Соблазн эмиграции, или Женщинам, отлетающим в Париж

Женская эмиграция

Эта книга могла бы иметь и другой подзаголовок: «Женщинам, отлетающим в Нью-Йорк» или «Женщинам, отлетающим в Амстердам», поскольку речь пойдет о психологической стороне жизни российских женщин в эмиграции как таковой. Так уж получилось, что основной груз забот о воспитании детей в наших семьях несут именно женщины. В порыве отчаяния или беспечности они начинают рассматривать эмиграцию, в частности, замужество с иностранцем, как счастливый билет. Факты таковы, что женщины, имеющие детей от предыдущего брака, пользуются на Западе не меньшей популярностью, чем молодые и не обремененные детьми. «Ради детей» – последний аргумент, высшая мотивация самоустранения с культурного поля, в котором рождались и выросли, но не были счастливы анонимные героини этих эссе. Благодаря брачным интернет-салонам физическое перемещение с неизбежной затем трансплантацией ментальности приобрела промышленные масштабы. Так или иначе, за пределами России оказывается все больше наших соотечественниц – наших по происхождению, языку, культуре, психологии переживания.

О красоте, бесполезности и вреде мифов

Магический Париж будет всегда занимать высшие позиции в шкале предпочтений большинства женщин мира – как эмблема всего самого изысканного, несколько манерного, но всегда обворожительного. Для россиянки этот миф насыщен еще и знанием об истории русской эмиграции во Франции, о том, что все самое лучшее в русской культуре уцелело, выжило и пережило свой расцвет там, в Париже, вдалеке от родины. И это знание служит русской женщине своего рода залогом на конечный успех и признание. «Красота в изгнании»[1] – одна из наиболее точных вербальных аранжировок утонченного и долговечного, как настоящий парфюм, российского мифа о Париже. Сочетание трагического и красивого в биографиях русских эмигранток задевает мелодраматический нерв и множится серебряным звоном в душе всякой женщины.

Выдающийся мыслитель и психоаналитик Карл Юнг указал на то, что мифы рождаются в безднах коллективного бессознательного и отражают общую, самую глубокую интенцию группы людей или народа по отношению к реальности. Женские мифы отражают самые заветные женские желания. При всем лоске некоторых мифов психологу предстоит выполнять прозаическую роль толкователя сновидений, в которых этот миф является. Психолог ведом одним сокровенным знанием – мифы опасны, если не воспринимаются с известной отстраненностью – как сказки. Красивое манит женщину – бриллиантовое колье, ажурный пояс, кружевной абажур, журнал с иллюстрациями, шляпка с вуалью и безжизненный жемчуг. За этим соблазном скрывается потребность стать и самой объектом любования и безоговорочной любви.

Но не о женщинах даже речь, а об их детях. Ибо пока одной рукой женщина тянется к красивому, другой она сжимает ладошку ребенка, неотступно следующего за ней. Куда?

Этот разговор, в конечном итоге, посвящен проблеме ответственности за судьбы детей, которые, находясь в объективной зависимости от своих родителей, могут расплачиваться за их фантазии и неумение построить нормальные отношения с ближайшим окружением. Эмиграция как надежда на то, что все проблемы решатся разом, относится к числу такого рода фантазий.

«Наверное, в самой природе человека – ожидать исполнения желаний, как подарка, вместо того, чтобы прилагать усилия для этого», – писала одна из основательниц женской психологии Карен Хорни. Часть этой ответственности автор хотела бы взять на себя, выстроив систему предупреждений и продуктивных решений вокруг проблем воспитания детей в эмиграции. Невозможно оставаться в стороне, когда речь идет о детях.

Эмиграция – это самый острый психологический и социальный эксперимент, на который добровольно решаются люди. Сам факт принятия решения выехать, одержимость, с которой они идут на преодоление бесконечных препятствий, выдает в них сильных, решительных людей. Но этих качеств мало. Вслед за пассионарным решением должна следовать кропотливая ежедневная работа по собственному переустройству.

Из всех законов культурного наследования самый неумолимый и несправедливый: детям передаются неразрешенные психологические проблемы их родителей. Как за наследственное заболевание, за наши ошибки расплачиваются наши дети. Об этом стоит говорить и думать.

Личные и исследовательские мотивы экспедиции в Париж

«Обманка, зеркало или картина: очарование недостающего измерения – вот, что нас околдовывает. Именно это недостающее измерение образует пространство обольщения и оборачивается источником умопомрачения. И если божественное призвание всех вещей – обрести некий смысл, найти структуру, в которой их смысл основывается, ими же несомненно движет и дьявольская ностальгия, подталкивая к растворению и видимостях, в обольщении собственного образа или отражения, т. е. к воссоединению того, что должно оставаться разделенным, в едином эффекте смерти и обольщения. Нарцисс».

Эти эссе были написаны в результате нескольких исследовательских экспедиций в Париж, поддержанных французским фондом «Дом наук о человеке» в 1998–2000 годах.

Русская эмиграция во Франции является элитной по своим истокам, наиболее оформленной и с точки зрения институтов (церкви, многочисленные ассоциации, библиотеки), и с точки зрения решенности вопроса о своей культурной и национальной идентичности. Это также одна из наиболее старых эмиграций, что позволяет уже ретроспективно отследить историю становления ее ментальности и институциональности. Это также одна из наиболее образованных эмиграций, что означает наличие большого количества свидетельств, литературных памятников, мемуаров, картин, фотографий, писем.

Несмотря на это, до сих пор не предпринимались попытки психологического анализа феноменов российской эмиграции во Франции[2]. Одна из причин: русские никогда не заявляли о своих проблемах вовне, являясь самой молчаливой и загадочной эмиграцией в истории Франции.

Тот факт, что современная русская эмиграция во Франции малочисленна, является особо привлекательным для исследователя, ориентированного на глубокий качественный анализ проблем и восстановление картины в целом, а не на сбор холодных статистических данных.

Посмотреть, как адаптируются российские семьи в условиях западных стран – это своего рода социологический трюк, исследовательская уловка, направленная на то, чтобы обогнать время и понять, что делать нам с нашими детьми здесь в России, в условиях резких и быстрых социальных изменений. В каком-то смысле мы все оказались в эмиграции в своей собственной стране. Детей российских граждан[3], выехавших в развитые страны, и наших детей, объединяет «советское прошлое» окружающих их взрослых, прежде всего их родителей. Эмиграция – это шаржированный образ нас самих, зеркало для социальных процессов и психологических эффектов, в которые погружены мы здесь, но которые трудно отрефлексировать. Эмиграция – это один это один из «кризисных», латентных сценариев, в рамках которых живет среднестатистический россиянин. Еще поколение назад, в период закрытости и идеологической монотонности, только продвинутая часть интеллигенции видела в эмиграции и диссидентстве способ ухода от жизни в ситуациях, требующих от них обязательного подчинения и стереотипности суждений – качеств, с которыми меньше всего сочетается свободолюбивая мысль интеллектуалов. Однако публичная демонстрация своей оппозиции, наиболее выраженная в эмиграции, была и своего рода поэтическим эпатажем, акцией, направленной на то, чтобы привлечь к своей персоне внимание и увеличить популярность, в которой нуждается всякий писатель или поэт. Об этом, например, говорил в одном из своих интервью известный поэт-авангардист Дмитрий Пригов. У политической, диссидентской эмиграции есть этот эстетический заряд отстранения и самолюбования, который для многих был и высшей точкой самоидентификации. Почти оргазмическое наслаждение от видения своего красивого изображения и неистовое желание убедить в этом других. Образ Нарцисса и русская эмиграция в Париже – эта та тема, которую я настойчиво пыталась обойти, хотя, безусловно, это существенный ракурс для описания нашей эмиграции как таковой[4].

«Соблазн эмиграции» – это балансирование на грани реальности и фантазии в попытке открыть другую эстетику, не эстетику вхождения в тяжелые воды эмиграции, а эстетику выхода из состояния асфиксии, в которое попадают женщина и ребенок, оказавшись один на один со стихией. На каждом биографическом повороте параметром, по которому узнаешь о мере возможного, как раз и является чувство асфиксии, пережитое вместе с ребенком во время родов. Потом это закрепляется, перерождается в постоянную потребность успеть посмотреть ребенку в глаза – выдержим или нет? Как дельфин, выпихивающий своего детеныша на поверхность[5].

Конечно, соблазн эмиграции – это еще и богатый познавательный прием, изыск мерцающего восприятия, двойного зрения, видения сущностного и иного. Однако в этой книге философский и гносеологический мотив исследования я бы опустила, чтобы не затуманивать вещи более существенные[6].

Метафора противопоставления свободы и несвободы лежала в основании идеологии всех волн эмиграции вплоть до последнего времени. Советский Союз в рамках этой модели рассматривался как тюрьма, царство несвободы и тоталитаризма, а западные страны, о которых большинство знали только понаслышке, – как бесконечная свобода и радость реализации. Таким образом, сама эмиграция казалась выходом в сгармонизированный, неразорванный космос, где слова и вещи находятся в радостном согласии. Деление на официальную культуру и язык и неформальную, андеграундную культуру разговоров на кухнях и в курилках стало уже общим местом[7]. Такая ситуация раздвоенности привела к возникновению феномена внутренних эмигрантов, людей, которые не согласны «с политикой, идеологией, действиями государства, гражданами которого они являются, не имеющие возможности без ущерба для себя в силу репрессивных мер государства это несогласие выразить»[8].

В русской культуре персонаж, который может противопоставить себя всем и всему попадает или в герои (быть над) или в предатели (быть вне). Образ героя и образ Нарцисса при всей их одиозности вводят нас в пространство одноактных пьес с трагическим финалом. Они дают предписания умереть (в мертвом отображении, от которого нельзя оторвать взгляд, в патетической акции смертельного противостояния), но никаких – как жить. Эти мифы, лежащие в основании идеологии русской эмиграции, ограничивают ее в своем осознании. Описания «непростой жизни в эмиграции» типа тех, которыми нас порадовал в свое время Эдичка, похожие на публичные доносы, поток которых продолжается до сих пор, за которыми стоит, по сути, психология душевной праздности и культурного безделья, еще менее интересны. При всей силе используемых в них выражений.

Наша пишущая эмиграция не предложила ни вариантов проживания там, ни цивилизованного возврата домой, которые потом открывались что называется публикой попроще. Во-первых, трагедия трех волн возвращенцев показала, что эти сценарии возврата, такие же по тяжести, как сценарии ухода, пройти через которые дважды под силу не каждому[9]. Во-вторых, человек, попавшийся в ловушку героического или нарциссического сценария, не может предложить что-либо, согласующееся с жизнью нормальных людей, которые не хотят играть роль восторженной публики у экзальтированных единиц. В-третьих, предлагаемые сценарии были пригодны для ярких или психопатических одиночек, но вовсе не для тех, кто готов к адекватной роли профессионала, труженика и семьянина, требующей от окружения не экстатического обожания, а прежде всего уважения к себе, своему труду и родным. Наконец, в-четвертых, все эти сценарии, во всяком случае, в их героическом регистре, не годятся для женщин, стремящихся к жизни в нормальной семье[10].

Отсутствие публичных деклараций и демонстративных поз в расчете на простаков задает новую интонацию в нынешней российской эмиграции. Она более жестка, прагматична и уверенна в себе. В этом своем прагматизме она более тождественна западным обществам.

Произошло расширение зоны использования сценария эмиграции, он, что называется, пошел в тираж и теперь стал обкатываться в разных вариантах, не как авангардный, интеллектуальный, эстетский, а как нормальный, жизненный. Я имею в виду не столько юридические основания эмиграции, но психологические варианты проживания в чужой стране, которые имеют гораздо большее отношение к человеческому счастью, чем наличие материальных благ.

Эмиграция интересна потому, что в ней уже накопился опыт решений проблем адаптации к западной культуре. Это русские, которые не побоялись сами шагнуть в неизвестность, и разными путями попытались найти себя в объективно чужой среде. Самыми интересными собеседниками для автора были женщины, которые решились на этот вояж с детьми, и которые, как оказалось, составили существенную часть современной российской эмиграции во Франции. Вместе с тем автор предупреждает, что эти эссе – только одна из сильных психологических версий событий, окончательная интерпретация которых остается за временем и вдумчивым читателем.

Эти эссе не стоит читать второпях. Они и не писались так, а родились из многочисленных разговоров до, во время и после экспедиций, в основном разговоров женских или пропитанных женским любопытством и тревогами. Закончив чтение, вы отложите книгу, и на душе у вас, я надеюсь, станет гораздо спокойнее, чем тогда, когда вы впервые взяли ее в руки. Спасибо.

Миф о русской красавице в Париже

Интервью с Александром Васильевым, историком моды, проживающим в Париже

«Какая там правда… Главное – красота!»

«Нужно или детей растить, или исследования проводить».

В 1998 году вышла замечательная книга «Красота в изгнании» историка моды Александра Васильева, посвященная русским домам моды за рубежом, русским манекенщицам, истории русского костюма[11]. Это истории любви, успеха у публики, восторженных откликов и признания и, в конце концов, удачных замужеств. Материалы для этой книги автор разыскивал десять лет, проделав уникальную работу – собрав не только фотографии, афиши, газетные публикации по разным библиотекам мира, но и успев записать на магнитофон десятки женских историй – свидетельств манекенщиц, работавших в известных домах моды в Париже, Харбине, Константинополе, Нью-Йорке. В шикарном издании приведено 838 иллюстраций, изображающих русских манекенщиц или просто эмигранток, одетых в платья своего времени.

Для меня эта книга является самой впечатляющей экспликацией мифа о русской красавице за рубежом. Миф о русской красавице в Париже, ее успехе, очаровании и красивой судьбе стал особо быстро кристаллизоваться в начале 1900-х годов, с приходом Русских сезонов Дягилева, выставок княгини Тенишевой. В то время в Европе стал зарождаться стиль модерн, одним из направлений которого был национальный романтизм, в российском варианте – неорусский стиль. Он наиболее оформился в послереволюционное время, в период первой волны эмиграции.

Стоит ли удивляться, что книга, о которой идет речь, сотканная из многих необычных, невероятных женских историй, к которым с такой чуткостью и вниманием отнесся автор, имеет такую же невероятную судьбу. Она красива в классическом, платоновском смысле – как идеально найденная форма для материала.

Я была на презентации этой книги в Москве, была ошеломлена ее красотой, изысканностью издания. Тогда же через записку я попросила автора о встрече в Париже, куда собиралась ехать проводить исследование, которое меньше всего касалось эмиграции. Подойти я так и не решилась. Александр Васильев перезвонил мне еще до моего отъезда из Москвы, который все откладывался и откладывался из-за семейных обстоятельств, не дающих мне сделать и шагу, не то что уехать в Париж. «Нужно или детей растить, или исследования проводить! Чем-то нужно жертвовать», – назидательно заметил Александр. В тот момент погас свет во всем доме, и на протяжении всего разговора, который длился не менее двадцати минут, я сидела на полу, с аппаратом в руках, боясь шелохнуться, чтобы не дай бог не прервать беседу, которую не буду знать, как потом возобновить. «Началось», – подумала я, восприняв это как предостережение.

Уже в Париже я никак не могла получить обещанное рандеву: он все время куда-то улетал или был занят с журналистами. Я поняла смысл игры, игры в неприступность звезды. И стала уговаривать, уговаривать, уговаривать – как, собственно, и следует просить о сокровенном. И в какой-то момент, когда срок моей командировки уже перевалил за вторую половину, в день, когда меня нагло обокрали в парижском метро, едва успев разыскать хозяйку, тревожную алжирку, решившуюся на переезд в Париж с детьми – разыскать затем, чтобы взять ключ, переодеться, захватить диктофон – так вот, в тот день он позвонил и интервью все-таки состоялось.

Вместо всех этих рюшек, малиновых сюртуков, странных очков в толстой пластмассовой оправе и с розовыми стеклами, щедрого жабо – живые, лукавые глаза исключительно умного и тонкого человека, коричневый свитер грубой вязки, который всякий назвал бы хемингуэевским, прекрасная пластика, умеренная галантность и природная приветливость. «Это вы?!» – я была встречена вопросом-комплиментом. «А то!», – подумала я, уже и сама не веря в факт этой встречи. Мысленно я представила восторженные глаза прелестницы, к которой испытывал особую нежность мой сын и которая была уверена в том, что Александр Васильев живет в шикарном дворце на берегу Сены, а по вечерам, когда высокие освещенные окна отражаются в спокойных водах, прогуливается в трагических раздумьях среди многочисленных манекенов, одетых… в бог знает что. (Когда он звонил, пожаловался: «Никто меня не узнает! Для того, чтобы тебя узнавали, нужно носиться по городу в длинном золотом шарфе и менять кабриолеты на каждом перекрестке»).

Несмотря на мою природную недоверчивость и скептицизм, я и сейчас скажу: я никогда не встречала человека, который бы с таким искренним воодушевлением, эстетической бережностью, неподдельной любовью, снисходительностью и терпением относился к русским дамам в Париже (красоте в изгнании). Мне и сейчас трудно представить себе другого человека, столь виртуозного и пластичного, который бы смог такой материал собрать и так его подать. Этим я была обескуражена гораздо больше, чем предметами старины, заполнившими доверху квартиру моего собеседника.

Интервью я привожу так, как оно оказалось записано на пленке. Мне кажется, в нем сохранена интонация, слог автора. Я прослушивала его не один раз на разных этапах проведения исследования, оно было точкой отсчета и началом трассирующей дуги, проходящей через всю эту тему – женщины на перепутье судьбы, эмиграция во Францию как дальний предел женских чаяний.

Интервью с известным историком моды Александром Васильевым о специфике работы в русской эмиграции. Париж, 17 ноября 1998 года

А.В.: В России есть один исследователь, не важно, кто. Он приезжает в Париж для того, чтобы написать историю артистической жизни в эмиграции. Для этого он взял, видимо, в библиотеках все газеты, которые были написаны на русском языке. Он по-французски не читает. Это уже минус. Как только у человека есть только один или два языка, все остальные отпадают.

И он прочитал их все от корки до корки и выписал или отксерокопировал все статьи, связанные с работой русских певцов, балерин, артистов и т. д. И он сделал очень важную работу и составил алфавитные списки персоналий. Но только он никогда не видел их вблизи, этих артистов.

О.М.: Почему, они ведь живы?

А.В.: Да, но они не лежат на полках. Их нужно разыскивать, идти на личный контакт. А это всегда очень трудно. Не все люди готовы идти на личный контакт. Потому что они думают, что они будут: «а» – плохо выглядеть, не уверены в своем внешнем виде. Например, вы выглядите хорошо, я хочу сделать вам комплимент, вы можете быть уверены в своем внешнем виде. А есть люди, которые боятся показаться на публике. По телефону или письмо написать они могут.

О.М.: Да, такая проблема есть…

А.В.: Очень важная! Далее, «б», они не всегда коммуникабельны и не всегда обязательны. Они могут не прийти, не позвонить. Это проблема организационная. Потом многие очень боятся русскую эмиграцию как факт. Потому что они говорят по-другому. У них другие обычаи, у них другие приемы, и это тоже ограничивает доступ. Короче, он написал этот список, видимо, очень полный, но полный с субъективной точки зрения. Он опирался на заметки тех журналистов в русской эмиграции, которые в двадцатые – тридцатые или пятидесятые годы упомянули о таком-то актере или такой-то балерине. Они упомянули о них, потому что «а» – они были с ними знакомы, то есть имели дружеские отношения, или потому что они произвели впечатление, или потому что их концерт или спектакль был настолько недорог, что у них хватило денег купить билет. Может быть, более знаменитые… Эти самые журналисты не всегда попадали на лучшие концерты. Потому что тогда не было формы пресс-карточек, как теперь, и не пускали везде. И если другие русские актеры играли, например, во французском спектакле, не русскоязычном, или во французском балете, где был, скажем, дорогой билет, они о них могли вообще не упомянуть. Понимаете?

В результате в список попало огромное количество хористов и кордебалетных актеров на третьих ролях, которых даже старожилы могли запомнить не как приму-балерину, а как балерину самой дальней пыльной кулисы, которая выходила как любитель на сцену два-три раза, но попала в газету. И таким образом она попадает в хронику!