Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь

Глава 5

***

– Царё-ё-ёв, – тянет Кирсан, стоя чуть впереди двоих своих братков. Вот вроде пора бы повзрослеть, а мы всё туда же. – Я же тебя предупреждал: не трогай Машу. Моя она!

И Валера нагло сплёвывает под ноги.

Да что же это за японский городовой? Чего эти бабы портят весь Новый год? И этот туда же!

– Кирсан, ты сюда приехал только за этим? – вскидываю бровь и медленно спускаюсь по ступенькам.

Вроде же их должно было быть четверо. Или мне привиделось из‑за метели? Да мать их! Сколько бы ни было! Вот только мозг уже активно просчитывает то, что может случиться с отбитой Танюшей, которая смотрела на меня как на сказочника, когда я быстро объяснял порядок действий. Что нужно делать, чтобы не попасть в лапы Кирсана.

Он вроде и стал старше, но паскудой остался ещё той! И женат уже был. И жены его сбегали с голым задом, потому что… убить его мало, но это статья!

– Если ты решил поискать пропажу здесь, то ошибся адресом, – стараюсь говорить ровно. – Да и нечего было двести километров рулить, чтобы уточнить это!

– Конечно, нет её здесь! – скалится Кирсан и смахивает снег с плеч, который будто взбесился и ещё сильнее начал сыпать. – Я своих баб контролирую. И она уже сидит смирной сукой в моей тачке. А ведь поехала за тобой!

Во рту скапливается желчь от слов Кирсана. Мы с Валеркой со школы были по разные стороны баррикад. Он — пробивной и слишком хитро… задый парниша из неблагополучной семьи — старался выгрызть себе место под солнцем, не особо обращая внимания на то, каким способом у него это получалось.

А я… Точнее, мы с Володькой с самого детства на отцовской пилораме. Сначала помогали сами, как могли. А потом, когда стали старше, отучились — уже сами развили всё до полномасштабного производства.

Но это не убрало тот факт из нашей жизни, что каждый хочет лёгких деньжат срубить. Нас не трогают только потому, что разговор у нас с братом всегда короткий. Сломанные рёбра, носы — и братки радуются, если уходят от нас с целыми конечностями, а не упакованными в морозильные контейнеры.

И Кирсан честно несколько раз старался прижать нас. Даже поджоги делал, пакостил, как гнида. Пока я не сломал ему ногу, переехав её своей тачкой. Жалею ли? Нет!

Вот после этого эта гнида и решил действовать подло. По‑бабски!

– Нехорошо девочек обижать, Кирсан, – вздыхаю и вскидываю ружьё.

– Ты слишком правильный, Царёв, – скалится Кирсан. – Из‑за этого ты до сих пор с рогами и ходишь. А я сук воспитываю. Бабам нужна жёсткая рука, чтобы держать этих шкур в ежовых рукавицах!

Интересный совет! Даже можно было бы его применить на деле, вот только та мелочь, что сейчас в доме сидит, не выдержит наших суровых реалий. И наказаний — так точно!

– Валер, скажи, тебе что, так хочется мне по морде дать, что ты решил испортить себе праздник и припереться сюда? Можно было бы просто прийти ко мне на работу — и всё было бы по‑прежнему, – продолжаю говорить, но мысль о том, что что‑то упускаю, всё сильнее зудит в затылке. – Ты бы, как гнида, снова что‑то поджёг, а я бы поймал тебя — и другу ногу сломал бы. И честно дал бы себе вмазать. Ну чтобы тебе не обидно было.

Скалюсь, замечая, как Кирсан покрывается красными пятнами от злости! Но не двигается. Всегда был ссыклом!

– Ты думаешь, что тебя здесь кто‑то сегодня спасёт, Царёк? – со злостью спрашивает Валерчик. – Ты здесь один. И мне насрать на все твои громкие угрозы. А Машка… Она правильно всё сделала. Сука пошла за тобой, думая, что ты спасёшь, а помогла мне поймать тебя, падла!

– Слишком дохера громких слов, – хмыкаю и вскидываю ружьё.

А в следующий миг мне в висок прилетает прикладом. Боль такая, что я теряюсь на секунду — и той крысе, что напала сзади, этого достаточно, чтобы выхватить ружьё и отбросить его в сторону.

Меня ведёт, но с ног не падаю. А вот удар по рёбрам приходится ещё неожиданнее!

Отскакиваю к тачке Танюши Снегурки и сквозь туман в глазах вижу, как эти крысы достают стволы и ножи.

– Ну что, Царёв, где смелость твоя подевалась? – голос Кирсана звучит довольно близко. – Давай, я жду. Что ты там грозился мне сломать? Ногу? А давай мы начнём с твоей, – добавляет он, и я замечаю, как он кивает двоим, что всё это время стояли возле него, в мою сторону.

Сука. Драться долго могу. И уложить тоже многих могу. Зря что ли мы с Володькой на брёвнах тренировались. А вот сломанные конечности — это будет кабзда!

– А сам так и ссышь выйти со мной один на один, – хмыкаю, пытаясь проморгаться, чтобы уловить движения.

– Ну что ты, – лыбится, как шакал. – Я подожду, когда ты башку свою поднять не сможешь. На коленях будешь умолять твою хату не трогать. А потом уже и выйду с тобой. Один на один, – начинает ржать Кирсан.

Мозг уже начинает просчитывать, что я могу сделать в той или иной ситуации и как уберечь ту, что стала незваной, наглой, пьяной гостьей в моём доме, как с крыльца раздаётся громкий окрик:

– Эй, мужики! Вы в лапту играть умеете?

Вот всё же хорошо в такие моменты получить по башке. Пока кровь вытекает из головы, она не так сильно давит на другие органы и замедляет реакцию.

Кирсан сначала округляет свои глаза, а потом, повторяя действия своих шестёрок, оборачивается на зов Снегурки.

В её руках бита для лапты, что ещё когда‑то батя нам делал с Володькой. Мы в неё часто любили играть. Особенно когда съезжались все родственники вместе. Рядом стоит корзинка с картошкой, что должна быть в подполе — как и эта дура!

Но сама Танюша явно против, и, судя по тому, что она быстро становится в стойку, делает замах и, оттопырив тощий зад, громко добавляет:

– Принимаем!

– Е‑бать! – только и успеваю процедить я, как первая же подача прилетает тому, что врезал мне по виску прикладом, прямо в морду.

– Это, бл*ть, что такое?! – орёт Кирсан, а на всю округу к завыванию ветра добавляется отчётливый хруст сломанной кости — и ошмётки картошки разлетаются в разные стороны.

– Убью! – воет мудила, а я уже добегаю к ружью.

Оборачиваюсь и застываю от вида, как ещё одна картоха догоняет Кирсана в затылок. Он заваливается мордой в снег. Мат разносится на всю округу, и я замечаю, как он достаёт ствол и быстро передёргивает затвор.

Выстрел гремит эхом — и даже зверьё затихает в округе. Возле Кирсана вздымается облако снега, а я снова корю себя за то, что не смогу в него выстрелить, а только рядом.

Валерчик замирает и смотрит в мою сторону бледный, как тот самый снег.

– Поднялся и съеб*лся отсюда. У тебя минута! – говорю чётко и сначала слышу, а потом замечаю выскочившие снегоходы из тропы, по которой ходит зверьё или можно срезать, когда летом идёшь к избе.

В башке шумит — то ли от адреналина, то ли от того, что я всё же убеждаю себя, что в людей стрелять нельзя! О том, что одно мелкотравчатое создание стоит сейчас на крыльце моего дома с битой в руках, стараюсь не думать.

По глазам Кирсана вижу, что только что подписал договор о военных действиях — и это просто трындец как паршиво! Не до разборок сейчас мне!

Кирсан садится на один из снегоходов, а тот, что с разбитой рожей, продолжает выть, запрокидывает голову и садится на второй.

Они отъезжают, а я оборачиваюсь — и первое, что замечаю, как в меня летит подача. Увернулся только благодаря реакции — и картошка чётко прилетела в лобовое стекло тачки Танюши.

– Моя машинка! – застонала эта…

– Ты, бл*дь, амазонка с картошкой! В дом пошла! – гаркаю на взмыленную Татьяну и слежу за каждым её движением, понимая, что эта мелочь, у которой ни сиси, ни писи, и жопа с кулачок, картошкой и битой может нос сломать, не задумываясь.

Вот только Танюша с места не двигается, а смотрит куда‑то мне за спину, где я снова подмечаю силуэт Серого. И не испугался же выстрела моего!

Нужно дать пожрать волку.

– Ты оглохла? — спрашиваю у Тани, переводя на неё взгляд. — В дом пошла, а потом вытащила из‑под пола кусок мяса и притащила сюда!

– Я сейчас из тебя мясо сделаю, скотина таёжная, — шипит мелкой зверушкой эта и успевает только склониться к корзине, как я уже взбегаю по ступенькам и дёргаю её вверх.

Но я совсем не ожидаю того, что мне битой прилетит по яйцам!

– Ах ты… — задыхаюсь от боли и рефлекторно отпускаю её руку.

Вот по своему достоинству я точно не планировал получать первого января!

– Это тебе за мою машинку!

Глава 6

***

Смотрю на это чудо природы, а в мыслях одно‑единственное сравнение: выкидыш КАМАЗа, мать твою! Да ещё и травмоопасный!

Хотя так принято называть «акушки», которые гоняют по улицам наших посёлков и городка — в особенности летом. Хотя зимой тоже есть те, кто умудряется проехаться на этом прекрасном произведении отечественного автопрома. А если где застрянешь, главное — поймать прохожего, с которым за крылья приподнимешь эту красоту и поставишь в колею.

Но «акушки» страшненькие, а вот эта… снегурка — довольно хорошенькая. Даже очень! Главное, чтобы рот не открывала, да просто глазками хлопала.

Мама, прости, и, надеюсь, ты никогда не узнаешь, как твой сын мысленно называет белокурое недоразумение, которое не понимает, что я могу её раздавить одной рукой! Сейчас только подышу немного, чтобы унять колокольный звон в ушах, и вот точно займусь… раздавлением!

Но, судя по тому, что льётся из этого прекрасного ротика, который я с каждой секундой всё сильнее хочу заткнуть своей «пукалкой», у этой прелестницы явно с повышением градуса отшибло инстинкт самосохранения! Хотя и «друг мой сердешный» сейчас явно в шоке от происходящего! От такого несуразного создания ещё не отгребал никогда! Но, может, это всё адреналин?

Я, когда подхватил эту задиру на руки — точнее, под руку — и потащил на улицу с чётким пониманием, что выброшу её в снег, пусть протрезвеет, явно где‑то просчитался!

Чем ниже по ступенькам спускался, тем чётче понимал, что хочу наказать эту мелочь! И в этом контексте слово «наказать» принимало возрастную пометку «двадцать один плюс»! Я даже позы увидел, в каких это буду делать и на каких поверхностях!

Но стоило мне открыть дверь и выйти на крыльцо, как возле него уже сидел Серый. Волчара явно понял меня, когда мы виделись на пути домой, и пришёл за провизией. Но это знаю я, а вот Снегурка, оказывается, довольно ловкая — и через мгновение уже висела на мне, как мартышка. И мне бы сказать спасибо волчаре, да только Кирсан, сука, всю малину перегадил!

В башке что‑то свернуло не туда ещё в момент, когда я, вместо того чтобы сразу идти и пристрелить Кирсана и его братков, потащил эту Снегурку в дом и сказал спрятаться! Вот, ей‑богу, не планировал я никаких баб себе на Новый год! Да и не люблю я тощих!

Женщина должна быть сочной, круглой во всех нужных местах, мягкой. Чтобы руки трогали и утопали в молочной коже и женском сладком аромате!

А эта… тощее недоразумение! Ни жопы, ни сисек… Хотя, судя по тому, что я наблюдал, когда она шумно пыхтела, глядя в документы, подтверждающие, что дом мой, сиськи там точно есть! Но в мою руку нужно две сразу всунуть, чтобы ощутить их!

А вот удар у этого недоразумения поставлен хорошо! Расшибить стекло с одной подачи — нужно уметь!

— Что ты смотришь на меня, гиббон траншейный? — выкрикивает вообще непонятные слова эта пигалица и размахивает руками, в которых продолжает сжимать биту. — Тебе ружьё для чего? Только в жопу девочкам тыкать?

— Гиббоны здесь не водятся, недоразумение, — рычу сквозь зубы и чувствую, как боль медленно отступает.

— У тебя сейчас заведутся! Гарантирую! — шипит Танюша и снова замахивается битой.

Проверять, что она хочет сделать дальше, не позволяет мой собственный инстинкт самосохранения рода Царёвых, так что мне приходится снова совершать быстрые, точные движения.

— Уймись, дура! — дёргаю её на себя и только сейчас понимаю, что она дрожит. — У тебя совсем не откладывается в башке, что девочка с мальчиком воевать не должна. Не по весовой категории!

Танюша вздёргивает свой мелкий нос, а я подвисаю. В глазах — буря, щёки красные, и непонятно — от стресса или от мороза. В волосах столько снега, что, как только в дом войдём, превратится эта дикая снегурка в мокрого барсука!

Но вот взгляд! Смотрит на меня так, будто я самый главный злодей этого дня!

— Это ты дурак, Царёв! — наконец открывается её ротик. А я‑то думал, губы смёрзлись. Наивный! — Я тебя спасала, между прочим! А ты…

— Зубы не болят? — спрашиваю совершенно не то, что хочу.

А вот на Танюшу мой вопрос действует отрезвляюще. Округляет свои глазки, смотрит на меня уже не как богатырская полужена. До полноценной не хватает килограмм пятьдесят.

— Что? Зубы тебе мои нужны? — выдыхает с шипением.

И, ловко вывернув руку, поднимает её и тычет пальчиком в рану на голове, заставляя меня снова материться!

— Ой, больно, что ли? А я думала помочь ещё раз, чтобы весь мозг не вытек!

Сжимаю зубы и понимаю, что болеть они начинают у меня. У этой крошки‑матрёшки явно всё в порядке.

Снова хватаю её поперёк и теперь уже тащу в дом!

— Пусти, зараза такая! — вопит Танюша. — Я тебя сейчас бить буду!

Встряхиваю её снова, и от неожиданности Танюша роняет биту — как раз на пороге. Писк, вой, какой‑то странный набор букв. Нужно хоть запомнить, а то вдруг она меня здесь прокляла, а я и знать не знаю. Поинтересуюсь у бабулек знакомых.

Подношу её к столу и сажаю на него, и совсем невоспитанно вклиниваюсь между тоненьких ножек!

Танюша замирает, но по глазам вижу — это секундная передышка.

— Сейчас благодарить меня будешь, бешеная, — говорю строго и так же стараюсь смотреть на это недоразумение.

— Это я тебя благодарить должна?! — писк срывается из сочных, дрожащих губ. И чего это меня потянуло в эту степь?

— А‑то! Это тебя чуть не пристрелили, дурёха! Если бы я не добежал до ружья…

— Вот именно! — её пальчик снова утыкает мне в лоб, где уже гудит от нахлынувшей боли.

— Да мать твою!

— Маму мою нечего трогать! Тебе не понравятся последствия! — огрызается Танюша, а я снова подвисаю. — Да и если бы у тебя мозги работали как нужно, ты бы не разговоры разговаривать начал с этими бандюками, а аккуратненько перестрелял бы их — и никто бы не нашёл следов!

— Ружьё — для зверья, а не для человека! — строго произношу, вспоминая слова бати, с которыми мы росли.

Этот закон в нашем доме всегда строго соблюдался. Да и сейчас мы с Володькой не отходим от этого правила.

— Мой дедушка тоже так говорил, — фыркает Танюша, вот только голос резко меняется, словно обречённостью наполняется. — Сказать, что с ним случилось?

Снег в её волосах и правда растаял, хотя дом ещё не топлёный, но вот вид у Танюши стал какой‑то… Она замолчала, опустила голову, и меня обдало запахом мёда и молока — совсем не вяжущимся с этой мелочью, но…

— Здесь сиди! — строго сказал, сбрасывая странное наваждение, что полезло в башку. — Сейчас принесу пластырь, перекись и бинт. Будешь лечить меня.

Танюша подняла на меня сощуренные глазки и слишком медленно растянула их в, я надеюсь, доброжелательной улыбке.

— Хорошо, Мишенька. Неси, — ещё и головой кивнула. — Обработаю тебя… по полной.

И почему после её слов у меня даже в заднице засвербело? Не глисты же это?

Глава 7

***

— Ты что, спортсмен? — спрашиваю первое, что пришло на ум, лишь бы не чувствовать себя… вот так странно!

— С чего вывод? — хриплый голос Мишани что‑то заставляет вибрировать внутри меня.

Хотя я могу ошибаться, и это просто выходит адреналин из организма.

Отрываю чистый кусочек ватки, обильно смачиваю его в перекиси и прикладываю к ране на голове Царёва.

— Блин, ну больно же! — стонет он. — Что за женщина? Где твоя нежность, ласка, сострадание?

— Всё пало смертью храбрых, как и моя лобовуха, — огрызаюсь в ответ, но из последних сил сдерживаю себя, чтобы не придавить рану.

Синяк будет большой, да и шишка уже надулась. Радует только то, что кровь вышла, а не собралась под кожей.

«Боже, Таня, о чём ты думаешь?! Тебя чуть не пристрелили. Ты решила вспомнить бурную молодость. Волк ходит где‑то вокруг избы. Машина разбита. Снег не перестаёт, а только усиливается, будто специально замуровывая меня с этим медведем таёжным. А я переживаю о том, что здесь синяк не такой большой и рана перестала кровоточить?!»

Царёв снова шипит, когда я беру в руки бинт и заживляющую мазь и от души прижимаю к ране, стараясь пальцами стянуть разорванные края. Отрываю бумажку от пластыря, который нашла в аптечке, и приклеиваю с одной стороны. Повторяю все манипуляции с другой, а память, как подлая подружка, сразу же подкидывает мне воспоминания, в которых я вот так же точно обрабатывала рассечённую бровь своего покойного Севки.

Я, мелкая и невзрачная, дедушкиным ружьём в старом гараже отогнала троих уродов, которые уже били Севку ногами. Жаль, конечно, что у него там были холостые патроны. Но сработало!

А ещё отдача, которая выбила мне плечо! Но поняла я это только когда привела в себя Севу и обработала его синюю морду. Он ушёл, держась за рёбра, а через неделю приехал к нам домой, в съёмную квартиру, и предложил стать женой.

— Так с чего вывод, что я спортсмен? — голос Царёва прозвучал чуть ниже, но я чётко уловила изменение его настроения.

— По башке получил, но сознание не потерял, — начинаю перечислять и отхожу от него на безопасное для себя расстояние, начинаю убирать грязную вату. — Даже по яйцам получив, на колени не встал. А я так ждала, — закатываю глаза, снова входя в образ наглой и беспринципной стервы.

Сейчас это моё лучшее оружие, чтобы не слететь с катушек. Слишком много произошло за последнее время — того, что вспоминать бы никогда не хотелось.

— Ну, мои яйца видали и не такое, — хмыкает Царёв и снова откидывается, садясь в расслабленную позу и расставляя ноги — нужно сказать, мощные. «Или я уже об этом думала?» — А спорт мой — это брёвна таскать да контролировать процесс распила доски.

— Ну, могла бы догадаться, — фыркаю я и осматриваюсь вокруг.

Сгребаю в ладони всё, что израсходовано, и иду искать мусорное ведро — ну или хоть что‑то, отдалённо напоминающее то, куда можно всю эту гадость скинуть.

А ещё мне срочно нужно либо повысить градус в организме, либо уйти куда‑нибудь, чтобы не видеть, не нюхать и не чувствовать этого Мишку царской наружности.