Дерзкий. #плохая_девочка

Глава 1

Хорошие девочки должны спать в час ночи. Они уже смотрят десятый сон и дают уставшему организму отдохнуть, потому что завтра будет снова день, снова обязанности, снова работа и…

— Лёля, — хрипловатым голосом тянет эта наглая рожа, что сидит сейчас развалившись в кресле.

Он прикрывает глаза всего на мгновение и слишком наигранно откидывает голову на подголовник, будто пробуя на вкус моё имя. Ноги широко расставлены, на голове короткий ёжик волос. Тело спортивное, даже очень, но он и не качек.

Вся комната пропитана его запахом и чем-то ещё опасным. От таких парней, хорошие девочки должны держаться подальше. От них всегда одни проблемы. Но я не могу уйти. Не имею ни малейшего права!

— Мышка, которая пришла в пасть льва для того, чтобы спасти… кого, малышка? — спрашивает он, растягивая каждое слово с такой ленцой, что будто ему всё равно.

Но от его голоса у меня по спине пробегает мороз, который поднимается к волосам на затылке и покалывает кожу головы, неприятно царапая все нервные окончания.

Я слишком хорошо знаю таких парней. Это не та масса, которая любит казаться крутой, но только начинает касаться чего-то серьёзного, как они превращаются в сыночек-корзиночек и сразу же прячутся за юбки. А потом удивляются, почему в нашем мире у девушек яйца больше.

Это та порода от которых ты получаешь самое большое удовольствие в жизни, и талантливо, даже филигранно, разбитое сердце. Которое потом не соберёшь никогда.

Но сейчас не об этом. Я же воспитанная. Я всегда старалась держаться на расстоянии от всего этого дерьма. Но это я, а у меня есть ещё братик, чтоб ему пусто было!

— Я пришла сюда за братом, — отвечаю спокойно, будто снова попала на практику в психиатрическую клинику и общаюсь с буйным пациентом.

Главное же что? Правильно! Не провоцировать.

— Да? — он вскидывает бровь и снова осматривает меня слишком придирчиво.

Да, выгляжу я простенько для этого места. Но лучше уж так, чем светить своими прелестями.

Худи оверсайз, под которой спрятан спортивный топ, джинсы трубы, волосы собраны в небрежный пучок, чтобы не мешали, и никакого макияжа.

— И кто же твой братик? — спрашивает он издевательски, хотя прекрасно знает кто. — А знаешь, я придумал. Давай я сегодня побуду твоим братиком. И ты меня спасешь.

От его расслабленности не осталось и следа. Он быстро, но так грациозно встаёт с низкого кресла, что я невольно сглатываю от усиливающегося напряжения.

Колючий взгляд слишком светлых, голубых глаз, проходится по мне снова, задержавшись на губах, которые так позорно пересохли в моменте.

Майка натянулась на его напряжённом теле, а в свете красных приглушённых ламп этой комнаты он напоминает мне настоящего демона.

Костяшки сбиты, на губе запёкшаяся кровь, а на предплечье виден приличный такой синяк, но он будто не чувствует этого всего.

Он делает всего один шаг. Не больше. А мне хочется отступить на три. Но я не отступаю. Потому что хорошие девочки, может, и спят в час ночи, но плохие вещи с ними случаются именно тогда, когда они начинают пятиться.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спрашиваю ровно совершенно не то, что должна.

Голос не подводит, и это радует. Хоть что-то во мне сегодня работает по инструкции.

— А мне понравилось, — он наклоняет голову набок, разглядывая меня, как медсестра разглядывает вену перед проколом. — Лёля. Ласково так. Прямо малышка.

— Меня зовут Алёна.

— Мне не Алёна нужна была, — он усмехается разбитой губой, и в этой усмешке нет ни капли веселья. — Твой Митька, когда ему рёбра считали, орал не «мама». Он орал: «Лёлю не трогайте».

И вот тут у меня внутри что-то обрывается. Тихо, без звука. Как нитка на шве.

Потому что до этой секунды я ещё держалась за версию, что мой девятнадцатилетний идиот просто влез в долги. Что сейчас я заплачу, отвешу ему подзатыльник, привезу домой, и мама даже не узнает.

Но фраза «когда ему рёбра считали» заставляет меня замереть.

— Где он? — я слышу свой голос со стороны, и он мне не нравится.

— Заинтересовалась, — довольно тянет этот. — А то стояла тут, как отличница у доски. Даже скучно стало.

— Где мой брат?

— Идём.

Он разворачивается и идёт к двери — вот так просто, будто мы договорились, будто я уже согласилась на что-то, о чём мне ещё не сказали. И я иду за ним.

Умница, Алёна. Пятёрка по глупости. Автоматом.

Коридор узкий, бетонный, с гудящей за стеной толпой. Гул живой, плотный. Так гудит только большая масса людей, которая пришла посмотреть, как кому-то будет больно. Пахнет потом, железом и дешёвым антисептиком, и от этого запаха у меня в голове щёлкает переключатель: приёмник, ночная смена, каталка.

Так проще. Пусть будет смена. Пусть будет работа.

— Осторожно, тут ступенька, — не оборачиваясь, бросает он.

— Спасибо, я вижу, — отвечаю на автомате.

— Ты много чего сейчас увидишь, мышка. Держись за мою руку, если что, — дерзко хмыкает он и протягивает в мою сторону руку.

А я даже не сразу соображаю, что сравнение у меня пришло такое, что в пору захохотать. Да только не смешно. Но это я узнаю позже. А пока…

— Обойдусь.

— Как знаешь, — и теперь я замечаю оскал на его губах, как только он толкает дверь и чуть поворачивает в голову в мою сторону.

И вся моя ночная смена, весь мой профессиональный тон, вся моя выдержка — всё это сыпется на пол одним движением.

Митя сидит на полу у стены. Мой Митя. С которым мы делили одну комнату двенадцать лет. Который в семь лет клялся, что женится на мне, потому что «другие девочки дуры». Который вчера писал мне «Лёль всё норм не парься».

Ну что! Зашибись у него «всё норм». Левый глаз заплыл так, что не открывается. Губа рассечена. Футболка на груди тёмная, и я очень надеюсь, что это не то, чем кажется. Он держится за бок — правой рукой, локоть прижат, дышит мелко, поверхностно, короткими глотками.

Так дышат, когда рёбра повреждены.

— Лёль, — сипит он и пытается улыбнуться. — Ты чё… ты чё тут…

— Молчи.

Я уже на коленях рядом. Уже держу его лицо в ладонях, поворачиваю к свету, и руки у меня — я вижу это со стороны, как чужие — совершенно спокойные.

Спасибо, кафедра. Спасибо, три ночных смены в неделю. Внутри меня орёт двадцатидвухлетняя девчонка, а руки работают сами по себе, засовывая эту истеричку подальше.

— Смотри на меня. За пальцем следи. Тошнит? — быстро произношу каждое слово.

— Не-а…

— Голова кружится?

— Лёль, я норм… — пытается сопротивляться Митька, но я вижу его норм. И знаю чем он заканчивается.

— Я спросила: кружится?

— Немного, — сдаётся он.

— Дыши. Только не глубоко, не надо. Вот так, спокойно, — быстро отдаю четкие команды.

Задираю футболку. Слева, по восьмому-девятому ребрам уже растекается гематома. Пальпирую ребро, он шипит и дёргается, но характерного похрустывания нет, что уже хорошо. Живот мягкий. Очень хорошо.

— Пить давали?

— Нет.

— И не давайте, — говорю в пустоту, потому что не готова сейчас обернуться и посмотреть в глаза этому животному. — Если внутреннее кровотечение — оперировать на полный желудок нельзя.

Но за спиной — тишина. Ни ржача, ни шуточек, ничего, что я уже мысленно жду. Оборачиваюсь и натыкаюсь на его внимательный взгляд.

Он стоит в дверях, прислонившись плечом к откосу, руки в карманах, и смотрит на меня так, как никто и никогда на меня не смотрел.

Без наглости. Без насмешки. Но с таким интересом, с каким смотрят на инструмент, который случайно оказался ровно тем, что нужно.

И вот от этого взгляда мне становится по-настоящему страшно. Куда страшнее, чем от всего предыдущего. Неприятные ощущения снова прошивают сознание, но уже поздно сдавать назад.

— Ему нужна больница, — говорю я. — Сейчас. Ушиб рёбер, возможно, сотрясение.

— Не нужна, — лениво отвечает он.

— Ты врач?

— Нет, — он отталкивается от откоса. — Я тот, кто решает, поедет он куда-нибудь или нет.

— Он поедет со мной.

— Полтора.

— Что? — не понимаю я его слова.

— Полтора миллиона, Лёля, — говорит он спокойно, без нажима, и от этого спокойствия у меня холодеют пальцы. — Твой братик держал кассу на ставках. Один вечер. Один. И решил, что если поставит чужое на себя — станет большим мальчиком.

— Врёшь, — шепчу я и снова убеждаюсь, что моё предчувствие не подвело.

— Мить, — не отводя от меня глаз, зовёт он. — Я вру?

Тишина. Очень длинная тишина, в которой я слышу, как за стеной толпа взрывается ором — там кто-то кого-то избивает, и людям хорошо.

— Митя. — Я не оборачиваюсь, потому что таких хищников нельзя выпускать из поля зрения, но у голосе проскальзывает мольба: — Скажи, что он врёт.

— Лёль…

Одно слово и вся моя жизнь, аккуратная, расписанная по часам, с ординатурой в планах и маминым «главное — не лезь, куда не просят», складывается пополам и рвётся по сгибу.

Я закрываю глаза. Делаю вдох. Считаю до трёх. Открываю.

— Хорошо, — говорю я и поднимаюсь.

— Хорошо? — он вскидывает бровь и смеётся. — Ты сейчас скажешь, что у тебя нет полутора миллионов. — и это не вопрос.

— Ты сам знаешь, что нет.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не спрашиваю, — он подходит, и теперь между нами всего полшага, и я чувствую его жар, адреналин, кровь. И мне надо смотреть ему в лицо снизу вверх, а это, чёрт возьми, страшно неудобная позиция для разговоров о жизни моего брата: — но мне нравится, как ты держишь спину, когда врёшь.

— Я не вру.

— Врёшь, — довольно тянет Дерзкий будто получает удовольствие от всей этой ситуации. — Ты трясёшься.

— Я не трясусь.

Он медленно поднимает руку и обхватывает мою кисть двумя пальцами. За запястье. Прямо там, где радиальная артерия, где я сто раз в день считаю чужой пульс.

И я понимаю, что мой заходится под его пальцами так, что стыдно.

— Сто двадцать, — говорит он тихо. — Или больше. Ты же считать умеешь, доктор.

Я выдираю руку. Он отпускает — сам, легко, как будто ему и не нужно было держать.

— Это адреналин, — цежу я. — Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция на угрозу.

— Ага, — соглашается он. — Хорошие обозначение. Я — угроза. Запомни.

— Уже запомнила, — огрызаюсь на автомате.

И тут он улыбается. По-настоящему. И на разбитой губе снова выступает кровь, и в красном свете это выглядит так, что у меня в голове окончательно перегорает пробка приличия.

— Ты мне нравишься, Лёля.

— А мне плевать, — с меня вырывается раньше, чем я прикусываю себе щеку изнутри.

— Я знаю. И это самое интересное.

Он отходит, берёт со стола бутылку воды, отпивает, вытирает тыльной стороной кисти губу, а я снова отмечаю сбитые костяшки, свежая ссадина под большим пальцем, а он оглядывает меня с ног до головы. Уже иначе. Будто прикидывая что-то в голове.

— Ставка, — говорит он. — Полтора ляма. Пацан не отработает — он у нас теперь бегает медленно.

— Не смешно, — вздрагиваю от его слов.

— Не смешно, — соглашается он. — Так что отработаешь ты.

— Я — что?

Мой голос звучит совершенно не так, как я себя чувствую. А чувствую я себя… да не чувствую. У меня паническая атака начинается. Дыхание становится затруднённым, от чего мозг начинает улавливать ложные сигналы, что я задыхаюсь. Желудок стягивает в тугой ком. Ещё несколько спазмов и меня стошнит. Благо я ничего так толком и не поела.

Но это внутри. Внешне я продолжаю стоять между младшим братом и тем, который рассматривает меня, как новую зверушку в своём питомнике.

— У меня каждую пятницу и субботу — восемь боёв. Иногда двенадцать. Разбитые брови, вывихи, сломанные пальцы, отключки. Знаешь, что мы с этим делаем?

— Ничего. Судя по нему, — и машинально указываю в сторону Митьки.

— Мы едем в травму, где сидит хмырь, которому надо платить и который потом стучит куда следует. — Он ставит бутылку. — А теперь у меня будет свой доктор.

— Я не доктор, — говорю я и слышу, какая это жалкая фраза. — Я на шестом курсе.

— Ты сейчас за две минуты сделала больше, чем этот хмырь за год.

— Это называется первичный осмотр, а не «сделала».

— Мне без разницы, как это называется. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Пятница и суббота теперь будут мои. Полгода. И братик твой чист, и никто никогда не узнает, что он вообще тут был. Ни мать, ни бабка, ни мусора.

Бабка. Он и про бабушку знает. Я стою в подвале, в котором пахнет чужой кровью, и очень отчётливо понимаю: обо мне уже собрали информацию.

— Ты давно за нами следишь? — тихо спрашиваю я.

— С того вечера, как подвозил твоего братика домой, — отвечает он без паузы, чуть склоняя голову набок, заглядывая мне в глаза уже под другим углом: — Ты, кстати, спишь мало. Свет в кухне до двух горит.

Меня прошибает так, что я едва удерживаю лицо.

— Ты больной.

— Я аккуратный, — поправляет он. — Больной — это мой брат. С ним ты бы сейчас разговаривала иначе. Точнее, вообще не разговаривала бы.

— И что мне, спасибо сказать?

— Было бы приятно.

— Обойдёшься.

— Ладно, — легко соглашается он. — Тогда просто скажи «да».

Митя за моей спиной сипит:

— Лёль, не надо. Я сам…

— Заткнись, — шиплю я обречённо. — Пожалуйста.

Оборачиваюсь и смотрю на него — на своего дурака, на своего мальчика с заплывшим глазом — и понимаю, что уже всё решила. Ещё в тот момент, когда увидела его на этом полу.

Просто теперь придётся произнести это вслух.

Я возвращаю взгляд на него и только сейчас осознаю, что мне конец.

— Условия мои, — говорю ровно. — Первое: он едет в больницу. Сегодня. Со мной. Рёбра надо снять, и если там гемоторакс, ты будешь искать себе не доктора, а адвоката.

Он молчит секунду, но кивает.

— Второе: я лечу. Я не смотрю, не слушаю, не помню лиц. И я не пишу ничего, что можно предъявить.

— Разумно.

— Третье. — Я делаю вдох. — Ты меня не касаешься. Я здесь только доктор.

Вот тут он замирает. А потом делает шаг. Тот самый, которого я ждала весь этот разговор.

Медленно наклоняется — так близко, что я чувствую его дыхание у виска, его странный, слишком подавляющий запах, и не двигаюсь, потому что если сейчас отшатнусь, то проиграла.

— Лёля, — почти шёпотом. — Я тебя и так не касаюсь.

— Отойди.

— Ты дрожишь.

— Ты меня пугаешь.

— Нет. — Он выпрямляется, и в светлых глазах у него плещется нездоровый азарт. Чистый, злой, мальчишеский. — Пугал бы тебя я — ты бы уже плакала. Ты дрожишь по другой причине, малышка. И тебе это очень не нравится.

— Как. Тебя. Зовут? — выговариваю я по слогам, потому что мне надо хоть за что-то держаться.

— Ден.

— А там? — я киваю на дверь, за которой ревёт зал, где кто-то только что выкрикивал одно и то же слово, пока я щупала рёбра брата.

— А там — Дерзкий.

Ну конечно. А как ещё.

— Пятница, — говорит он, отступая и открывая передо мной дверь. — В девять. За тобой приедут.

— Я сама.

— За тобой приедут, — повторяет он тем же ленивым тоном, каким тянул моё имя в начале. — И, Лёля…

Я оборачиваюсь. И только сейчас понимаю, что зря.

Потому что он смотрит на меня так, будто уже прочитал всё, что я собираюсь скрывать от него следующие полгода.

— К третьему условию мы ещё вернёмся, — говорит Дерзкий. — Обещаю.

_____________________

Дорогие мои читатели, добро пожаловать в мою новую историю, которая пишется в рамках литмоба "#Хэштегнутые".

Дерзкие, опасные, отбитые и совершенно плохие парни, которые никого не оставят равнодушными!

Присоединяйтесь к этим наивняшкам) Будем их воспитывать... ну или он и нас! Как получится.

А вот и на ДЕРЗКИЙ!!!

Глава 2

***

Она уходит с братом под руку — маленькая, злая, с прямой спиной, — и я стою в этом сраном коридоре, как школьник, и смотрю ей вслед.

Двенадцать лет тут ошиваюсь. Видел, как ломаются мужики вдвое старше и втрое здоровее. Как плачут, как торгуются, как сдают своих быстрее, чем я успеваю задать второй вопрос.

А эта встала на колени в чужую кровь и спросила, давали ли ему пить.

— Ты чё, дебил? — Олег отклеивается от стены. Он всё это время стоял там, в темноте, курил и слушал. Красавчик, чтоб его. — Ты нам медсестру нанял?

— Врача.

— Ты нанял бабу, которая знает, где мы, кто мы, и как выглядят наши пацаны без масок.

— Она не сдаст.

— Откуда, — очень спокойно спрашивает мой брат, — ты, Ден, это знаешь?

Я вытираю губу. Кровит, зараза.

— Она за брата пришла. Одна. В час ночи. В такое место.

— И?

— Такие не сдают, Олег. Такие ложатся сверху и терпят.

Он затягивается. Смотрит на меня долго, и я знаю этот взгляд — так на меня смотрят с четырнадцати лет. Отец так смотрит. Мол, младший, дурной, лезет в костёр за красивым.

— Батя узнает — снимет шкуру с обоих.

— Не узнает.

— Ден.

— Что?

— Ты на неё так смотрел, — говорит Олег, — что я даже за тебя испугался.

И уходит. А я остаюсь. И думаю о том, что она сказала «ты меня не касаешься» голосом отличницы, а пульс у неё под моими пальцами был — сто двадцать.

Наивная, злая девочка Лёля с вдёрнутым носик и глазами оленёнка.

У меня будет полгода и двадцать шесть пятниц.

Я тебя научу быть плохой девочкой. Я в этом мастер.

_________________

Нуууу... мы ещё посмотрим, кто и в чём мастер!

А пока... ЖМЁМ СЮДА и идём читать истории, которые уже стартовали в рамках этого литмоба!!!

Однажды в их жизни появится самый настоящий ред флаг. И тогда встанет выбор: оттолкнуть его или податься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.