Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали

Глава 6

Сергей

Каюсь: воду я перекрыл не совсем случайно. Если совсем честно — совсем не случайно. Вентиль сам себя не закрутит, я проверял: стоял рядом минут пять, ждал. Не закрутился. Пришлось помочь.

Зачем? Хороший вопрос. Официальная версия — профилактика коммуникаций. Неофициальную я себе не озвучивал, потому что неофициальная звучала как «хотел, чтобы она пришла». А сорокапятилетнему мужику, главе сельсовета, такое озвучивать стыдно. Это ж уровень третьего класса: дёрнуть за косичку, чтобы обернулась.

Результат превзошёл ожидания.

В десять вечера калитка грохнула так, что гуси в сарае проснулись и заматерились по-своему. По двору неслась Люба — мокрая, босая, в халате, с намыленной головой. Пена стекала по виску. Глаза метали молнии категории «повышенная опасность».

— Конопля!!!

— Добрый вечер, — сказал я, изо всех сил удерживая лицо. Лицо удерживалось плохо.

— Я стою в тазике! В тазике, понимаешь?! Как в девятнадцатом веке! С шампунем на голове! Намылилась — и ХЛОП! Всё! Тишина! Я думала, у меня в жизни уже было всё дно, но нет — сегодня я узнала, снизу могут постучать!

— Авария, наверное, — я задумчиво изучил вечернее небо, а в груди поднимался нездоровый азарт. — Коммуникации изношенные. Я, как глава, обязательно подниму вопрос на совете. Заседание в четверг. Приходи, кстати. Внесёшь предложение в порядке общественной инициативы.

— Я тебе покажу заседание! Я тебе такую общественную инициативу устрою, что ты протоколы до пенсии писать будешь! Стоя! В тазике!

Она стояла посреди моего двора — мокрая, злая, в халате, с пеной на виске, — и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Широко. Непозволительно. Потому что передо мной была не московская бизнес-леди с бронированной улыбкой, которую она носила, как каску. Передо мной была Любка. Та самая, которая в восемнадцать гонялась за мной с крапивой вокруг колодца. Двадцать лет, салоны, каблуки, Louis Vuitton — а поскреби, и вот она. Настоящая.

— Чего лыбишься?! — она сощурилась. — Так. Ты специально. Ты. Специально. Перекрыл. Воду. — она отчеканила каждое слово.

— Докажи, — сказал я. Второй раз за две недели. Начинаю злоупотреблять.

— Знаешь что, Конопля... — она набрала воздуха. Я приготовился к лексике, не предусмотренной протоколами сельсовета. Но она вдруг выдохнула и сказала почти спокойно, что было страшнее: — Ладно. Хорошо. Запомни этот вечер, Сергей Семёныч. Потому что, когда я закончу, ты будешь вспоминать его как последний спокойный.

— Жду с нетерпением, — честно сказал я.

Она развернулась и пошла к калитке. Халат при ходьбе делал что-то такое, о чём главе сельсовета думать не положено. Я а думал. Каюсь второй раз.

— Вода будет через десять минут! — крикнул я вслед. — И, Люб!

Она обернулась.

— Тебе идёт шампунь.

Звук, который она издала, я не возьмусь передать в официальном документе. Что-то между рычанием и обещанием. Калитка грохнула второй раз. Гуси в сарае одобрительно загоготали — они за движуху.

Я пошёл откручивать вентиль. А у забора обнаружился дед Митяй — стоял, опершись на палку, и качал головой с видом человека, наблюдающего гибель цивилизации.

— Семёныч. Ты ж глава. Должностное лицо. А ведёшь себя как пацан зелёный.

— Митяй, — я крутанул вентиль, и труба довольно загудела. — А я, может, впервые за двадцать лет себя живым чувствую.

Дед пожевал губами. Посмотрел на Любкин дом, где как раз зажглось окно. Посмотрел на меня.

— А-а-а, — протянул он с бесконечным пониманием. — Ну, тогда крути обратно. Пусть ещё побегает.

— Иди домой, вредитель.

— Я-то пойду, — Митяй заковылял вдоль забора и уже из темноты добавил: — А ты, Семёныч, имей в виду: у Нюрки на вас ставки принимают. Я на тебя поставил. Не подведи, у меня пенсия маленькая.

Глава 7

Люба

Месть — блюдо, которое подают холодным. Или, в моём конкретном случае, — свежим, дымящимся и в объёме одной тонны.

КамАЗ пришёл в семь утра. Водитель, дядя Коля, уточнил дважды:

— Точно сюда? Прям вдоль забора Семёныча?

— Прямо вдоль. Аккуратненько. С любовью.

— С любовью навоз ещё не сгружал, — крякнул дядя Коля, но сгрузил. Профессионал.

Несколько тон отборного, душистого, наисвежайшего удобрения легла живописной грядой ровно по меже. С подветренной стороны — я лично сверилась с прогнозом. Не зря я в Москве на йогу ходила: дыхательные практики и работа с потоками, всё пригодилось.

Сергей вышел на крыльцо через двадцать минут. Постоял. Понюхал. Медленно повернул голову в мою сторону — я как раз завтракала на своём крыльце, с видом на его лицо. Прекрасный вид. Рекомендую.

— Гусева. Это что?

— Это удобрение! — я помахала ему бутербродом. — Для будущих грядок! Полежит месяцок, дозреет. Агротехнология!

— У тебя грядки с другой стороны участка!

— Логистика — моё слабое место! — крикнула я счастливо. — Я же баба, что с меня взять!

— Ты ненормальная!

— Я аграрий!

На следующее утро в пять ноль-ноль над Гусиновкой взошло солнце. А в пять ноль-одну — Филипп Киркоров. Колонку я выставила в открытое окно, направив, как орудие, на дом соседа.

«Зайка моя» на полной громкости — это, доложу я вам, оружие, которое стоило бы запретить какой-нибудь конвенцией. Стёкла дрожали. Собаки выли подпевая. Гуси, по слухам, неслись потом двое суток с перепугу, и Гриша бегал считать яйца с калькулятором.

Ответный удар последовал через день: Сергей начал выгуливать поголовье строго под моими окнами. В пять утра. С комментариями экскурсовода:

— Идём, идём, девочки! Вот тут, обратите внимание, живёт москвичка! Тут у нас памятник культуры: женщина, которая всё сама! Не подходите близко — кусается и включает Киркорова!

Гуси гоготали. Я подозреваю — смеялись.

Село наблюдало за нами, как за сериалом. К концу ещё одной недели, по донесениям Валюхи, бабки на лавочке у магазина официально принимали ставки, а баб Нюра вела ведомость.

— Коэффициенты озвучить? — деловито спросила Валюха, перебирая рассаду. — На «поженятся до Покрова» — один к трём. На «до Спаса» — один к пяти. Митяй вчера удвоил на Семёныча.

— Передай букмекерской конторе, — процедила я, втыкая лопату в грядку, — что скорее его гуси пешком на юг уйдут, чем я... чем мы... В общем, никаких Покровов!

— Ага, — Валюха достала блокнотик и что-то черкнула.

— Ты что записала?

— Ничего, — она спрятала блокнот за пазуху. — Ставочку поправила. Ты только, Любка, вот чего скажи, — она хитро сощурилась, — ты когда про него говоришь, ты почему улыбаешься?

— Я не улыбаюсь. Это гримаса ненависти.

— А-а, — кивнула Галюся. — У меня такая же гримаса на моего Толика была. Тридцать второй год гримасничаю, четверо детей.

Я открыла рот. Закрыла. Воткнула лопату глубже.

Вечером, лёжа в кровати, я поймала себя на том, что продумываю следующий ход в этой войне с азартом, которого не чувствовала со времён открытия первого салона. И что жду пяти утра — гусиной экскурсии под окнами — с чем-то подозрительно похожим на нетерпение.

Диагноз я себе ставить отказалась. Врачебная тайна. От самой себя.

Глава 8

Сергей

Я увидел её у магазина случайно. Ну как случайно — шёл за хлебом. Четвёртый раз за день. Хлеб в доме кончался с подозрительной скоростью, учитывая, что я его не ел.

Она сидела на лавочке с дедом Митяем и бабой Нюрой. И хохотала.

Не по-московски — вежливо, в четверть силы, с оглядкой на макияж. А по-нашему: запрокинув голову, во всё горло, хлопая Митяя по рукаву.

— ...и он мне заявляет: «Любовь Петровна, у вас нецелевое расходование средств!» А я ему: «Милый мой, у меня вся жизнь — нецелевое расходование! И ничего — рентабельная!»

Баба Нюра утирала слёзы платком. Митяй стучал палкой в землю от восторга, как дятел.

— А ты, Петровна, заходи ко мне, — сипела Нюра, — я тебе рассаду перцев дам. Глафира, покойница, мои перцы уважала. Говорила: Нюрка, у тебя не перцы, а произведения!

— Зайду, Нюра Пантелеевна. С меня варенье. Тёткино. Только вам — из стратегического запаса.

И я стоял с батоном под мышкой, как дурак на выставке, и понимал простую вещь: москвичка из неё вышла, как побелка. Наносная. Дождик прошёл — и проступила та самая девчонка, которая знала по именам всех деревенских собак и таскала со мной ранетки у деда Архипа.

Моя девчонка. Которая двадцать лет была не моей по одной-единственной причине: два гордых барана и одна болтливая деревня.

Она меня заметила. Мгновенно подобралась — спина прямая, подбородок вверх. Флаг поднят, гарнизон к обороне готов.

— О, — сказала она. — Глава. Собственной персоной. Пришёл перекрыть нам хлеб? Или лавочку узаконить под снос?

— Пришёл убедиться, что ты не агитируешь население против законной власти.

— Законная власть сама себя дискредитирует. Гусями. В пять утра. С комментариями.

— Это культурная программа. Просвещение отдалённых территорий.

— Это мелкое хулиганство, — она поднялась с лавочки. — Статья, между прочим. Я узнавала.

— Она узнавала! — восхитился Митяй. — Семёныч, слыхал? Она про тебя узнавала!

— Про статью! — отрезала Люба, но — я видел, я теперь всё про неё видел — кончики ушей у неё порозовели. — Исключительно про статью. Всего доброго, граждане. Пойду, пока представитель власти не оштрафовал меня за громкий смех.

И ушла. С гордо поднятой головой, походкой «пленных не берём». Метров через двадцать, правда, обернулась. На полсекунды. Проверить, смотрю ли.

Смотрел. Ещё как смотрел.

— Семёныч, — Митяй похлопал ладонью по освободившейся лавочке. — Сядь. Разговор есть.

Я сел. Нюра деликатно отвернулась, но уши у неё развернулись в нашу сторону, как локаторы.

— Я тебе как старый человек скажу, — Митяй смотрел вслед Любе. — Я на этой лавке сорок лет сижу. Я тут всё видел. И как ты за ней в юности бегал, видел. И как она уезжала — тоже. Она в маршрутке ревела, я в окно видел, а ты, дурень, на станцию так и не пришёл.

— Митяй...

— Не мычи. Ты вот что пойми: бабы, они как электричка. Одну упустил — жди следующую. А эта, — он ткнул палкой в сторону Любкиного дома, — эта не электричка. Эта — последний поезд, Семёныч. Литерный. Больше по нашей ветке такие не ходят. Так что либо силки расставляй, либо отпускай насовсем. Третий раз она не приедет. Возраст у вас не тот, чтобы по двадцать лет думать.

Я сидел, мял батон и молчал. А внутри что-то поворачивалось — тяжело, со скрипом, как тот вентиль. Двадцать лет я жил на запертой воде. Удобно, между прочим: сухо, спокойно, ничего не течёт. И ничего не растёт.

— Нюра, — сказал я наконец. — Ставки ещё принимаешь?

— А то! — оживилась бабка. — Тебе на какой исход?

— На Покров, — сказал я и встал. — Поставь на Покров. Всё, что там у Митяя накоплено.

— Э! — взвился дед. — Ты мне пенсию не транжирь!

— Я тебе её удваиваю, — сказал я и пошёл домой.

Чего уж тянуть. Силки так силки.

Знать бы ещё, кто в них первым попадётся. Хотя, если по-честному, я уже знал. Я в них сидел с той самой остановки. С чемоданом её дурацким. С «Серёжа?» этим, от которого у меня неделю в груди гудело, как в трансформаторной будке.

Гуси у сарая проводили меня понимающим гоготом. Богдан, прораб, посмотрел с уважением.

— Завтра выходной, — сказал я ему. — Экскурсий не будет. Начинаем мирные переговоры.

Знал бы я, что вместо переговоров назавтра будет ливень, — соломки бы постелил. Хотя нет. Не постелил бы. Как оказалось, это был лучший ливень в моей жизни.

Глава 9

Люба

Ливень обрушился на Гусиновку, как обиженный поставщик, — внезапно, с претензиями и без предупреждения. Только что было душное марево — и вот уже небо прорвало по всем швам, и вода лупила по теплицам так, будто у неё с ними личные счёты.

А у меня в четвёртой теплице плёнка держалась на честном слове и двух прищепках. Метафора всей моей жизни, между прочим.

— Куда?! — заорала мне вслед Валюха, но я уже неслась через огород, прижимая к груди рулон плёнки, как эвакуированное дитя.

Дальше события развивались стремительно и глупо, как всё лучшее в моей биографии. Я натягивала плёнку, ветер вырывал её из рук, дождь заливал глаза, и на четвёртой минуте этой неравной борьбы моя нога поехала по раскисшей глине.

Мир кувыркнулся. Красиво так, с оборотом. Я приземлилась в грязь всем, чем богата, лодыжку прошило болью, и я заорала так, что, полагаю, в райцентре сработала пара сигнализаций.

Он прибежал через минуту. Через минуту! По ливню, по грязи, через межу — сломя голову, несмотря на навоз, Киркорова и всю нашу войну.

— Ты чего, дура, в такую погоду по грязи лазишь?! — рявкнул он, падая рядом на колени.

— Сам дурак! У меня плёнка!

— У тебя нога! — он ощупал лодыжку, и я зашипела. — Так. Всё. Едем в травмпункт.

— Никуда мы не едем! Дойду сама!

— Ага, — сказал он. И просто поднял меня. На руки. Как рулон плёнки.

— Пусти! Конопля! Я тяжёлая! Я не девочка, я взрослая женщина с плотной костной структурой!

— Разговорчики, — буркнул он и понёс.

И вот тут случилось страшное. Я перестала брыкаться. Я — женщина, которая двадцать лет всё сама: сама зарабатывала, сама рожала, сама выносила мусор, мужа и приговоры конкурентам, — вцепилась в его шею и позволила себя нести. Через дождь. Молча.

От него пахло дождём, сеном и почему-то домом. Последнее было совсем уж непозволительно, и я на всякий случай списала это на болевой шок.

Он занёс меня в дом, усадил на диван, стянул резиновый сапог — осторожно, как с хрустальной. Лодыжка распухала на глазах и цветом уже напоминала баклажан. Некондицию.

— Надо лёд, — буркнул он.

— В морозилке. Там ещё пельмени, не перепутай.

Он хмыкнул и ушёл на кухню. Я слушала, как он гремит морозилкой, и осматривала диспозицию: я — мокрая, в грязи, с ногой-баклажаном. Он — мокрый, в моём доме, впервые за двадцать лет. Зрителей — ноль. Занавес открыт, суфлёра нет, текст забыт.

Он вернулся, сел рядом, приложил лёд, завёрнутый в полотенце. Большие руки. Осторожные, как будто я фарфоровая, хотя пять минут назад он орал «дура». Капли дождя стекали с его волос на скулы. Я смотрела — на морщинки у глаз, на седину на висках, на упрямый рот — и вдруг поняла с ужасающей, бухгалтерской ясностью: ничего не прошло. Совсем ничего. Инвентаризация показала, что чувства в наличии, все двадцать лет хранения, срок годности не истёк.

— Что смотришь? — не поднимая головы, спросил он.

— Ущерб оцениваю, — соврала я.

— Ну-ну, — сказал он. И поднял глаза.

И вот тут стало ясно, что врушка из меня вышла ещё хуже, чем аграрий. А аграрий из меня, напомню, лежал только что в грязи кверху жопой.

За окном грохотал ливень. Между нами грохотало погромче.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.