Взявшие меч

1

15 марта 1920 года [1]

Феодосия

К полудню воздух прогрелся до двенадцати градусов по Реомюру [2]. Солнышко. Безветрие. Тишь. Где‐то очень далеко, за бескрайним морем, осталась война. Вкрадчивый плеск волн на пару с морским воздухом убаюкивали. Фата́-моргана́ [3] усопшей мирной жизни. Не воспользоваться дарованной передышкой не только глупо, но и грешно.

Ротный Белов подгрёб под себя охапку колючего пыльного сена, накрылся шинелью и уснул сном праведника.

Разбудил его оглушительный свист. Капитан порывисто вскинулся, цапнул кобуру, пристроенную в изголовье.

– Тревога!

В следующую секунду обнаружился нарушитель спокойствия. Им оказался Боря Львов. Он свистал по-хулигански, в четыре пальца. Диким улюлюканьем аккомпанировал ему атлет Риммер.

– Господа… кх… подпоручики… кх, – хрипло выкашлял Белов. – Цыц!

– Владимир Александрыч, глядите! – Львов просиял рафинадом мальчишеской от уха до уха улыбки. – Бесплатный цирк!

Капитан, хмурясь, уселся на пятой точке, длинными руками обхватил колени, притянул их к груди, где сипели простуженные бронхи.

На забор, которым был обнесён двор, отчаянно карабкался грузный немолодой офицер. Сложенная из кирпича ограда высотой и мощью напоминала крепостную стену.

– Две сотни «колокольчиками» [4] не залезет! – сделал ставку Риммер.

– Отвечаю, – Белов принял пари без раздумий. – Залезет, как миленький. Страх крылья придаёт.

Толстяк, поизвивавшись, покряхтев, в итоге с руганью сорвался. Семипудовым кулем шмякнулся оземь.

Ротный пальцем подманил Риммера. Из кармана гимнастёрки вытащил банкноту, развернул и с размаху впечатал в широкую замурзанную ладонь сияющего победителя.

Огромный двор, чьё цивильное предназначенье оставалось непонятным, был запружен военными. Здесь разместилась вся Корниловская дивизия, доставленная в Феодосию на транспорте «Корнилов» [5]. Назначая судно под погрузку, члены эвакуационной комиссии, видимо, решили приподнять боевой дух ударников за счёт однофамильца их павшего в бою шефа. Это оказалось хорошим знаком: старая трёхпалубная посудина не подвела, бодро допыхтела до порта назначения.

В Новороссийске на борт просочилось изрядное число посторонних, усиленное оцепление не помогло. В Феодосии чужаки попытались разбежаться по щелям. Не тут‐то было: начдив Скоблин отрядил для наведения порядка свою палочку-выручалочку Левитова, на которого в разгар эвакуации свалилась новость о производстве сразу в штабскапитаны, капитаны и подполковники. Приказы, изданные месяц назад, догнали несправедливо застрявшего в поручиках Мишу в день, абсолютно не подходящий для обмывания столь знаменательных событий.

Свежеиспечённый штаб-офицер выстроил охраняемый коридор от самой пристани до пункта фильтрации. «Безбилетников» загнали в огороженный двор. Там их начали сортировать и распределять по ротам.

Офицерской тоже досталась парочка новобранцев. Их привёл лично полковник Гордеенко.

– Прими́те пополнение, господин капитан! – изрёк он непререкаемым тоном, щеголяя при этом безупречной выправкой.

Похоже, за два госпитальных месяца любимчик Скоблина шибко истосковался по командирству.

Заморачиваться пустыми хлопотами Белов не стал. Переадресовал заботы подчинённым.

– Владимир Александрович, – Львов не сводил глаз с потирающего ушибленное колено офицера. – А ведь циркач этот – наш.

– Ну, так верните его в строй, – каким бы глупым ни казался приказ, игнорировать его непозволительно.

На том стояла и стоит регулярная армия.

Незадачливый беглец тщился сделать хорошую мину при плохой игре. Плюхнув на землю тяжеленный, ремнями перетянутый чемодан и пузатый саквояж, он задрал двойной подбородок, выкатил живот. Сдёрнул с переносицы пенсне, подышал на круглые стёклышки, наскоро протёр их платком и вернул обратно. Несмотря на приложенные усилия, твёрдости его взгляду недоставало.

– А где приятель ваш? – верзила Белов согнал за спину под ремень складки грязной гимнастёрки.

Разговор с кадровым полковником, чья грудь украшена серебряным знаком об окончании Николаевской Академии Генштаба, требовал уважительной формы.

– Какой-с?! – от волнения голос собеседника пустил петуха.

– Лейб-гренадёр кавказской наружности, – кротко подсказал корниловец.

– Он, он, – полковник сморщился и шевельнул шеей, словно это ему, а не Белову, вставшему с соломенной «перины», за ворот попала труха.

Не подобрав нужных слов, штабной инстинктивно оглянулся на стену, которую пять минут назад штурмовал.

– Приятель преодолел препятствие, – догадался Белов. – Оказался более подготовленным по части гимнастики. Вам надо было чемодан ставить на попа, залезть на него и подтягиваться на мускулах. Подручные средства надлежало вам использовать. Тактическая ошибка!

Офицеры, внимавшие их диалогу, заулыбались. К Рим-меру и Львову добавились взводные Каюм и Бухтояров.

– Вы же понимаете, капитан, что происходящее – самоуправство чистой воды? Я – не строевой, я прикомандирован к штабу армии. Состою в должности начальника отделения по выдаче заграничных паспортов и виз на выезд. Непосредственно подчинён генералу Романовскому…

Многословно оправдываясь, генштабист дал по меньшей мере дюжину поводов для зубоскальства. Белов, однако, не был настроен язвить. Абсурдность ситуации ясна, как погожий день. Пользы в бою «тыловая колбаса» не принесёт, а вот головной боли добавит.

– Не делайте резких движений, господин полковник. Утро вечера мудренее. Вас, надо думать, в штаба́рме уже спохватились.

Генштабист согласился с разумностью доводов и фанфарониться перестал. Начал озираться, прикидывая, где временно пристроиться. В загоне, давшем приют почти двум тысячам душ, царила теснота.

– Определите господина полковника, подпоручик, – персональное распоряжение ротного адресовалось Риммеру, другие командиры получили общую директиву. – Балаган закрыт, господа. Через пять минут построение. Львов, проведайте наших болезных. Не померли они там? Коли живы ещё, передайте, чтоб проворней выздоравливали.

Забота, которую проявлял о свалившемся в тифу сослуживце Ванька Обух, разжалованный в поручики за «пьянство, буянство и окаянство», была неожиданна для него самого.

И знал‐то он Маштакова без году неделя, а прикипел, как к родному. Наверное, потому, что были они ровесниками, оба четвёртый десяток не вчера разменяли. Когда вокруг тебя, до начдива включительно, сплошь зелёные мальчишки, общение с ров́ ней – отрада для души и сердца. Был Маштаков рассудителен, что ценно. Рассудительности, здравомыслия вечно не хватало Обуху, вечно страдал он за свой дикий нрав. Но кроткой овечкой Маштаков вовсе не являлся. В нужные моменты становился дерзким до отчаяния. А ещё ему сказочно фартило в карты.

– Поправляйся, Миша, – уговаривал Обух штабскапитана, когда тот ненадолго приходил в себя, – я же должен взять реванш. Ободрать тебя, щербатого, як липку. Ну, и должок тебе воротить. Карточный долг – свят! Ещё ты обязался выучить меня на семиструнной тренькать. Помнишь?

Поручик отвоевал для болящего распряжённую телегу. Себе лежанку оборудовал под ней. Долгой стоянки не предсказывал, зато ночёвку гарантировал.

Возвращаться в пулемётную роту Обух не спешил. Официально он так и числился прикомандированным к третьему полку, от которого после трагедии на Елизаветинской переправе остались копыта да хвосты.

«Не торопись, коза, на торг, – говорил себе Ванька. – А как спохватятся отцы-командиры – враз откликнусь. Вот он я, туточки!»

Боря Львов застал поручика за ответственной процедурой. С ложечки тот поил Маштакова красным вином. В сидячем положении пациента фиксировал второй номер его расчёта – курский доброволец Арсений Бондаренко.

Штабс-капитан капризничал, глотать отказывался. Рубиновые струйки сбегали по углам перекошенного рта на щетину подбородка.

– Перевод добра, – горько сетовал Обух.

– Ему можно вино? – озаботился Львов.

– Это ж мадера! От всех болезней микстура! Не зря ж её Гришка Распутин уважал. Между прочим, бутыльмент обошёлся мне в полторы тыщи. Каково?!

Поручик взирал на бутылку с вожделением, слюнки глотал. Вздохнув, заткнул горлышко пробкой и полез, кряхтя, под телегу прятать «микстуру». Предварительно велел добровольцу Арсению отвернуться и зажмуриться.

Маштаков теперь лежал на боку. Рот полуоткрыт, дыханье трудное. Выражение распахнутых глаз недоумённое.

– Узнаёте меня, Михаил Николаевич? – Львов взял штабс-капитана за кисть.

В ответ удостоился жалкой улыбки, а затем хриплого, клокочущего приветствия:

– Б-бо-оря, здрра…

На губах Маштакова, обмётанных потрескавшейся бордовой корочкой, надулся пузырь.

– Узнал! – обрадовался Львов.

– Так на поправку идёт моими заботами, – Обух пихнул под голову больному комковатую, до блеска засаленную подушку без наволочки, из которой торчали перья. – Что принесли, юноша? Яички? Давайте сюда. Сахарок есть, собью ему гоголь-моголь. Яйца здесь тоже кусаются. Прице-енивался… Сотенка за штучку. Я ведь эскулапа к нему приводил. Эскулап сказал – кризис позади. Мишка за счёт прививки легко отделался. Ему ж свезло по протекции британского майора прививку от тифа сделать. Британцы, они дурному не научат. Цивилиза-ация! Вы к ней сейчас на вершок поближе, юноша. Что там слыхать насчёт дальнейшей траектории наших странствий?

– Пока ничего.

– Долго здесь не высидим. Ночи холодные, а дровишек нема. И оправляться некуда. Живым манером засрём этот великолепный вольер.

– Кто тут ещё с офицерской, господин поручик? – Боря о наказе ротного помнил.

– Перекличку не проводил, виноват. Попович с козлиной бородёнкой ваш? Фамилия из башки вылетела. Произвёл же кто‐то блаженного в «их благородия». Уморил он меня причитаниями. Забирайте симулянта!

Боря смерил взглядом грызущего ногти одичалого Кипарисова и брать ответственность на себя не захотел:

– Пускай тут покантуется. Пойду я, построение объявлено.

После его ухода Обух озаботился матчастью. Станковые «максимы» он утопил в Кубани во время драпа. Заправлявшие переправой разведчики позволили взять в лодку только личное оружие.

Маштаков тогда прижал к груди «льюис», словно дитятко родное.

– Сам я тощ, полчеловека! Перегруза не случится! – заблажил, как припадочный.

Благодаря ему взвод остался пулемётным не только по названию.

Привычно произведя неполную разборку, Обух прочистил канал ствола и смазал маслом движущиеся части. Отдельно проинспектировал главную пружину. Плавность её хода – гарантия от осечек в бою. Собранный «льюис» поручик любовно запеленал в брезент и убрал под повозку.

Затем Иван отправился на променад. На хозяйстве оставил фельдфебеля Гаврилюка по прозвищу Ваше Степенство. С учётом хворого Маштакова взвод всего четыре бойца насчитывал. Остальное пулемётное воинство сдалось красным в Елизаветинской.

В «вольере» кипело столпотворение. Обух ломился через толчею на медвежий манер – напролом. Дорогу ему с ворчаньем, но уступали. Могуч, широк в кости господин поручик, личина у него страхолюдная. Кумпол бритой головы присобачен к неохватным плечищам без посредства шеи. Изуродованные уши выдавали былую дружбу с французской борьбой. Мясистый носяра приплюснут, губы плотоядно выворочены. Крохотные глазки зыркали из-под козырьков надбровных дуг свирепо. Нижняя часть физиономии сплошь заросла полуседой щетиной. Экипирован пулемётчик в тесный, лопнувший подмышками френч и галифе, на заду обшитые жёлтой кожей.

Держался Обух с апломбом, будто архиважное задание ему доверено. Посему ни один из старших офицеров до праздношатая́ не докопался. Знакомых встретил он немало, помнили его комбатанты по обоим Кубанским походам, в капитанском чине помнили, оттого удивлялись погонам с одним просветом и тремя звёздочками.

Воротился поручик с новостями. Главная касалась открывшегося питательного пункта.

– Бегом арш, бездельник! – погнал он за приварком Арсения. – Надо урвать куле́шика. Ливер горяченького вымаливает! От сухомятки кишки закаменели. Запор третьи сутки…

Добровольцу согласно метрике [6] семнадцать лет, на вид он – взрослый дядька с чёрными усищами, а по уму – недоросль из одноимённой пьесы литератора Фонвизина [7]. Взводного Арсений боялся, будто чумы, команды бегом исполнял. Умчался жеребчик, как нахлёстанный, гремя стальными котелками.

Обух меж тем приложился к бутылке. Глотнул добросовестно и захмелел. Крепка оказалась мадера, язык развязался стремительно.

Собеседником поручик по укоренившейся привычке назначил Маштакова. Удобный вариант – приятель не перечит и не перебивает, а что постанывает – не беда.

– Бывал ли ты в Крыму, Мишка? О, я в этих краях славно покуролесил до большой войны. Вино, женщины, природные красоты… Сейчас территориально мы с тобой в Феодосии. Погулять по «Богом данной» [8] нам не позволили. С корабля не на бал, а в стойло! Что удалось лицезреть, ты спросишь? Уйму транспортов в бухте. В связи с чем вопрос напрашивается не в бровь, но в глаз. Почему вся эта армада простояла на якоре? Почему не прибыла в Новороссийск, где половина армии осталась? И кто вообще ответит за позорное фиаско с эвакуацией? Бедолага взводный копеечную безделицу утратит, его – под суд! А «олимпийцам» всё с рук сходит. Порядки наши российские таковы. Мы с тобой без смены кальсон бедуем, а штаб корпуса даже постели мягкие сподобился погрузить и переехал с большущим комфортом. Штабы перевезли, а боевым частям места не нашлось! Знаешь, Миша, чего в ротах говорят? Говорят: «Надо резать штабы!» Чего встрепенулся, Ваше Степенство? Не с тобой, сиволапым, беседую, а с господином штабс-капитаном. Кроме того, однополчане радио советское наперебой обсуждают. «Остатки деникинских банд переправились в Крым, где будут уничтожены в течение десять дней!» Полную декаду нам отводят товарищи. Я думаю, быстрее всё закончится…

Поручик умолк, чтобы свернуть цигарку. Затягивался дымом жадно, со всхлипами.

Арсений вернулся налегке. Один черпак гороховой похлёбки ему достался. Минута понадобилась пулемётчикам, чтобы в три «весла» оприходовать жиденькое варево.

Ещё доброволец принёс известие, что дана команда – готовиться к погрузке. Из пункта назначения секрета не делалось.

– Идём в Севастополь!

Как полагается, циркуляция началась ночью. Ей сопутствовали темень, толчея, ругань. В Феодосии ударники оставили артиллерийскую бригаду и хозяйственную часть. Больные были закреплены за последней.

2

16 марта 1920 года

Севастополь

Едва рассвело, корниловцы высыпали на палубы. Сну в душном тряском железном чреве транспорта многие предпочли любование крымскими берегами.

Молодёжь стабунилась вокруг поручика Обуха. Из рук в руки переходили цейсовский бинокль и оплетённая бутыль с вином.

Пулемётчик комментировал проплывающие мимо виды, как заправский экскурсовод.

Сперва повстречали огромного «медведя». Вольготно растянувшись на брюхе, он окунул башку в море. Косматые бока его, поросшие лесом, простирались на многие вёрсты в направлении Ялты. Аю-Даг, она же Медведь-гора, поражала воображение своей грандиозностью.

На подходе к Алуште залюбовались двуглавой скалистой горой Демерджи. Подножие окутывал клубящийся туман, бесшумно подкравшийся из дремавшего в безветрии моря.

Гордость Гурзуфа – парк реликтовых деревьев. Из десятков произрастающих здесь видов, что перечислил поручик, запомнились самые известные – крымская сосна, кедр, фисташка.

– В добром здравии кипарис, с коим подружился Пушкин, когда гостил здесь. «Жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом», – обналиченные Обухом познания категорически не сочетались с разбойничьей внешностью и манерами ломовика́.

В Ялте главная достопримечательность – Ласточкино гнездо. Изящный каменный замок сооружён на высоченной отвесной скале.

– Воздвигнут в благословенном девятьсот двенадцатом году на деньги нефтепромышленника фон Штейнгеля. Предчувствуя смутные времена, барон продал райское гнёздышко московскому миллионщику Рахманову. После переворота Рахманов с семейством удрал в Париж. Товарищи, узурпировав власть, имение незамедлительно разграбили.

Алупка, Симеиз, Георгиевский монастырь. О каждом у Обуха имелась история.

Около шестнадцати часов вошли в Севастопольскую бухту. Судно замедлило ход, фарватер был не из простых: акватория изобиловала рифами.

Поочередно миновали Константиновскую и Михайловские батареи, защищавшие вход на рейд. Трёхъярусные казематированные укрепления были сооружены из белого, особо прочного известняка. Толщина мощных стен достигала двух метров. Сооружая бастионы, военные инженеры прошлого столетия, вероятно, полагали, что строят на века. Прогресс стремителен, и против «огневого молота» современной тяжёлой артиллерии каменным стенам не выстоять. Но в ландшафт Северной стороны Севастополя они вписались идеально, придав ему суровую уникальность.

На верхнюю палубу вышел начальник дивизии. Его появление вмиг погасило смех и шуточки. Прикусил язык даже отпетый зубоскал Обух. Ударники рефлекторно подтянулись.

Экипирован Скоблин заурядно – гимнастёрка под ремень, защитные погоны, шаровары, сапоги. Ставшая нарицательной эмблематика смерти на обмундировании старшего корниловца по каким‐то соображениям отсутствовала. Фуражечка с крохотным лаковым козырьком надвинута на глаза.

В отличие от остальной затрапезной массы он гладко выбрит, смоляные усики-стрел́ ки аккуратны до такой степени, что кажутся нарисованными. Контраст в обличии объяснялся просто. В распоряжении начдива имелись каюта первого класса, горячая вода и заботливый денщик Терентий.

Утрата трёхдневной щетины сделала щёки полковника ещё более впалыми. Резкие носогубные складки, обнажившись, добавили узкому лицу жёсткости. Волчий взгляд Скоблина мало кто способен выдержать. Чтобы к двадцати шести годам заиметь такую концентрацию свинца во взоре, пережить его обладателю следовало очень многое.

Порог соседней каюты переступила женщина в тёмнокоричневом платье скромного фасона. Морская свежесть заставляла её кутаться в накинутый на плечи платок.

Плотно сбитая, скуластая, она не могла похвалиться классической красотой. Но само явление представительницы прекрасного пола в грубом солдатском обществе – уже событие. Тем более, что скромный облик был маской. Простолюдинкам не отводят лучших кают на судне, чьи помещения вплоть до нижнего трюма забиты, как бочка сельдью, отборными защитниками контрреволюции, из которых почти половина – в офицерских чинах.

Среди ударников прошелестел шёпот:

– Плевицкая… Сама Плевицкая… Курский Соловей…

Знаменитая певица, любимица покойного императора, угодив волею судеб в кровавый водоворот гражданской войны, с лёгкостью меняла противоборствующие лагеря и спутников жизни. Лавировала исключительно ради того, чтобы выжить. Сейчас она опиралась на жилистое плечо командира второго Корниловского полка Пашкевича по прозвищу Эмблема. До этого Плевицкая была содержанкой высокопоставленного чекиста, пущенного белогвардейцами в расход.

– Не укачало, Надежда Васильевна? – Скоблин учтиво приложился к руке дамы.

– Самую малость, Николай Владимирович.

– Какая вы молодец. А я к этой стихии непривычен. Скорей бы на берег сойти.

Начдив разговаривал со светской учтивостью. Маскировка была безыскусной – внимательный человек без труда заметил бы в их общении флирт, причём обоюдный. Певица позволила офицеру задержать свои пальцы дольше, чем это приличествовало женщине, которая живёт с другим.

И не суть важно, что с тем, другим, венчаны они были «вокруг куста».

Транспорт поравнялся с крейсером «Генерал Корнилов». Ощерившаяся длинными стволами махина, закованная в броню из никелевой стали, выглядела грозно. Главным калибром броненосца были 152‐х миллиметровые скорострельные орудия системы Канэ. Профиль судна выглядел хищным благодаря форштевню [9] с тараном, установленным в носу. Историю флагман Черноморского флота ВСЮР[10] имел драматичную. Изначально он именовался «Очаковом», тем самым, на котором в 1905 году поднял мятеж страдавший шизофренией отставной лейтенант Шмидт.

Экипаж крейсера был выстроен для встречи на палубе. Господа офицеры держали под козырёк. Матросы в белых фо́рменках [11] кричали «ура» и бросали вверх бескозырки с развевающими ленточками. Духовой оркестр наяривал бравурный марш.

Скоблин вскинул выпрямленную ладонь к виску. Его завшивленная полуголодная рать взирала на триумфальный приём оторопело. Они с позором драпают из Новороссийска, бросив там всё тяжёлое вооружение, конский состав, огромные обозы и колоссальные запасы военного имущества, а их чествуют, словно победителей.

Боря Львов поделился сомнениями с Обухом.

– Вы думаете, юноша, будет лучше, ежели они нас тухлыми помидорами закидают? – сунув руку за пазуху, поручик силился изловить особо кусачее насекомое. – Радуются клёшники, что прибыло пушечное мясо. Теперича их в пехоту не запишут.

Встреча с помпой обязывала корниловцев ответно не ударить в грязь лицом. Командиры тасовали на палубах людей, вперёд протискивались офицеры.

По сходням бойцы ссы́пались гурьбой. На причале быстренько разобрались поротно, и на Екатерининскую площадь вышли стройной колонной по трое. Шагали в ногу, ружья взяты «на ремень» [12]. Тяжкой поступью входили в город окопники, досыта хлебнувшие лиха, но, кажется, не упавшие духом. «Моськи» чумазые, хмурые, однако не кислые.

В первом ряду встречающих обнаружилась знакомая фигура. Экс-командующий Добровольческой армией МайМаевский в честь торжественного случая нарядился в чёрный корниловский мундир, носить который, как причисленный к ударному полку, был вправе. Выпуклое брюхо распирало китель, бронзовые пуговицы с трудом сдерживали натиск жирной плоти. Маленькие, близко посаженные глазки их превосходительства мажорно искрились. Выходу в свет предшествовала победа над парой стаканчиков каберне в номере гостиницы «Кист».

– Здра-авствуйте, мои родные корни-иловцы! – заорал он вдруг изо всей мочи.

В ответ получил жиденькое «ура». Скоблин отвернулся, не желая встречаться взглядом с бывшим командармом. Нет прощения горе-полководцу, бессовестно пропившему решающее сражение за Орёл. Право на почётное прозвище Кутузов, заработанное в изнурительной битве за Каменноугольный бассейн, старик утратил безвозвратно.

Пьяненькому Маю и символического внимания хватило, чтобы растрогаться. Мутные слёзы покатились по отвислым щекам.

– Помнят, любят, – бормотал генерал.

Пулемётчик Обух, самовольно прибившийся к офицерской роте, комментировал увиденное:

– Жив курилка! Морда красная, нос фиолетовый, как баклажан. Кто раскрашен, как плакат? Полюбуйтесь, молодёжь! Как говаривал незабвенный поручик Лермонтов: «Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Дивизия стала по квартирам. Бойцам приказано вернуть себе человеческое обличие. Рвения не наблюдалось, шевеление в подразделениях шло вяленькое. Энергии для имитации лихого суворовского солдата, которому «пули, бомбы – ничего», хватило ненадолго. Навалилась тяжесть от осознания безвыходности ситуации. Что дальше? Два долгих года самоотверженной борьбы, многие тысячи жертв оказались напрасными. Осенью добровольцы победно летели к Москве, а теперь, опрокинутые, разбитые, нашли зыбкое убежище на последнем клочке русской земли в надежде на чудо.

С питательного пункта принесли гречневую кашу со шкварками. Ударники схватились за ложки. Хандра на аппетите не отразилась.

Выход в город запрещён. Из всякого непреложного правила, однако, должны иметься исключения. При молчаливом одобрении ротного на вылазку отправился подпоручик Риммер.

Вернулся Андрей скоро. Беззаботно посмеиваясь, рассказал – на улицах башибузуќ и [13] полковника Туркула хватают одиночных офицеров и штатских. Мобилизация по-дроздовски. Но Риммер не из тех, кто даст наступить себе на ногу. Укатился от «дроздов», как тот колобок из сказки, принёс свежей прессы и папирос.

Соскучившиеся по печатному слову корниловцы зашелестели газетами. Ждали обнадёживающих новостей, а напоролись на злобную хулу. Щелкопёры полоскали прибывших с материка на все лады. Добровольческий корпус фамильярно именовался «цветным». Больше всех изгалялся «Крымский вестник».

– Сохраняя видимость внешней дисциплины, «цветные» войска в действительности являются разнузданными кондотьерами, развращёнными грабежами и насилиями до последних пределов. Это не энтузиасты времён Корнилова, Маркова, Алексеева, Каледина, беззаветно шедшие за своими вождями, – поручик Бухтояров, саженного роста детина, всегда стригшийся под горшок, а сейчас лохматый, как папуас, с выражением просвещал бойцов своего взвода.