- -
- 100%
- +
— А ты иногда живёшь как персонаж из книги.
— Это оскорбление?
— Констатация факта.
Я смеюсь. Впервые за весь разговор.
— Ладно.
— Ладно.
Мы некоторое время молчим. Потом я вдруг спрашиваю:
— Максим когда-нибудь говорил тебе что-нибудь полезное на эту тему?
Вера задумывается.
— Один раз.
— И что?
— Сказал, что правильный ответ должен быть моим, а не его.
Я хмыкаю.
— Это действительно умно.
— Да.
— Неожиданно.
— Иногда он меня удивляет.
Мы снова смеёмся. Напряжение понемногу рассеивается. Как пар над чашками. Потом я вспоминаю кое-что ещё.
— Кстати, Дима.
— Фотограф?
— Да.
— Что с ним?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. Интересный человек.
— Это комплимент?
— Скорее наблюдение.
Вера улыбается.
— Продолжай.
— Он говорит всё, что думает.
— Опасная привычка.
— Зато честная.
Я невольно улыбаюсь, вспоминая его.
— Представляешь, фотографирует кофейные стаканчики для документации проекта.
— Искусство требует жертв.
— В основном бумажных стаканчиков.
— И что тебе в нём нравится?
Я задумываюсь.
Ответ приходит почти сразу.
— Он не притворяется.
Вера кивает.
Будто именно это и ожидала услышать.
— Хорошее качество.
— Да.
Некоторое время я кручу чашку в руках. Потом говорю:
— Он сказал одну вещь.
— Какую?
— Что быть наблюдателем иногда очень одиноко.
Вера задумчиво смотрит на меня.
— Это честно.
— Очень.
Я смотрю на отражение лампы в чае.
— И почему-то мне это запомнилось.
— Потому что ты понимаешь, о чём он.
Я медленно киваю. Три года. Три года я жила именно так. Смотрела на людей со стороны. Видела. Понимала. Но почти не участвовала.
— Да, — тихо говорю я. — Понимаю.
— А теперь?
Вопрос повисает между нами. Я думаю. Недолго.
— Теперь я участвую.
— В чём?
— Хотя бы в набережной.
Вера улыбается. Тёпло. По-настоящему.
— Хорошее начало.
Домой я возвращаюсь поздно. В вагоне метро почти пусто. Несколько человек сидят на расстоянии друг от друга, каждый погружён в собственные мысли. За окнами мелькает темнота тоннеля, и поезд размеренно покачивается на рельсах.
Я думаю о папке. Она существует. Теперь уже бессмысленно делать вид, будто нет. Я знаю это. Вера знает это. Наверное, если быть честной до конца, содержимое папки мне тоже известно. Там лежат мелочи. Те самые мелочи, которые почему-то оказываются тяжелее больших событий. То, что он сказал на набережной. То, как он работает с командой. То, что молчать рядом с ним оказалось неожиданно легко. То, что он приносит про потерянную перчатку. Ничего особенного. Ничего такого, что можно было бы предъявить как доказательство. Но именно из таких вещей обычно и складывается всё остальное.
Я аккуратно убираю их в папку. Одну за другой. Потому что достать их оттуда означает начать другой разговор. Не с ним, с собой. А это гораздо сложнее. Достать папку значит разрешить себе задать вопрос: возможно ли что-то? Разрешить себе подумать об этом. Разрешить себе надеяться. А надежда всегда требует открытой двери. И открытого сердца. А если дверь открыта, её можно захлопнуть. Если сердце открыто, его можно ранить. Я слишком хорошо знаю эту цепочку. Слишком хорошо. Поэтому пока просто смотрю на неё издалека. Как на мост, который вижу, но ещё не готова перейти. Может быть, однажды перейду. Может быть, никогда. А может быть, стою у самого начала уже давно и просто убеждаю себя, что всё ещё нахожусь на берегу.
Поезд начинает тормозить. Моя станция. Я поднимаюсь и выхожу на платформу. Снег продолжает идти.
Дома я рисую. Работа всегда помогает привести мысли в порядок. На стол ложится чистый лист. Потом второй. Потом третий. Я снова возвращаюсь к персонажу для набережной. Он стоит у воды. Смотрит на реку. На отражение.
В первом варианте в отражении появляется другой человек. Не он сам. Кто-то рядом. Чьё-то присутствие. Чья-то история, вплетающаяся в его собственную. Я некоторое время смотрю на рисунок. Потом беру новый лист. Начинаю заново.
Тот же персонаж. Та же вода. Та же поза. Но теперь в отражении только он. Один. Как был всегда. Я раскладываю оба рисунка рядом. Долго рассматриваю. Оба нравятся. Оба кажутся правильными. И оба говорят правду. Просто разную. Я улыбаюсь уголком губ.
— Отлично, — говорю пустой мастерской. — Очень помогла.
Листы продолжают молчать. Я складываю их рядом. Завтра покажу Марине. Пусть выбирает команда. Не я. По крайней мере пока.
Утром меня будит звук уведомления. Я тянусь к телефону ещё до того, как окончательно просыпаюсь. Сообщение от Димы. Неожиданно. Хотя если подумать, номер он вполне мог получить у Марины. Контакты команды давно есть у всех. Я открываю чат.
«Катя, привет. Хотел уточнить. Можно будет сфотографировать ваш рабочий процесс? Мастерскую, скетчи, то, как вы работаете. Для архива проекта».
Несколько секунд смотрю на экран. Потом печатаю:
«Зачем архиву мастерская?»
Ответ приходит почти сразу.
«Потому что проект состоит не только из результата».
Я читаю дальше.
«Архив нужен не только для того, чтобы показать, что получилось. Но и для того, чтобы сохранить, как это создавалось. Как думают архитекторы. Как думает иллюстратор. Это тоже часть истории места».
Я невольно улыбаюсь.
«Убедительно».
Через несколько секунд появляется новое сообщение.
«Я стараюсь».
Да. В это я верю без труда.
«Когда тебе удобно приехать?»
«Подстроюсь под ваш график».
Я думаю пару секунд. Потом отвечаю:
«Суббота. Утром».
«Во сколько?»
«В девять».
«Отлично. Буду».
На этом разговор заканчивается. Я откладываю телефон на стол и несколько секунд смотрю в окно. Мастерская. Странно. Только сейчас я понимаю, насколько это личное пространство. Сюда редко кто приходит. Вера. Иногда мама, когда бывает в Москве. Ещё реже кто-то другой. В мастерской остаются не только рисунки. Здесь остаются сомнения. Неудачные наброски. Мысли, которые ещё не успели стать чем-то законченным. Это место, где я не показываю результат. Здесь я показываю процесс. А процесс всегда намного уязвимее.
Я думаю о Диме. О его лёгкой манере разговаривать. О внимательности, которую он тщательно маскирует шутками. О том, что за внешней простотой в нём явно больше, чем кажется сначала. Интересный человек. Новый человек. И я только что пригласила его в пространство, куда почти никого не впускаю. Я прислоняюсь к спинке стула. Потом неожиданно улыбаюсь. Нет. Это не открывать папку. Совсем нет. Это просто впускать в свою жизнь новых людей. Просто позволять чему-то происходить. Просто участвовать. Я ведь сама сказала Вере. Теперь я участвую. В пятницу у нас встреча с Павлом. Без команды. Без Марины. Только мы вдвоём и вопрос, который давно требовал отдельного разговора. Центральный павильон. Двести квадратных метров пространства, где должна собраться воедино вся история набережной.
Мы занимаем небольшую переговорную. За окном медленно идёт снег. На столе ноутбуки, чертежи, блокноты и два моих скетча. Я раскладываю их перед Павлом. Он сразу понимает, о чём речь.
— Два варианта, — говорю я. — Для финальной части.
Он кивает. Я показываю первый рисунок.
— Здесь персонаж остаётся один. Через все эпохи проходит одна и та же фигура. История про одиночество. Про память. Про человека и время.
Потом второй.
— Здесь в финале появляется кто-то ещё. Только в отражении. Не напрямую. Но появляется.
Павел молча рассматривает оба листа. Очень долго. Так долго, что я успеваю несколько раз пожалеть, что вообще принесла оба варианта. Наконец он поднимает взгляд.
— А сама что думаешь?
— Думаю, выбирать должен ты.
— Почему?
— Потому что пространство проектируешь ты.
Он слегка качает головой.
— Иллюстрации делаешь ты.
— Иллюстрации существуют внутри пространства.
— Нет.
Я поднимаю глаза. Павел смотрит спокойно и серьёзно.
— В этом проекте всё наоборот.
Несколько секунд он подбирает слова.
— Я строю пространство вокруг того, что создаёшь ты.
Я невольно замираю.
— Ты раньше этого не говорил.
На его лице появляется едва заметная улыбка.
— Раньше не было подходящего момента.
И снова взгляд возвращается к рисункам. Некоторое время мы молчим. Снег за окном становится гуще. По стеклу ползут размытые отражения фар.
— Они оба хорошие, — говорит Павел.
— Знаю.
— Поэтому выбрать сложно?
— Именно.
Он кивает.
— Мне тоже.
Я усмехаюсь.
— Отлично. Значит, мы зашли в тупик вдвоём.
— Возможно.
На самом деле это не похоже на тупик. Скорее на развилку. Оба пути выглядят правильными. Именно поэтому невозможно решить. Павел проводит пальцем по краю второго листа.
— Можно вопрос?
— Конечно.
— Не рабочий.
Я удивлённо поднимаю взгляд.
— Тогда какой?
Он на секунду задумывается.
— Хотя нет. Рабочий.
Я невольно улыбаюсь.
— Ты сейчас очень похож на архитектора.
— Профессиональная деформация.
— Спрашивай.
Он смотрит на рисунки.
— Как ты понимаешь, что правильно для места?
Я задумываюсь. Не потому что вопрос сложный. Потому что ответ приходит не сразу словами. Сначала ощущением.
— Не знаю.
— Не верю.
— Правда.
Я опускаю взгляд на скетчи.
— Скорее чувствую.
— И что чувствуешь сейчас?
Я долго рассматриваю оба рисунка.
Потом начинаю говорить медленно, собирая мысль по частям.
— Набережная — это река.
Павел молчит. Слушает.
— А река всегда про движение.
— Согласен.
— Не просто про движение само по себе.
Я качаю головой.
— Про движение куда-то. К чему-то. Вперёд.
Я смотрю на первый рисунок. Потом на второй.
— Поэтому одиночество здесь честно. Очень честно. Но...
— Но?
— Но встреча честнее.
В комнате становится тихо. Так тихо, что слышно, как работает вентиляция.
— Почему? — спрашивает Павел.
Я улыбаюсь. Сама не ожидая от себя этого ответа.
— Потому что река никогда не течёт просто так.
Он ждёт продолжения.
— У любой реки есть направление. Море. Другая река. Озеро. Неважно что. Важно, что всегда есть «к». Не просто движение. Стремление. Связь.
Я поднимаю взгляд. Павел смотрит на меня так внимательно, словно пытается запомнить каждое слово. Потом кивает. Очень медленно.
— Значит, второй вариант.
Это звучит не как вопрос. Как вывод. Я снова смотрю на рисунок. На человека у воды. На второе отражение. На присутствие кого-то ещё. На возможность.
— Да.
Слово выходит тихо. Но уверенно.
— Второй.
Павел делает пометку в блокноте. Короткую. Несколько слов. Потом закрывает страницу.
— Хорошо.
И на этом всё. Будто решение было очевидным с самого начала. Мы переходим к рабочим вопросам. Размеры. Материалы. Подсветка. Навигация. Угол обзора. Высота панелей. И два следующих часа пролетают незаметно. Работать с Павлом удивительно легко.
Когда я говорю: «Здесь должно быть ощущение воздуха», он понимает, что речь не о вентиляции. Когда он говорит: «Эта линия будет давить на посетителя», я понимаю, что речь не о геометрии. Мы переводим идеи друг друга без словаря. Словно давно работаем вместе. Словно привыкли. Именно это обстоятельство я стараюсь не анализировать слишком внимательно. Потому что знаю, куда может привести такой анализ.
Встреча заканчивается спустя два часа. Я собираю рисунки и закрываю папку. Павел убирает блокнот в сумку. Потом вдруг говорит:
— Катя.
— Да?
Я поднимаю голову. Он смотрит на меня спокойно.
— Спасибо.
— За что?
— За второй вариант.
Я невольно улыбаюсь.
— Это всего лишь концепция.
Что-то мелькает в его взгляде. Тёплое. Почти незаметное.
— Да, — отвечает он. — Всего лишь концепция.
На секунду мне кажется, что мы оба понимаем: речь не только о рисунке. Но никто ничего не добавляет. И это правильно. Я первой отвожу взгляд. Беру папку. Надеваю пальто. И выхожу.
На улице уже темнеет. Москва постепенно превращается в предновогоднюю открытку. Снег кружится в свете фонарей. Витрины сияют золотистыми огнями. Люди торопятся домой с пакетами, коробками и еловыми ветками. Я иду к метро. Медленно. Не потому что спешить некуда. Потому что думаю. О папке. Она стала тяжелее. Заметно тяжелее.
«Я строю пространство вокруг того, что создаёшь ты». «Спасибо за второй вариант». Два часа работы, во время которых мы понимали друг друга почти без объяснений.
Я останавливаюсь на светофоре. Красный. Снежинки оседают на рукавах пальто. Я смотрю на поток машин. Потом тихо говорю самой себе:
— Ладно.
Пар от дыхания растворяется в воздухе.
— Ладно.
Никто не слышит. Кроме меня. Папка существует. Она становится толще. Я всё ещё не собираюсь её открывать. Но больше не собираюсь делать вид, что её нет. Это уже что-то. Загорается зелёный. Я перехожу дорогу. Снег продолжает падать. А город течёт вокруг меня, как река. Куда-то вперёд. К чему-то.
Глава 5. Суббота, мастерская и человек который смотрит правильно
Дима приходит ровно в девять. Почему-то это удивляет меня сильнее, чем должно. Наверное, потому что почти все знакомые мне фотографы существовали в каком-то собственном часовом поясе. Они любили говорить, что живут моментом, и обычно это означало, что на часы они смотрят исключительно из любопытства. Дима, судя по всему, относился к редкому подвиду.
— Девять ноль-ноль, — сообщает он с порога, постучав костяшками по косяку. — Как договаривались.
— Вижу.
— Значит, репутация не пострадала.
— Пока нет.
Уголок его рта чуть дёргается.
— Можно войти?
— Конечно.
Он переступает порог и останавливается. Не из вежливости. Осматривается. Внимательно. Я замечаю это почти сразу. Большинство людей входят в новое помещение как зрители. Их взгляд цепляется за отдельные предметы: окно, стол, картину на стене. Дима смотрит иначе. Сначала охватывает пространство целиком. Потом разбирает его на детали. Как будто кадр уже существует у него в голове, а теперь он ищет правильную точку съёмки.
Мастерская небольшая. Вытянутая, узкая. С большим северным окном почти во всю стену. Рабочий стол стоит прямо под ним. Вдоль стен тянутся полки с бумагой, красками, коробками карандашей и блокнотами, которые я обещаю себе когда-нибудь разобрать. На стенах приколоты рабочие скетчи. Лисёнок для старого проекта. Несколько вариантов персонажа для набережной. Пара личных рисунков, сделанных без цели и заказа. Просто потому что иногда руки сами тянутся к карандашу.
— Хорошее место, — говорит Дима.
Не «красивое». Не «уютное». Именно хорошее. Я почему-то отмечаю это.
— Спасибо.
— Северный свет.
— Да.
— Художники его любят.
— Потому что он не врёт.
Дима переводит взгляд к окну.
— Хорошая формулировка.
— Мне её когда-то сказали.
— И ты украла.
— Художники постоянно крадут хорошие формулировки.
— Фотографы тоже.
Несколько секунд он продолжает рассматривать окно. Потом спрашивает:
— Не скучно?
— Что именно?
— Такой свет.
Я невольно улыбаюсь.
— Вот это уже моя мысль.
Он вопросительно смотрит на меня.
— Для работы северный свет идеален. Ровный. Спокойный. Почти не меняется.
— А для жизни?
— Для жизни хочется другого.
Я подбираю слова.
— Восточный свет просыпается вместе с тобой. Западный меняется весь день. В них есть движение.
Дима молча слушает.
— А северный?
— Северный существует сам по себе.
— Интересно.
— Подруга-художница однажды сказала, что северный свет помогает работать, а восточный помогает жить.
— Умная подруга.
— Очень.
Он кивает так, словно принимает это к сведению. Потом ставит сумку на пол и достаёт камеру. Настоящую. Тяжёлую. С потёртым ремнём и следами постоянной работы. Не аксессуар. Инструмент. Дима проверяет настройки, смотрит на экран, поднимает камеру к глазам. Щёлк. Первый кадр.
— Работайте как обычно, — говорит он. — На меня внимания не обращайте.
— Это невозможно.
— Первые минут двадцать.
— А потом?
— Потом мозг решит, что я предмет интерьера.
— Самоуверенно.
— Проверено экспериментально.
— На людях?
— На архитекторах.
— Это хуже.
— Значительно.
Он улыбается. И начинает работать.
Через двадцать минут оказывается, что он был прав. Не полностью. Но достаточно. Я действительно перестаю замечать камеру каждую секунду. Работа постепенно затягивает. Передо мной новый скетч для участка Миши. Изгиб реки. Низкий берег. Персонаж, остановившийся у воды.
Я набрасываю композицию карандашом. Потом беру кисть. Первый слой акварели всегда самый нервный. Одна ошибка, и бумага запомнит её навсегда. За окном медленно идёт снег. Белые хлопья проносятся мимо стекла и растворяются в зимнем свете. Иногда слышится щелчок камеры. Иногда нет. Иногда я замечаю Диму боковым зрением. Он может стоять у стены. Может сидеть на полу. Может рассматривать полку с красками так сосредоточенно, словно там спрятана разгадка мировой истории.
Что удивительно, его присутствие совершенно не утомляет. Некоторые люди занимают слишком много пространства, даже когда молчат. Некоторые заставляют помнить о себе каждую секунду. Дима к таким не относится. Он присутствует ровно настолько, насколько нужно. Не больше.
— Можно вопрос?
Я не поднимаю головы.
— Можно.
— Вы всегда начинаете с карандаша?
— Почти всегда.
— Почему?
— Потому что сначала нужно понять, что рисуешь.
— А потом?
— Потом уже чувствовать.
Он некоторое время молчит.
— То есть сначала структура.
— Да.
— Потом цвет.
— Да.
— Почему именно так?
Я откладываю кисть. Задумываюсь.
— Потому что цвет — это эмоция.
— А карандаш?
— Каркас.
— Звучит скучно.
— Каркас всегда звучит скучно.
Я снова беру кисть.
— Но без него дом развалится.
Дима тихо смеётся.
— Красиво сказано.
— Это не красивость. Это правда.
Он делает ещё один кадр. Щёлк.
— А если структура мешает эмоциям?
Теперь я всё-таки смотрю на него.
— Ты про рисование?
— Пока не решил.
Я качаю головой.
— Тогда ответ тот же.
Он ждёт продолжения.
— Если структура мешает, её можно разрушить.
— Но?
— Сначала она должна появиться.
Некоторое время Дима смотрит на меня. Не как фотограф. Как человек.
— Это про рисунки?
— Нет.
— Я так и думал.
— Дима.
— Что?
— Ты очень подозрительно задаёшь вопросы.
— Я фотограф.
— Это не оправдание.
— Объяснение.
Я закатываю глаза.
— Ещё хуже.
Он смеётся. И снова поднимает камеру. Щёлк. К одиннадцати я всё-таки отвлекаюсь от работы. Не потому что устала. Потому что начинаю ловить себя на том, что уже минут десять думаю об одном и том же участке акварели, не делая ни одного мазка. Это верный признак того, что пора сделать перерыв.
— Кофе? — спрашиваю я.
Дима опускает камеру.
— Это приглашение или проверка характера?
— Пока приглашение.
— Тогда с удовольствием.
Через несколько минут мы сидим у окна. Я на своём рабочем стуле. Дима устроился на широком подоконнике так естественно, словно всегда там сидел. За стеклом медленно кружится снег. Город за окном кажется немного размытым, будто кто-то приглушил резкость мира. Несколько минут мы просто пьём кофе. Не потому что нечего сказать. Просто молчание не требует немедленно его заполнять. Это редкое качество.
— Как ты вообще оказался в фотографии? — спрашиваю я.
Дима крутит чашку в ладонях.
— По недоразумению.
— Подозреваю, сейчас будет хорошая история.
— Я тоже надеюсь.
Он улыбается. Потом смотрит в окно.
— Вообще-то я учился на архитектора.
Я моргаю.
— Что?
— Реакция нормальная.
— Нет, серьёзно?
— Абсолютно.
— Сколько?
— Три курса.
Я смотрю на него внимательнее. Внезапно некоторые вещи становятся понятнее. То, как он говорит о пространстве. То, как двигается по помещению. То, как замечает детали.
— И что случилось?
— Однажды понял, что люблю здания не так, как должны любить архитекторы.
— В каком смысле?
— Мне было интереснее наблюдать за людьми внутри них, чем проектировать сами здания.
Я улыбаюсь.
— Очень фотографический диагноз.
— Согласен.
Он делает глоток кофе.
— Архитекторы создают пространство. А мне всегда хотелось смотреть, что пространство делает с людьми.
Несколько секунд я обдумываю эту фразу. Она мне нравится.
— И ты просто ушёл?
— Не совсем.
— Скандал?
— Почти.
Он усмехается.
— Отец неделю разговаривал со мной исключительно вздохами.
— Тяжёлый случай.
— Очень.
— А мама?
— Мама сказала: «Наконец-то».
— Почему?
— Потому что считала меня странным с детства.
— И ошибалась?
— Нет.
— Честно.
— Я вообще сегодня стараюсь держаться правды.
Я смеюсь. Дима тоже. На секунду становится удивительно легко. Как будто мы знакомы чуть дольше, чем несколько недель.
— Теперь понятно, почему ты так быстро разобрался в проекте.
— В каком смысле?
— Ты смотришь не только на картинки.
— Это профессиональная деформация.
— И поэтому Павел тебя взял.
— Отчасти.
Он пожимает плечами.
— Ему нужен был человек, который понимает, как архитекторы думают.
— Получается, понимаешь?
— Иногда.
Пауза.
— Он хороший архитектор.
Я невольно закатываю глаза.
— Ты уже говорил.
— Потому что это правда.
— Или потому что пытаешься что-то донести.
Дима поднимает взгляд. В этот раз он не улыбается. Просто внимательно смотрит на меня поверх чашки. Слишком внимательно. Я сразу понимаю, о ком именно сейчас идёт речь. Не о проекте. Не об архитектуре. О Павле.
— Катя.
— Что?
— Я не собираюсь никого сватать.
— Очень обнадёживающее начало.
— Я серьёзно.
— Верю.
Он несколько секунд молчит. Будто решает, стоит ли продолжать. Потом всё-таки продолжает.
— Просто иногда со стороны видно вещи, которые трудно заметить изнутри.
Я отвожу взгляд к окну. Снег стал гуще. Мир за стеклом почти растворился в белизне.
— Например?
— Например, что люди меняются.
Вот теперь становится совсем тихо. Даже слишком. Я медленно ставлю чашку на стол.
— Это ты сейчас о ком?
— Ты прекрасно понимаешь.
— Дима.
— Что?
— Осторожнее.
Он кивает. Сразу. Без спора.
— Хорошо.
Несколько секунд проходят в молчании. Потом он всё-таки говорит:
— Я видел много разных людей.
— Очень расплывчато.
— Работа такая.
— Справедливо.
Он чуть улыбается. Но глаза остаются серьёзными.
— Некоторые причиняют боль другим людям и живут дальше так, будто ничего не произошло.
Я молчу.
— А некоторые носят это с собой годами.
За окном проезжает автобус. На стекле на мгновение вспыхивает отражённый свет.
— И?
— И это заметно.
Я смотрю на него.
— Ты считаешь, что он из второй категории.
— Считаю.
— Почему?
Дима ненадолго задумывается. Не подбирает красивые слова. Именно думает.
— Потому что люди, которым всё равно, не становятся тише.
Я хмурюсь.
— Что?
— Они не начинают слушать больше, чем говорят. Не смотрят на последствия своих решений. Не задаются вопросом, кому было больно.
Он слегка пожимает плечами.
— А Павел задаётся.
Я чувствую, как внутри поднимается знакомое сопротивление. Почти автоматическое. Будто кто-то коснулся старого шрама.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю.
Он честно качает головой.
— Я могу ошибаться. Это просто впечатление.
Он делает короткую паузу.
— Но за последний месяц я видел его чаще, чем хотел бы.
— Тяжёлая судьба.
— Ужасная.
Наконец он улыбается. И напряжение немного отпускает.
— Марина знает, что ты ведёшь такие разговоры?
— Нет.
— Почему меня это не удивляет?
— Потому что Марина бы меня убила.
— Абсолютно заслуженно.
— Согласен.
Мы оба смеёмся. Но где-то под этим разговором продолжает жить другое. Невысказанное. То, о чём никто не говорит прямо. И именно поэтому оно звучит громче всего. К полудню Дима начинает собираться. Не сразу. Сначала делает ещё несколько кадров. Фотографирует стол. Кисти в банке. Стопку испорченных листов возле мусорной корзины. Потом долго рассматривает один из скетчей для набережной. Тот самый, над которым я работала утром.