Босс не по плану

Глава 1. Парковка, катастрофа и человек без лица

Утро началось с того, что я заняла чужое место.

Нет, я не знала. Нет, таблички не было. И нет, я не буду извиняться за то, что не умею читать мысли незнакомых мужчин, — даже если эти мужчины смотрят на тебя так, будто ты только что въехала прямо в их душу.

Но давай по порядку.

В семь пятнадцать утра я паркуюсь в подземном гараже бизнес-центра «Северная точка» — потому что мой работодатель, Геннадий Аркадьевич Пуговкин, наконец выбил для нашего отдела два гостевых места, и я, как человек, который встаёт раньше всех и позже всех уходит, законно занимаю одно из них.

В семь шестнадцать я понимаю, что припарковалась не там.

Понимаю не сразу. Сначала я сижу в машине и доедаю творожок из пакетика — потому что дома снова не было времени позавтракать, а в офисе Маринка с бухгалтерии съедает всё чужое раньше, чем ты успеваешь повесить куртку. Я ем творожок, слушаю радио и думаю о том, что жизнь, в общем-то, могла бы быть хуже.

Могла бы.

Стук в стекло.

Я вздрагиваю. Ложка с творожком летит на блузку — белую, разумеется, потому что судьба любит точность в деталях.

За стеклом стоит мужчина.

Высокий. В тёмно-сером пальто, которое, кажется, стоит как моя зарплата за квартал. Лицо — как будто скульптор начал лепить что-то красивое, а потом передумал делать его добрым. Острые скулы. Тёмные глаза без единой эмоции внутри. Волосы зачёсаны назад с такой точностью, что хочется спросить: он линейкой? Каждое утро?

Я опускаю стекло.

— Доброе утро, — говорю я, потому что воспитание не пропьёшь.

Он смотрит на меня. Потом на творожное пятно на моей блузке. Потом снова на меня.

— Вы стоите на моём месте, — говорит он.

Голос низкий. Ровный. Такой голос бывает у людей, которые никогда не кричат — просто потому что не видят смысла тратить энергию.

— Здесь нет таблички, — говорю я.

— Есть.

— Где?

Он чуть разворачивается и смотрит в сторону. Я вылезаю из машины, иду следом и вижу табличку. Маленькую. Приклеенную к колонне на уровне колена. Написано: «М. Северов. Место №1».

Я смотрю на табличку. Табличка смотрит на меня.

— Её видно только если лечь, — говорю я.

— Или посмотреть по сторонам перед тем, как парковаться.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит с руками в карманах пальто и смотрит на меня без раздражения, без иронии, без вообще чего-либо. Просто смотрит. Это почему-то раздражает больше, чем если бы он кричал.

— Послушайте, — говорю я терпеливо, — я гость этого здания, я заняла гостевое место, я не видела вашей таблички у плинтуса, и у меня на блузке творог. У меня не самое простое утро.

— Вижу, — говорит он, и это всё.

Просто «вижу». Ни сочувствия, ни улыбки, ни «ничего страшного». Просто факт, зафиксированный и закрытый.

Я смотрю на него ещё секунду.

— Вы вообще умеете разговаривать с людьми?

— Умею, — отвечает он. — Просто не всегда вижу необходимость.

Я переставляю машину.

Гостевые места оказываются на третьем уровне, в дальнем углу, рядом с мусоропроводом. Я паркуюсь, сижу минуту в тишине и думаю о том, что жизнь определённо могла бы быть хуже. Просто она старается.

В офисе меня ждёт Геннадий Аркадьевич с новостью.

— Верочка, у нас небольшие изменения.

«Небольшие изменения» у Пуговкина — это как «лёгкий дискомфорт» у стоматолога. Формально правда. Практически — ложь.

— Тебя временно переводят.

— Куда?

— На двадцать второй этаж. Личным ассистентом к Северову.

Я смотрю на него.

— К кому?

— К Максиму Северову. Совладелец. Его ассистент вчера уволился — очень внезапно, говорят, просто собрал вещи посреди рабочего дня и ушёл не прощаясь. Северову нужен человек на месяц, пока найдут замену. Ты у нас самая организованная.

— Геннадий Аркадьевич, — говорю я медленно, — я сегодня уже встретила Северова.

— Да? И как он тебе?

Я вспоминаю взгляд без единой эмоции. Голос, в котором нет ничего лишнего. «Просто не всегда вижу необходимость».

— Табличку надо перевесить, — говорю я. — На нормальную высоту.

Пуговкин смотрит на меня с видом человека, который не очень понял, но переспрашивать не будет.

— Значит, договорились. В девять ты на двадцать втором.

Двадцать второй этаж — это другая планета.

Внизу у нас: открытый офис, старые кресла, принтер, который жуёт бумагу по настроению, и пальма в углу, которую никто не поливает, но которая живёт — видимо, из принципа.

Здесь: стекло, серый камень, воздух, который кажется другим на вкус. Тишина такая, что слышно собственное дыхание. Секретарша на ресепшене смотрит на моё творожное пятно с таким лицом, как будто я пришла с улицы.

— Вера Климова, — говорю я. — Меня прислал Пуговкин.

Секретарша кивает, встаёт, ведёт меня по коридору. Останавливается у двери.

— Максим Андреевич ждёт.

Она уходит. Я смотрю на дверь.

За дверью — человек, который только что заставил меня переставлять машину из-за таблички у плинтуса.

Я делаю вдох. Потом ещё один. Потом думаю: ничего страшного. Это временно. Месяц — не вечность. Я справлялась с Пуговкиным восемь лет, справлюсь и с этим.

Я открываю дверь.

Северов сидит за столом и смотрит в экран. Когда я вхожу, он не поднимает глаза сразу — заканчивает то, что читает. Это занимает секунд десять. Я стою у двери и жду.

Потом он смотрит на меня.

Пауза.

— Вы, — говорит он.

— Я, — подтверждаю я.

Он смотрит на пятно на блузке. Я смотрю на него.

— Присаживайтесь, — говорит он наконец, и в его голосе нет ровным счётом ничего — ни иронии, ни удивления, ни даже того «ну и дела», которое я бы точно не удержала.

Я сажусь.

Он открывает папку, кладёт передо мной листок с распечатанным списком.

— Здесь задачи на сегодня. Читайте внимательно. Вопросы — сразу, не потом.

Я смотрю в список. Там четырнадцать пунктов.

— Пункт восемь, — говорю я.

— Что с ним?

— «Согласовать встречу с Берлином без подтверждения даты». Как это — без подтверждения даты?

— Они сами предложат варианты. Ваша задача — принять входящее письмо, переслать мне и не отвечать ничего лишнего.

— Что значит «лишнего»?

— Вежливость, светские замечания, предположения о погоде в Берлине.

Я смотрю на него.

— Вы серьёзно?

— Всегда.

Я смотрю в список.

— Пункт одиннадцать, — говорю я. — «Найти синюю папку».

— Да.

— Это... всё задание?

— Да.

— Где её искать?

— Если бы я знал — нашёл бы сам.

Я кладу листок на стол. Северов смотрит на меня. Я смотрю на Северова. За окном — Москва, серая и бесконечная, с редкими пятнами майской зелени.

— Максим Андреевич, — говорю я спокойно, — я бухгалтер. У меня высшее образование, восемь лет стажа и диплом о переквалификации в налоговом праве. Я умею искать папки. Но мне нужно понимать хотя бы примерно — это физическая папка или цифровая? Синяя буквально или это кодовое название? И когда она последний раз видела этот стол?

Пауза.

Что-то в его лице — совсем чуть-чуть, почти незаметно — меняется. Не улыбка. Просто какое-то едва уловимое смещение в районе глаз.

— Физическая, — говорит он. — Синяя буквально. Примерно три недели назад.

— Хорошо, — говорю я.

— И Климова.

— Да?

— Пятно не отмывается холодной водой. Только горячей с мылом. И сразу.

Я смотрю на него. Он уже снова смотрит в экран.

Я встаю и иду искать синюю папку.

Папку я нахожу в час дня — в переговорной на двадцать первом этаже, под стопкой каких-то распечаток. Она действительно синяя. Внутри — контракт трёхлетней давности с чьей-то рукописной пометкой на полях: «не отдавать».

Я несу её Северову.

Он смотрит на папку, открывает, листает. Потом закрывает и кладёт в ящик стола.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Там была пометка — «не отдавать». Я на всякий случай сфотографировала.

Он поднимает взгляд.

— Зачем?

— На случай если понадобится доказательство, что я её нашла, а не украла.

Долгая пауза.

— Вы часто ожидаете худшего?

— С некоторых пор — да, — говорю я.

Он смотрит на меня ещё секунду. Потом возвращается к экрану.

— Оставьте фотографию себе, — говорит он. — На сервер не заливайте.

— Хорошо.

Я иду к двери.

— Климова.

Я оборачиваюсь.

— Блузку на завтра — тёмную.

Я смотрю на него. Он уже не смотрит на меня.

Я выхожу и закрываю за собой дверь.

В лифте я стою и думаю о том, что следующий месяц будет очень интересным. В том смысле, в каком «интересно» обычно предшествует «ужасно».

Хотя кто знает.

Лифт едет вниз. За стеклом — Москва. Где-то на двадцать втором этаже человек без эмоций читает что-то важное и ни о чём не думает — или делает вид.

Я почему-то не уверена, что это одно и то же.

Глава 2. Правила, кофе и один неловкий момент

На следующее утро я надеваю тёмную блузку.

Не потому что он сказал. Просто она и так была следующей нао очереди — я раскладываю одежду на неделю вперёд, это называется «организованность», а не «я слушаюсь незнакомых мужчин с парковки».

Просто совпадение.

Я повторяю это себе в лифте. И в коридоре. И когда открываю дверь на двадцать второй.

Северов уже за столом — хотя времени восемь ноль две, и я, честно говоря, пришла раньше нарочно, чтобы не повторить вчерашнее «вы стоите на моём месте» в каком-нибудь новом контексте.

Он смотрит на меня. Потом на блузку. Ничего не говорит.

Я сажусь за стол ассистента — он стоит у стены, за стеклянной перегородкой, откуда виден весь кабинет и краешек Москвы в окне.

— Доброе утро, — говорю я.

— Утро, — отвечает он.

Не «доброе». Просто «утро». Как будто эпитет не прошёл внутреннюю проверку.

Я открываю ноутбук. На столе лежит новый листок. Снова список. Я беру его и читаю.

Пункт первый: «Кофе. Американо. Без сахара. Третий этаж, кофейня у лестницы, не автомат».

Я смотрю на этот пункт. Потом на Северова.

— Максим Андреевич.

— Да.

— Я бухгалтер.

— Я помню.

— Бухгалтеры не носят кофе.

Пауза. Он поднимает взгляд от бумаг.

— Мой предыдущий ассистент носил.

— Ваш предыдущий ассистент ушёл посреди рабочего дня не попрощавшись.

Что-то снова едва заметно смещается в его лице. Он смотрит на меня секунду — именно так, как смотрят на задачу, которую неожиданно пришлось пересчитать.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда согласуйте встречу с Мироновым на четверг. Почта открыта, доступ я дал.

— Хорошо.

— И если будете идти мимо кофейни — возьмите американо. Без сахара.

Я смотрю на него.

— Я не буду идти мимо кофейни.

— Тогда не нужно.

Он возвращается к бумагам. Я смотрю в спину этого разговора и пытаюсь понять, кто только что победил.

Непонятно. Кажется, никто. Или оба.

К одиннадцати часам я понимаю несколько вещей.

Первое: Северов работает в абсолютной тишине. Не ставит музыку, не включает фон, не разговаривает сам с собой. Просто тишина — плотная, рабочая, немного давящая.

Второе: он отвечает на письма быстро и коротко. Я вижу его переписку — мне дали доступ к входящим. Люди пишут ему по три абзаца, он отвечает одним предложением. Иногда одним словом. Один раз — просто «нет».

Третье: он не пьёт кофе до одиннадцати. Ровно в одиннадцать встаёт, идёт к маленькой кофемашине у окна и делает себе американо сам. Стоит, смотрит на Москву, пьёт. Минуты три. Потом возвращается.

Это единственный момент за утро, когда он выглядит как живой человек, а не как очень убедительная его имитация.

В одиннадцать четыре он возвращается к столу и говорит, не поднимая глаз:

— Миронов ответил?

— Да. Говорит, что в четверг не может, предлагает пятницу утром или следующий вторник.

— Пятница.

— Во сколько?

— Десять.

Я пишу Миронову. Миронов отвечает через минуту — словно только и ждал — что в десять не может, но может в десять тридцать.

Я смотрю на экран.

— Максим Андреевич, Миронов говорит, что десять не может. Десять тридцать.

— Десять, — повторяет Северов.

Я смотрю на него.

— Он сказал десять тридцать.

— Я слышал. Напишите: десять.

Я открываю рот. Закрываю. Смотрю в экран, потом на Северова, потом снова в экран.

Пишу Миронову: «Максим Андреевич предлагает десять».

Миронов молчит две минуты. Потом: «Хорошо, десять».

Я смотрю на это «хорошо, десять» и думаю о природе власти.

— Договорились на десять, — говорю я.

— Хорошо.

— Как вы знали, что он согласится?

Северов смотрит на меня с видом человека, которому задали вопрос настолько очевидный, что он не сразу понял — это серьёзно.

— Он всегда соглашается, — говорит он. — Просто сначала делает вид, что нет.

— Зачем?

— Чтобы казаться занятым.

Пауза.

— А вы? — спрашиваю я. — Вы тоже иногда делаете вид?

Он смотрит на меня долго. Не с раздражением — просто внимательно, как будто читает что-то мелким шрифтом.

— Редко, — говорит он наконец. И это звучит почему-то как правда.

В час дня я иду на обед.

Столовая на восьмом этаже — обычная, с подносами и тётей Людой у кассы, которая знает всех по имени и никогда не ошибается со сдачей. Здесь пахнет борщом и немного детством, и это единственное место во всём бизнес-центре, где мне не хочется держать спину прямо.

Я беру борщ, котлету и компот. Сажусь у окна.

За соседний столик садится женщина — лет сорока пяти, в строгом костюме, с лицом человека, который видел многое и часть из этого предпочёл бы развидеть. Она смотрит на мой поднос.

— Из бухгалтерии?

— Да. Вера.

— Тамара Игоревна. Юридический. — Она кивает куда-то вверх. — Слышала, тебя к Северову временно перевели.

— Слухи быстро ходят.

— Здесь лифт один, — говорит она просто. — Как он?

— В смысле?

— В смысле — живой ещё?

Я смотрю на неё.

— Живой. А что, были сомнения?

Тамара Игоревна намешивает сметану в борщ с видом опытного человека.

— До тебя за три месяца ушло двое. Первая — Леночка, хорошая девочка, говорят, просто перестала справляться. Второй — Артём, тот самый который в понедельник. Он три недели продержался.

— Почему ушёл?

— Не знаю. Он ничего не объяснял. Просто собрал ноутбук и пошёл. Бледный весь. — Она пожимает плечами. — Северов не злой. Я его лет шесть знаю. Просто... с ним трудно. Он не даёт зацепиться.

— В смысле?

— Ну вот ты работаешь с человеком — и начинаешь его понимать, привыкать, выстраивать какой-то... контакт. А он — нет. Он всегда ровный. Всегда одинаковый. Никогда не знаешь, что у него внутри. И это изматывает больше, чем если бы он орал.

Я думаю об этом. О тишине на двадцать втором. О голосе, в котором никогда нет ничего лишнего.

— Он мне сказал, какого цвета блузку надевать, — говорю я.

Тамара Игоревна смотрит на меня.

— И?

— И я надела тёмную. Просто совпало.

Она усмехается — первый раз за разговор.

— Ну-ну, — говорит она. — Держись.

После обеда я возвращаюсь на двадцать второй и застаю Северова стоящим у окна с телефоном у уха.

Он говорит по-английски — быстро, чётко, совершенно без акцента, что меня почему-то удивляет, хотя не должно. Я прохожу к своему столу, стараясь не шуметь.

Он заканчивает звонок. Поворачивается.

— Климова.

— Да.

— Нужно подготовить сводку по проекту «Восток» — финансовые показатели за первый квартал. Файлы в общей папке, доступ открыт.

Я открываю папку. Файлов — двадцать три. Разного формата, с разными датами, некоторые явно дубли.

— Это нужно к когда?

— К завтрашнему утру.

Я смотрю на двадцать три файла.

— Максим Андреевич, это несколько часов работы.

— Знаю.

— Рабочий день заканчивается в шесть.

— Знаю.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Пауза такая, что в ней можно было бы расставить мебель.

— Сверхурочные оплачиваются? — спрашиваю я.

— Да.

— По какой ставке?

Он называет цифру. Я успеваю быстро прикинуть в голове — это примерно в полтора раза больше моего обычного часового тарифа.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда мне нужен чай. Зелёный, если есть.

Пауза.

— На кухне, второй шкаф слева, — говорит он.

— Спасибо.

Я иду на кухню. Нахожу чай. Возвращаюсь.

Сажусь. Открываю первый файл. И только через минуту понимаю, что кофе он себе всё-таки делал сам, а мне — сказал где чай, хотя мог не говорить.

Это, наверное, ничего не значит.

Наверное.

В половине восьмого офис на двадцать втором пустеет полностью — уходит даже секретарша с ресепшена, которая перед уходом заглядывает ко мне с видом человека, который хочет что-то сказать, но решает не говорить.

Мы с Северовым остаёмся вдвоём.

Это странно — сидеть в тишине с человеком, которого знаешь меньше двух суток, и при этом не чувствовать неловкости. Или чувствовать, но такую, которая не требует заполнения.

Я работаю. Он работает. Москва за окном темнеет и зажигает огни.

В восемь пятнадцать он встаёт, берёт пальто.

— Вы сколько ещё?

— Час, наверное. Осталось немного.

Он кивает. Идёт к двери. Останавливается.

— Климова.

— Да?

— Завтра на парковке — гостевые места теперь со второго ряда. Первый ряд весь именной.

Я смотрю на него.

— Это было бы полезно знать вчера.

— Вчера я не знал, что вы будете здесь работать.

— Табличку всё равно надо перевесить.

Долгая пауза. Потом — и это я вижу совершенно точно, потому что смотрю прямо на него — в уголке его рта что-то происходит. Не улыбка. Что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы решило.

— До завтра, Климова.

— До завтра, Максим Андреевич.

Дверь закрывается.

Я сижу в тишине двадцать второго этажа, одна, с тридцатью страницами финансовой сводки и зелёным чаем, который уже остыл.

За окном — огни. Где-то там, внизу, человек в тёмно-сером пальто идёт к машине, думает о чём-то своём и, скорее всего, уже забыл, что я существую.

А я почему-то думаю о том, что в уголке его рта было.

Это, конечно, ничего не значит.

Совершенно точно ничего не значит.

Я допиваю холодный чай и дописываю сводку.

Глава 3. Дождь, лифт и вещи, которые не говорят вслух

В четверг идёт дождь.

Не тот приятный майский дождь, который пахнет сиренью и под который хочется пить чай у окна. А тот, злой и горизонтальный, который налетает без предупреждения и мочит ровно то, что мочить не следует.

Я выхожу из метро — зонт дома, разумеется, потому что утром было солнце и я поверила — и за тридцать секунд успеваю промокнуть так, что пиджак перестаёт быть пиджаком и становится просто мокрой тканью с пуговицами.

На парковке — правильной, второй ряд, я запомнила — я сижу в машине и смотрю на дождь. Потом смотрю на часы. Потом на дождь.

До входа — метров сорок.

Я делаю вдох и бегу.

В лифте я стою и капаю на пол. Буквально. Вода с волос, с пиджака, с сумки — всё это методично собирается в маленькую лужу у моих ног, и я смотрю на неё с чувством человека, которому уже нечего терять.

На третьем этаже двери открываются и заходит Северов.

Он смотрит на меня. На лужу. Снова на меня.

На нём — то же тёмно-серое пальто, совершенно сухое, потому что у него, очевидно, есть зонт или личная договорённость с погодой.

— Доброе утро, — говорю я с достоинством.

— Утро, — говорит он.

Двери закрываются. Лифт едет вверх. Мы стоим рядом — я мокрая насквозь, он безупречный, и между нами примерно полметра пространства и вся разница наших жизней.

— Зонт, — говорит он.

— Что?

— Нужно носить зонт.

Я смотрю на него.

— Спасибо. Я не знала.

Он смотрит прямо на двери лифта и молчит. Я тоже смотрю на двери и молчу, и только лужа у моих ног тихо расширяется.

— Утром было солнце, — говорю я наконец. — Прогноз не обещал дождя.

— Прогноз на май в Москве — это художественная литература.

Я поворачиваюсь к нему. Он по-прежнему смотрит на двери. Но что-то в том, как это было сказано — чуть иначе, чем обычно. На полтона живее.

— Вы только что пошутили? — спрашиваю я.

— Нет.

— Похоже на шутку.

— Это наблюдение.

Двери открываются на двадцать втором. Мы выходим. Северов идёт к своему кабинету. На пороге останавливается, не оборачивается.

— В шкафу за секретарским столом есть плед. Возьмите, пока не заболели.

И заходит.

Я стою в коридоре и смотрю на закрытую дверь.

Потом иду к секретарскому столу, открываю шкаф. Плед там действительно есть — серый, мягкий, явно дорогой. Я закутываюсь в него и думаю, что это ничего не значит. Это просто рационально — больной ассистент менее продуктивен, чем здоровый.

Это чистая логистика.

Я почти в это верю.

В одиннадцать я заканчиваю разбирать почту — у Северова её много, часть на английском, часть на русском, и есть одно письмо на немецком, которое я гуглю по частям и всё равно понимаю только в общих чертах.

— Максим Андреевич.

— Да.

— Есть письмо на немецком. От некоего Штайнера. Я перевела, но не уверена в точности — там юридические термины.

Он протягивает руку, не глядя. Я кладу распечатку. Он читает — быстро, скользит взглядом по строчкам, потом откладывает.

— Ваш перевод правильный.

— Вы читаете по-немецки?

— Да.

— И по-английски.

— Да.

— Что ещё?

Он смотрит на меня с лёгким удивлением — не обиженным, а именно удивлённым, как будто не ожидал вопроса.

— Французский. Немного итальянский.

— Итальянский зачем?

— Так получилось.

Я смотрю на него. «Так получилось» — это первое, что он сказал без конкретной причины. Просто факт, который не объясняется рабочей необходимостью.

— Вы учились за границей?

— Нет. — Пауза. — Читал много. В основном в оригинале.

— Что читали?

Он смотрит на меня долго. Я чувствую, что вопрос перешёл какую-то черту — не грубо, но заметно. Как будто я открыла шкаф, который обычно не открывают.

— Климова, — говорит он.

— Да.

— Штайнер ждёт ответа до пятницы. Напишите, что мы изучаем предложение.

— Хорошо.

Я поворачиваюсь к экрану. Пишу Штайнеру. Потом сижу и смотрю в текст, и думаю — человек, который выучил итальянский просто потому что читал много в оригинале, это не пустой человек. Это человек, у которого внутри что-то есть. Просто вход закрыт, и табличка — как та, на парковке — на уровне плинтуса.

Надо знать, где смотреть.

В два часа к Северову приходит посетитель.

Я слышу, как он входит — громко, уверенно, с таким звуком шагов, который говорит «я здесь главный» раньше, чем человек успевает открыть рот. Мужчина лет пятидесяти, плотный, в хорошем костюме, с лицом человека, привыкшего к тому, что его ждут.

— Максим! — говорит он с порога. — Ты похудел.

— Присаживайся, Валерий, — говорит Северов ровно.

Они закрывают дверь. Я слышу голоса — не слова, просто интонации. Северов говорит мало и тихо. Валерий — много и громко. Через двадцать минут Валерий выходит.

Проходя мимо моего стола, он притормаживает и смотрит на меня с интересом, который мне не очень нравится.

— Новенькая?

— Временно.

— Как он? — кивает в сторону кабинета. — Не сожрал ещё?

— Пока нет.

Он усмехается.

— Держись. Он хороший мужик, но... — Валерий делает неопределённый жест рукой. — Сложный. С ним все сложно.

— Почему?

Валерий смотрит на меня с видом человека, которому задали вопрос, на который он не готов отвечать честно.

— Так получилось, — говорит он. И уходит.

Я смотрю ему в спину и думаю, что это уже второй человек за три дня, который говорит про Северова «так получилось» — и оба раза это звучит как конец истории, которая началась задолго до меня.

В четыре часа я иду на кухню за второй порцией чая и застаю там Северова.

Он стоит у окна со стаканом воды — просто воды, не кофе — и смотрит на дождь. Дождь всё ещё идёт, хотя уже без прежней агрессии — устал, что ли.

Я беру чайник. Стараюсь не шуметь.

— Климова.

— Да.

— Вы замужем?

Я замираю с чайником в руках.

Поворачиваюсь. Он по-прежнему смотрит в окно, не на меня.

— Это... рабочий вопрос?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Просто спросил.

Я смотрю на его профиль — чёткий, спокойный, совершенно непроницаемый.