папа, у которого дядя Володя с самого начала состоял в штате на какой-то фиктивной должности при минимальном жаловании, терпел его и благоволил к нему.

По-настоящему определилась его роль в нашем кругу лишь несколько лет назад. Выяснилось, что дядя Володя – прекрасная нянька: ладит с детьми, с удовольствием возится с ними. Он находился при них неотлучно. Он, конечно, был чудак, наш дядя Володя, но Папа как бы даже поощрял некоторые его причуды. Мне запомнился один такой случай. Когда наши ребятишки были еще малышами, года по три-четыре, дяде Володе пришло в голову предстать перед ними «маленьким». Для этого он упросил Маму и Наташу, а также других взрослых подыгрывать ему – в присутствии детей обращаться с ним так как будто он тоже ребенок. Его привели в детскую и сообщили малышам, что вот, мол,  дядя Володя «превратился» в ребенка и теперь стал «как маленький» и должен находиться с ними. Сначала дети пришли в недоумение, но дядя Володя до того убедительно принялся изображать младенца – ползал, играл в игрушки, а вдобавок, все взрослые совершенно серьезно обращались с ним, как с малышом, – что дети действительно поверили, что он превратился в «маленького» и, как ни странно, даже перестали обращать внимание на его «взрослую» внешность. У них завелись свои общие дела, сложились особые отношения. Они разговаривали, ссорились, мирились как будто были одного возраста… Даже теперь, когда дети подросли, давнишняя игра позабылась, они, кажется, продолжали отчасти воспринимать его как сверстника.