- -
- 100%
- +
– Ба! – почему-то крикнула я, как будто она ждала, когда же мы откроем дверь, чтобы ответить, наконец, на наши звонки и голос.
– Ты чего? – Петр пытался заглянуть мне через плечо.
Ее зеленый халат был все так же утыкан иголками, из которых на грудь ей свисали разноцветные нитки. На безымянном пальце все еще сложенных на коленях черных рук, был надет все тот же дырявый металлический наперсток.
– Что это? – тут и «хирург» увидел то, с чего не сводила глаз я. Он рванулся к обезглавленному телу, и оно мягко, но быстро потеряло свою форму.
– Позвоночник рассыпался, – механическим серым тоном пробормотал Петр.
Тишина застыла пылью в застоявшемся воздухе.
– Ну все. Приехали, – первым пришел в себя «хирург». – Разворачивай оглобли, поехали в больницу.
Я все так же стояла, опираясь на палку.
– Ба, – прошептала я про себя, не веря, что опять не получу ответа.
И тут только до меня дошло, что произошло.
– Нужно позвонить в милицию.
Я заковыляла на кухню. Набрала номер и сообщила о том, что увидела. После этого обессилено плюхнулась на стул.
– Ну как ты? – «хирург» суетился вокруг меня, как будто я была его бабушкой.
– Отлично! Окна открой.
Вот сегодня вечером я вышла к Митьке. Нет, прошло несколько дней. Ну да, машина, неделя больницы, вернулась. Дома… А бабушки нет. Даже тела…
Временной провал.
– Значит, у вас тут мумия? – в коридоре показался невысокий, щуплый довольно молодой человек с очками на носу. Круглая черная оправа делала обладателя этих очков персонажем из ретро фильмов 30-х годов. Черный свитер свисал с него мешком и нитки распотрошенного шва висели на боку странными аксельбантами.
– Там, – я подняла трость.
– Я следователь Потапекно Сергей Леонидович.
– Там, – снова повторила я и снова подняла трость.
– Идите сюда. Тут тело.
– А вы уже опознали тело? – Потапенко громко воззвал ко мне, как будто сразу догадался, что Петр не имеет к этой квартире никакого отношения.
Я поднялась и медленно вернулась в страшную картинку.
– Как так получилось, что тело тут столько пролежало?
– А сколько оно пролежало?
Потапенко удивленно поднял на меня свои глаза целинника-энтузиаста.
– А сколько вас тут не было?
– А вы нашли того, кто сбил меня?
– А вас сбили?
– А этим даже никто не занимался?
– Черт возьми, с вами каши не сваришь! Эксперты сейчас подъедут. Вы хоть что-то можете толком сказать?
– Я Сондра Андреевна Волкова.
– Умилительно! Вот и поговорили.
– Три года назад меня сбила машина, тут, на остановке. А вы тут следы убийцы найти собираетесь?
– Вскрывать-то не будем. Вряд ли ее убили. Сами понимаете, – задвижка была. Внутренняя.
– Может быть, я тоже сама под машину кинулась? Прямо у забора?
– Да помню, помню я ваше дело. Отлично помню! Оно закрыто и сдано в архив, но я помню. А вы что, можете что-то рассказать? Вы знаете, кто вас сбил? Так вы что, ну да… я помню… вы были в коме… А потом?
Он требовательно смотрел на меня. Его глазки комсомольца упрекали меня в одинокой смерти моей бабки.
– А теперь я хочу выяснить, кто это сделал!
– Что – это? – не понял Потапенко.
– Она три года в коме провалялась, – Петя подошел ко мне.
– И что? Сейчас даже не знали, куда ехали? Думали, тут пусто? А ключи ваши где? – покоритель целинных пахотных земель был оптимистом.
– Ты чего гонишь-то? – вступился снова Петр. – Сам подумай, какое у девушки настроение будет, когда она в пустой дом вернулась. Даже и бабка умерла…
– А ключей при мне не было, может мне в милицию заявление подать? – отчеканила я.
– Да что вы мне какой-то детский лепет сопливите, – следователь даже сел, но тут же вскочил, испуганно обернулся – не повредил ли он останки. – А почему бы вам про бабку в больнице было не узнать? Почему она к вам три года не приходила?
– Так она же в коме… – растерянно повторил «хирург».
– Ну ведь в себя пришла не сегодня, – не сдавался очкарик.
Я стояла посреди бабушкиной комнаты и смотрела на оставленную на столе разрезанную ткань и большие портновские ножницы. Как же так? Реализованный киношный фантастический триллер.
– Я не смогла мать найти. Понимаете, она постоянно мужей меняла. Работала на скорой. И как раз сейчас, в отпуске.
– Что же, вышла из комы, и тут же домой? Так не бывает… С месяц ее держали бы в больнице.
– Да она и так нам надоела, – попытался шутить мой сопровождающий. – Я ей говорил… Неделю как… Так нет, еще и ходит не сама, а домой поехала.
– И что, за неделю про бабку не узнала?
– Ну а как? Она звонила домой – никого…
Разговор шел без меня и, как будто не обо мне. Почему меня выключили из этой беседы, возможно делали скидку, что я не совсем еще пришла в себя.
– А у врачей она спрашивала, кто к ней приходил? Элементарный вопрос… никто… звонит домой – не отвечают… звонит соседям, друзьям.
– Ну, мало ли. Бабка могла в больнице тоже быть.
– Какие-то вы бесхарактерные оба. Не знал, что молодежь теперь такая. Ну а любимый? Ага… мать в отпуске… бабка в больнице… соседи на даче… друзья в отъезде…
– Ну соседские телефоны кто ж знает? Естественно, соседям не стала звонить – просто как?
– Ага… при чем все знают, что она в коме… и никто не звонит, не интересуется ее состоянием… город сволочей короче…
Я посмотрела на следователя с удивлением. Он читал мои мысли, хотя и выдавал их за свои. Но выдавал их со знаком минус. Хотя и я не торопилась утверждать все это. Но ведь все умереть, как моя бабушка не могли. Вот так сразу. Рассыпаться.
– И что, вот она сейчас приехала, а ты-то кто? – внезапно заданный вопрос рассмешил «хирурга».
– Я – медбрат из больницы.
– Давай сначала. Ну врачи, конечно, пытались связаться с родственниками – а бабушка умерла – телефон молчит. За время адаптации в больнице она что – ни разу никому не позвонила? Не попросила врачей найти родственников и подруг?
– Но дом же молчал.
– А мать не сообщила на работе свой сотовый?
– У меня сестра на скорой тоже работает. Там не говорят в отпуске свой сотовый.
– Подруги? Были у нее подруги? Одноклассники… однокурсники… просто друзья… не в вакууме она же жила…
– Три года в коме… вы что… человека максимум на год хватает… сочувствие проявлять… и то – скорее любопытство…
В дверях появились люди. Они засуетились над останками. Я вышла в свою комнату, подошла к зеркалу. Ну и ну. Худая, высохшая. Короткий ежик темных волос смешно топорщился надо лбом. Я лизнула ладонь и попробовала пригладить волосы. Они снова вздыбились вверх.
– Ничего, знаешь, какие волосы у тебя теперь отрастут! – Петр вошел вслед за мной.
– Тебе нужно было Днухе позвонить. Ты бы видела, какой крутой за ней отец приехал! Послушай, а у тебя ведь и денег нет? А может, тебе лучше в больнице еще недельку?
Он тарахтел, не замолкая. Моя комната выглядела совсем печально. Пыль на письменном столе, книги… Они стояли на полу стопками-горками, я точно помнила – я писала курсовую, я их так и оставляла. Герцен, Соловьев, Гегель, история философии 19 века, Аксаков, Киреевские, Самарин, славянофилы… Библия, история древнего мира, Вавилон, Византия… Я пнула ногой одну из горок. Она рухнула, веером разложив печатную продукцию на полу. Странно, ковер был свернут, и лежал у стены.
– Конечно, я что – должна всю жизнь в этой больнице провести?
– Да ты так не огорчайся. Нужно восстанавливать силы. Мускулы…
– Уууу, какой у вас шикарный письменной стол. Вы не продаете его? – странный вопрос исходил от появившегося вновь Потапенко. Он заглядывал мне через плечо.
Я оглянулась на свою комнату. Посредине, боком к окну, стоял арабский инкрустированный мебельный экземпляр. Бронзовые ручки и кружевное литье уголков рождало сомнение в принадлежности данной вещи этому месту. Бабушка баловала меня.
– А книги кто читал? – Потапенко стал вдруг излучать жизнелюбие. – Но, по-любому, этот запах цивилизации нужно проветрить.
– Книги – разве это не признак разума?
– Конечно, нет, – вмешался «хирург». – Канализация – вот культура.
– Ну, Петь, ты еще что-нибудь новенькое скажи.
– За одну секунду с поверхности спирта испаряется два молекулярных слоя.
Оцепенение уходило, Петр был добрым парнем. Потапенко поправил очки.
– А спирт какой? Технический, или медицинский?
Серый свет конца октября тоскливо серебрил комнату, делая ее призрачной и нежилой. Впрочем, при чем здесь осень? Это так и было.
– Тебя ведь машина сбила? – Потапенко по-хозяйски уселся на мой диван.
Странное начало разговора. Я отлично помнила тот злополучный вечер. Но там было полно народа, неужели никто не видел машину? Значит… она так и не остановилась?
– И что? Странно было бы, если бы наоборот…
– А кто тебя сбил?
– А те люди, что там стояли, полная автобусная остановка… – они… что – их тоже сбили?
– Ну, было темно…
– Отлично, а я глаза закрыла.
– В смысле?
– В том плане…
– Что чуть копыта не откинула… – Петр рассмеялся.
– Это что – черный юмор?
– Ага, воскрешение и смерть – всегда вызывает странные эмоции.
– Почему?
– А вам никогда не хотелось смеяться при виде трупа?
– Мммм, – Потапенко с интересом посмотрел на «хирурга». – И часто вы так веселитесь?
– Да каждый день! Я-то уже привык!
– Значит, машина так и не остановилась? – я посмотрела на очочки маленького следователя. Не хотелось смотреть дальше блестящей поверхности стекол. Не было сил. Я решила сосредоточится на бликах оптики.
– А ты бы хотела, чтобы он представился и поклонился?
– Да, то есть, нет, – три года назад, мы ничего не нашли. И дело было передано в архив, как я уже и говорил. Поскольку вы ожили, может, вы вспомните какие-то уточняющие, или проясняющие обстоятельства, которые нам были неизвестны, но вы…
– Нет, я видела только свет фар.
– Может, хотя бы марка машины?
Я помотала головой.
– Цвет?
– А что, это сейчас что-то изменит?
– Вы были на проезжей части дороги? Вы же тогда ждали парня этого… Дмитрия. Может, вы вышли на дорогу?
Я вздрогнула и опять замотала головой.
– Вы не были пьяны?
– Послушайте, мне и так горестно, а вы тут какую-то чушь мелете. Не можете ничего выяснить – убирайтесь!
– Блииин… – Петр не знал, куда бы ему сесть и ходил из угла в угол. – А почему горестно-то? Вот люди! Я не пойму… тебя давно не было дома… соскучилась… боль почти прошла… ты должна радоваться, что вернулась, и на радостях уборку затеять и т.д…
– Петь, я так и сделаю… Вот только нога плохо меня слушается…
– Потому что сама никого не слушаешься…
– Я должна всю оставшуюся жизнь теперь в этой палате пролежать? Уколов что ль мало? Ты посмотри – у меня на шее дыра до сих пор не зажила.
– А тут что? Бабка умерла… Ты еле– еле в квартиру попала.
– Я …я хочу… Дома и стены помогают. Петь, я же не…
– Нога пройдет, не бойся, в этом даже шарм есть… некий…
Молодые люди, казалось, совсем забыли о Потапенко, и о рассыпавшемся трупе бабушки.
– Бабушка ваша пролежала тут три года. Эксперт сказал.
– Зачем вы мне это говорите?
– Ну вы-то молчите.
– Я ничего не знаю, и ничего не могу сказать. Машина была красная, обычная, наша.
– У вас были знакомые с красной машиной?
– Нет.
Потапенко поднялся. Я тоже встала с кресла. Петр дал мне палку. Где он ее раздобыл, не знаю, но палка была отличная, чуть подморенное дерево, немного тронутое резцом, и бронзовая ручка.
– Ладно, что я могу сказать – как во всех фильмах говорят полицейские – вот вам моя карточка, что вспомните, звоните. Тело можно будет скоро забрать для похорон.
– А я пойду сбегаю в магазин. Что за дела…
– А дома ничего не пропало? – Потапенко вдруг вспомнил традиционный вопрос. – Хотя, зачем я вас спрашиваю.
Петр хлопнул дверью. Потапенко ушел последним. Я осталась одна. Как долго я мечтала об этом моменте. Подошла к телефону. Значит, никто… три года… никто ко мне не приходил… Итого: что я имею на сегодняшний день? А надо ли звонить? И так все ясно. Нужно ли? Что выяснять? Сказать, что так не любят? Погоди, погоди, ты же ничего не выяснила, а набрасываешься на парня. Надо позвонить. И что? Не мог он жениться. Мы столько вместе были.
Я подняла трубку. Наверное, все же знать лучше. Чем стоять вот так просто, с затаенной обидой.
Два последних дня я повторяла его номер про себя в больнице. Гудки гулко прозвучали прямо, казалось, у меня за ребрами. Сердце стучало, резонируя в висках. Ответил женский голос.
– Алле.
– Дмитрия можно?
– А кто его спрашивает?
Мгновенное желание бросить трубку дернуло руку вниз, к аппарату. Да, но рука меня не послушалась. Пальцы продолжали судорожно сжимать черную пластмассу, которая стала источником моего приговора.
– Сондра Волкова, – произнесла я. Вернее пошевелила губами.
– Кто? – интонации вопроса показались мне знакомыми.
– Волкова, – что есть силы крикнула я в трубку. – Настя, ведь это ты?
– Я, – ответила моя ближайшая подруга.
Глава 4
Марина ходила по лагерю, прикрывая лицо платком. Но ее все равно узнавали.
– Царица наша, ты посмотри, не твой ли я царевич Димитрий? – казачий смех громогласно зазвучал ей в лицо.
– Да как ты смеешь! Я царица! Вы мне дважды присягали!
– Да что ты ей лицо показываешь, ты ей другое покажи! Разве ж она своего мужа по лицу узнала!
Новый взрыв смеха раздался уже ей вслед.
– Ты развяжи, развяжи порты-то, покажи, может она и тебя признает!
На костре жарился целый поросенок.
Импровизированная улица из притащенных сюда волоком крестьянских изб была полна кусков мяса, отрезанных, но не сваренных и не сжаренных. Они гнили прямо тут, под ногами, среди обглоданных костей и экскрементов. Награблено было столько, что обитатели Тушинского лагеря не успевали съедать все это. Куски печени, органы животных валялись и тут и там на дороге, создавая своеобразный запах. Вонь от разложившегося мяса, остатков еды и простых помоев смешивалась с запахами человеческого дерьма, наваленного повсюду, без соблюдения отведенных мест и их закрытости. Это уже был не просто запах Москвы. «Москвой запахло», – сказал Афанасий Власьев, когда все только начиналось, и они приближались к городу, где ждал ее Дмитрий.
В Тушинском лагере стоял запах ада. Ароматы кишащего червями мяса, сгнивших остатков, запах от только что зажаренных кусков, подгоревших и опаленных, смешивались с запахом выбросов человеческого тела, вернее, множества человеческих тел, блевотиной перебравших медовухи и беспрерывно бражничающих казаков и поляков, жрущих и пьющих мужских особей.
Молодая женщина передернула плечами. Как смели они ее, настоящую польскую аристократку, которой сами же дважды присягали, которую сами признали царицей, как они, эти черные холопы смели оскорблять! Да как вообще у них язык, их грязный вонючий язык мог дотрагиваться до ее чистого имени!
«Кого Бог осветит, тот будет несомненно и по праву сиять, – Марина шла в свою избу, стараясь не слышать воплей несущихся ей вслед. – Не потому солнце не ясно, что его иногда закрывают черный тучи».
– Вельможная панночка! Московская царица! Не сядет, не посидит, не выпьет, – это уже издевались свои. – Загордилась совсем.
Марина вздрогнула. Послышался скрип хлипкой двери. Воспоминания сменились реалом. Надежды и ожидания – пустотой и подготовкой к смерти. Что было лучше? Двадцать пять лет жизни закончились одиночеством и ненавистью. Казалось, даже стены тут, потемневшие стены этого монастыря, излучают ненависть к иностранке, к чужеродному языку и привычкам.
Ивановский монастырь стал ее последним убежищем. Нет. Не так. Пристанищем для ее тела. Привычек почти не осталось. Почти…
Она сидела на скамье, чуть прикрытой соломой. Серое домотканое полотно свисало на каменный серый пол. Она забралась на скамью с ногами, подобрав их под себя по-турецки. Деревянный, необтесанный стол был придвинут к скамье. Она опустила на руки голову. Спутанными клочьями свисали волосы без платка, без шапки. Ей было все равно.
Не было сил шевельнуться и посмотреть, почему скрипнула дверь. Может, сегодня настанет и ее очередь. Марина вздохнула. Поскорее бы все кончилось. На мгновение слезы скопились под веками и вытекли на щеки, щекоча спустились по носу и капнули теплой влагой на серую деревяшку стола. Она промокнула нос рукавом и подняла голову.
В комнату вошла монахиня. Черная, выцветшая, почти коричневая хламида, черный клобук. В руках у нее был ломоть черного хлеба. Глиняная кружка. Вода.
Высокое окно все было завалено снегом. Но снег не спасал. Ветер завывал как дикий зверь, дуя в щели и проносясь по комнате, наталкиваясь на длинные щели в двери и радостно выдувая запах горелых лучин.
– Можно мне бумаги?
Монахиня остановилась на полушаге. Звук голоса был непривычен в этой комнате. Она медленно обернулась.
– Можно мне бумаги? Можно мне бумаги? – почему-то повторила свою просьбу Марина. – Я хочу исповедаться.
Монахиня молча отвернулась и пошла к выходу.
– Бумаги дайте мне. Вы же христиане. Вы не можете допустить, чтобы я умерла без исповеди. Я хочу очистить душу.
– Собаке – собачья смерть. А когда ты за собой толпы нехристей вела? Ты не хотела очистить душу? Или души у тебя не было тогда?
– Да Бог с вами. Как вы можете так говорить!
Лицо монахини было сморщенным пергаментом. На нем тоже можно было бы писать, мелькнуло в заторможенном горем мозгу Мнишек. Если разгладить.
– Кто устроил тут побоище? Мой муж погиб! Мой сын погиб! Это все ты, нечестивая ведьма! Ты навела своих неверных псов на землю нашу! И одежда у тебя похотливая. Мразь ты!
– Мой сын тоже погиб. Мой муж тоже погиб, – прошептала Марина. Слезы покатились по щекам, уже ничто не могло их сдержать. – Мой ребенок… Ванечка…
– Сдохнешь, как собака. Закопаем тебя в помоях!
– Я ничего не сделала, я ничего не сделала вам, я ехала… отец привез меня…
– Нечисть! Ты источник смуты, ты источник зла! Из-за тебя все!
– А сын мой? Ванечка что сделал?
Дверь хлопнула. Послышался звук запираемой задвижки. Металл скрежетнул и снова все стихло.
Марина закрыла глаза, слезы бежали по грязным щекам. Страшная картина снова заполонила мозг. Маленький мальчик. Сыночек ее, сердце ее, кровинушка ее. Четыре года только и порастила она его, побаловала его, миленького. Они несут его с непокрытой головой. Несут его в метель, снег бьет его по лицу, по глазам. «Куда вы несете меня?» Да, он спрашивал их, наверняка он спрашивал их – куда вы несете меня? Он был смышленый мальчик. Они успокаивали его, пока не принесли, как овечку, на заклание к виселице.
Марина глотнула воздуха. Дышать было невозможно. Она сама чувствовала эту веревку, веревку, что стянула шею ее малыша.
Они повесили несчастного мальчика, как вора, на толстой веревке, сплетенной из мочал. А дитятко был мал и легок. Марина стала раскачиваться на скамье, прижимая руки к груди, как будто она до сих пор прижимала к себе маленькое тельце сына. Веревка была толстой претолстой. И узел нельзя было хорошенько затянуть. Шея была тонкая, детская, белая, нежная. Они оставили его, они оставили его полуживого умирать на виселице. Умирать дальше от холода, в ужасе и страданиях.
– Ааааааааааааа!! – заорала она, не в силах выдержать мелькание страшных картин мучений маленького сына. – Закончите мою пытку!!!!!!! Убейте меня!!
Да что это я, оборвала себя польская панночка. Мой сын умер. Мой муж умер. Что может еще причинить мне боль? Ничего.
Глава 5
Александр подъехал к даче, любимому когда-то в детстве месту летних тусовок. Нужно было еще раз осмотреть все, что осталось тут от предков. Они с сестрой хотели продать за зиму этот участок, которым уже давно никто не занимался. Въехав в узкий проулок, он остановился у сетчатого соседского забора. Горка мокрых дров и полусгнившие козла перегораживали путь, сужая линию, и не давая проехать его машине. Он чертыхнулся. Вылезать раньше времени в октябрьскую грязь, мочить и пачкать ботинки и джинсы ему было неприятно. Медленно, осторожно, почти касаясь дребезжащего забора, машина проехала между ветхими ограждениями двух соседей. И тут его ожидало новое препятствие. Куча свежесброшенного золотистого песка возвышалась безапелляционно, не оставляя права на сомнения в том, что там, за нею возможен другой, тайный вход в иное измерение.
– Что творится! – вслух сказал Александр. – Сестра могла бы хотя бы раз в год сюда приезжать!
За песком была калитка на их участок. Когда-то была. Теперь это был свободный, необилечиваемый никем, расчищенный от любых и всяческих ограждений вход в его детство. Александр вздохнул и с сожалением вступил в чуть примятую осенними дождями и увяданием траву запущенного и заросшего куска болота, который когда-то благоухал розовыми кустами и ароматной земляникой на чисто прополотых грядках.
Копать тут было некому, следить за всем этим хозяйством – незачем. Незамысловатый, построенный дядькой домик покосился, часть стены упала, дверь скособочилась набок. Замок валялся рядом, как выразительное кинематографическое средство для обозначения запущенности и брошенности, ненужности и элиминации.
Александр сплюнул и открыл дверь, резко рванув ее на себя. Тут же, не предупреждая и не медля, на него вывалилась вторая рамочная дверь, обитая когда-то сеткой, и служащая, во времена расцвета и благоденствия этого дачного места, защитой от комаров и мух.
– Падаль, – опять громко выругался парень. – Ну что, Настюха не могла сама сюда приехать. Какого черта мне тут искать надо?
Высокий, широкий в плечах, он с трудом протиснулся в искореженный и скособоченный проем. Великан осмотрел два ржавых керогаза, все еще распространявших запах нефтепродукта по терраске. Выцветшая клеенка все так же лежала куском детства на столе, каким-то чудом стоящим на трех ножках. То, что когда-то было четвертой, валялось рядом, сгнившее и подмоченное. Колченогие стулья. Часть пола провалилась. Александр ногой пихнул дверь в комнату. Кровать, рваные и сгнившие одеяла, шкаф, каких тысячи давно лежат на городских свалках. Тряпки, рваные и грязные, потерявшие цвет и форму. Крыша текла. В нижнем углу – сквозная дыра, пропустившая травку в этот потерянный во времени дом.
Сколько можно будет получить за этот участок? Не важно, лучше живые деньги, чем счета из правления и угрозы отключить электричество. Он щелкнул выключателем. Вот хрень. Отключили-таки.
Мутное окно не пропускало уже серого цвета осени. Часть стекла была выбита. Труба от буржуйки выходила прямо в окно, теряясь обломившимся концом в парах дождя.
– Не печку же ей привезти. Что вообще она хочет? Тут нет ничего, чтобы стоило взять, или даже потрогать.
Александр сплюнул на ржавую буржуйку. Вышел снова на террасу. Открыл ящики комода. Груды мышиного помета дрогнули во внутренностях емкости, черной насыпью покрывая ее содержимое.
– Обжились. Мышиного дерьма что ль ей на память о детстве взять? Здесь даже игрушек наших не осталось.
Он нагнулся и надавил на ножку стула. Она треснула, и в его руках оказалась обшарпанная, чуть изогнутая, палка. Запустив эту палку в недра ящика, он помешал там мышиные смеси. Кусочки старых газет, бумажки, вата, куски тряпок были измельчены и создавали непередаваемый запах, который вряд ли подлежал выветриванию, проветриванию, или какому-то другому уничтожению. Этот запах, подумал Александр, исчезнет только вместе с этим местом, не иначе.
На дне ящика показалась посуда. Не посуда, вернее, а ложки – вилки, несколько ножиков и открывашек. Погнутые ручки их прилипали к пальцам. Ну и гадость. Так, все это не жалко продавать вместе с этим полусгнившем сараюшкой и участком земли. На самом дне ящика лежала полустертая ложка. Ее вес заметно отличался от алюминиевой посуды. Она была тяжелой. Это явно было серебро. Обсосанное со всех сторон. Это сколько же надо лопатить серебром, чтобы от ложки осталась половина. Виктор положил ее в карман крутки.