Чага

Предисловие

Хотя место действия, фон, а также многие персонажи и ситуации в этой книге те же, что и в моем рассказе 1990 года «На Килиманджаро», она не продолжает его впрямую, а скорее развивает и доводит до ума его идеи. Те, кто прочитал оба текста, могут заметить некоторое количество кажущихся несоответствий между ними; они намеренны; «На Килиманджаро» следует читать как рабочий прототип этой книги.

Спасибо CEM Computers, спасшей значительный кусок этой книги от кибернетической нирваны (всегда делайте бэкапы. Всегда делайте бэкапы). Также спасибо Трише за неоценимую помощь на ранних этапах работы и во всем остальном.

Звездный гобелен

Свет почти ушел. Пурпур позднего лета лежал на вересковых пустошах и соляных болотах Мыса[1]. Холмы по ту сторону залива очерчивала облачная кайма. Мигали сигнальные огни на телемачте.

Псы ускакали в сгущающуюся темноту. Освобожденные души. Первобытные силы. Кролики разбежались по своим песчаным укрытиям среди корней утесника. Гораций был слишком стар и артритичен, чтобы убивать. Он бегал во имя радости бега: бегал, пока еще мог. Ветеринар диагностировал у него КМДР[2]. Процесс был необратим. Миелиновые оболочки нижних спинномозговых нервов будут разрушаться, пока задние лапы не парализует. Он не сможет ходить. Он будет мочиться под себя. Он будет испражняться под себя. А дальше – билет в один конец до стола с резиновым покрытием. Девушка надеялась, что ей не придется при этом присутствовать.

А пока – пусть бегают. Пусть охотятся. Пусть ловят, кого смогут, если смогут.

– Вперед, Гораций! Вперед, Пэдди! – прокричала Габи Мак-Аслан. Псы разлетелись от нее, точно две молнии, большая – белая с коричневым, маленькая – черная. Учуяв запах, они нырнули в густые заросли утесника, завозились в сухих и коричневых шелестящих скелетах прошлогодней поросли.

Холмы Антрима черно вздымались на фоне индигового неба: Нокег с его кенотафом[3], Карнмани, Кейв-Хилл, чей профиль, говорят, схож с наполеоновским, хотя Габи так и не смогла этого разглядеть; Дивис; Черная гора. Белфаст был полусферой янтарного свечения у изголовья залива – грязной, фототоксичной. Под черными холмами льнула к береговой линии цепочка желтых и белых огней. Форт-Уильям. Гринайленд. Каррикфергус с его великим нормандским замком. Килрут, Уайтхэд, и в самом конце – пульсация и вспышки маяка, за которым – открытое море. Ему отвечали его собратья на Маячном острове и в Донахади. Бывает мгновение, единственное мгновение, рассказывал ее отец, когда все лучи вспыхивают одновременно. Она следила за огнями всю свою жизнь, и до сих пор ни разу не видела этого момента синхронности.

Небо сегодня казалось бескрайним и высоким, его пронзили первые звезды. Летний треугольник: Альтаир, Денеб, Вега. Заходящий Арктур, путеводная звезда древних арабских мореплавателей. Звезда Синдбада. Северная Корона, венец лета. Одна из ее теплых драгоценностей была скоплением из четырехсот галактик. Их свет странствовал миллиарды лет, чтобы упасть на Габи Мак-Аслан. Они удалялись от ее кожи со скоростью пятьдесят тысяч миль в секунду.

Знание их имен и природы ничуть их не умаляло. Они были звездами, далекими, подчиненными законам и процессам, более грандиозным, чем человеческая жизнь. При их величественном и древнем свете можно было разглядеть собственную суть. Ты – не венец творения под оберегающим покровом неба. Ты – яростный, яркий атом самосознания, окруженный огнем.

Псы вырвались из зарослей – пыхтящие, улыбающиеся, с пустыми челюстями. Она подозвала их свистом. Тропа поворачивала вместе с разрушенной сухой каменной стеной, огибая болотистый участок. Желтый аир и растрепанный рогоз. На земле – ромбовидный рисунок шин горных велосипедов, а вдобавок еще и массивных колес внедорожных мотоциклов. Ее отец был бы недоволен. Люди должны наслаждаться Мысом, идя пешком или крутя педали: вот дух, который он пытался взрастить в этом месте. Гомон мотоциклетных моторов, визг зубчатых передач заглушали этот дух.

Марки так и не уяснил, что в этом месте такого. Он не мог понять, как пахнет день или каково это – ощущать себя крошечной, но сияющей под пугающе далекими звездами. Он оставлял на лике мира следы мотоциклетных или автомобильных шин, а не велосипедных колес или босых ног.

Она взобралась на низкие, поросшие лишайником валуны и встала на краю земли. Псы плескались и резвились в галечной бухточке, притворяясь, что плавают. Пэдди, маленький и черный, бегал кругами со стеблем ламинарии в зубах, приглашая Габи поиграть. Потом. Она вдохнула воздух. Морская соль, разлагающиеся на берегу мертвые создания, сладкие ароматы утесника и болотных ирисов, запах земли, впитавшей жар и свет дня и медленно выдыхающей в сумерках.

Спустившись к морской кромке, она сложила каменный круг и развела в нем костерок. На Мысе это считалось смертным грехом, но дочери смотрителя простительны некоторые вольности. Она села на камень и стала кормить огонь плавником. Выбеленные ветки, доски от старых рыбацких лодок, просмоленные и утыканные гвоздями, обломки паллет и старые пробковые поплавки. Древесина трещала и щелкала. Снопы искр взмывали в ароматную ночь.

– Нет, Марки, не сегодня, – сказала она ему по телефону. Видеокомпрессионный чип утрировал его мимику. Это всегда напоминало Габи об актерах немого кино. Тяжелый, тяжелый грим; большие, большие чувства. Любовь. Ненависть. Страх. Отверженность. Эмоции Марки совпадали с его видеофонной мимикой; в этом-то и была проблема. – Мне нужно подумать. Мне нужно немножко времени для себя; только для себя. Ни для кого больше. Мне нужно отстраниться от всего, и, может быть, тогда я смогу оглянуться и увидеть, чего хочу. Понимаешь?

Она знала, что он понимает только одно: если она отказывает ему воскресным вечером, значит, она отказывает ему навсегда. С его точки зрения, она уже садилась в самолет.

Псы подошли к ней. Со сталактитов шерсти на их животах капала вода. Они тяжело дышали. Они хотели, чтобы Габи нашла им занятие.

– Простите, мальчики. Еще минутку, ладно? Идите и убейте кого-нибудь сами.

Над самым морем носились черные чистики, звали друг друга высокими капризными голосами.

Ей не дали поспать в день, когда пришли результаты. Сначала отец, вернувшийся с рассветного осмотра своего маленького королевства, принес чай, которому она позволила остыть. Потом заявились псы: холодные носы под теплым одеялом, тяжелые лапы на ребрах. Потом – кошки, подравшиеся за место между ее грудей. И наконец – Реб, тянувшая за угол одеяла, кричавшая вставай-вставай, ты должна пойти посмотреть.

Старая школа выглядит странно, когда ты в ней больше не учишься. Классы и коридоры неожиданно оказываются меньше, чем тебе помнилось. Встречные учителя едва заметно изменились: уже не представители власти, но собратья-выжившие. Ей не хотелось вскрывать тонкий коричневый конверт на глазах у друзей. Она развернула листок в уединении раздолбанного отцовского «сааба». Оценки были высокими. Более чем достаточными для поступления на сетевую журналистику. В чем-то это, возможно, было даже хуже, чем если бы они оказались низкими, ведь теперь ей придется решать: лететь в Лондон или оставаться.

Ребекка обняла ее, Ханна пожала плечами. Отец открыл бутылку настоящего шампанского, купленного из-за веры в нее. Его давняя партнерша Соня, которая была слишком мудра, чтобы переезжать в дом, настолько переполненный женщинами, пришла на праздничный ужин. И Марки тоже. Все были уверены, что она отправится в Англию, кроме Марки и нее самой.

От ее костерка остались только красные угли, припорошенные белой золой.

Марки. У него была работа в банке. У него был «форд». У него были деньги, в то время как все остальные сидели на мели. У него была хорошая дорогая одежда, у него была едва-вышедшая-из-моды музыка и техника, слишком впечатляющая, чтобы такое на ней слушать. Зимой он играл в хоккей, летом занимался виндсерфингом. И в то, и в другое время года он ожидал, что его девушки будут стоять поодаль и восхищаться им. Однажды у него будут красивый дом, красивая жена и красивые дети, и жизнь, такая же мертвая мертвая мертвая, как тот пустой крабий панцирь, что лежит вверх клешнями на галечном пляже.

Габи бросила мертвого краба в огонь. Его хитиновый панцирь заскрипел и зашипел, ножки скорчились и увяли от пламени.

Марки воображал, будто то, что он три раза в неделю возится с ее лифчиком, а потом выбрасывает презерватив в окно машины, удержит ее от Лондона и сетевой журналистики. Он был дураком. Если она здесь и останется, то не ради какого угодно парня. Он стал для нее оправданием. А дело было в этом месте, в этом Мысе, который она знала всю свою жизнь, во все сезоны и при любой погоде. В толстых стенах стоявшего на возвышенности Дома смотрителя, надзиравшего за землей и морем, и жизнями, проходившими в этих стенах. В золотом свете редких осенних дней; в серебряной изморози на мертвых бурых папоротниках январским утром; в дрожи маленькой полоски земли под штормовыми волнами, когда ветер словно толкает дом гигантской парой рук и забирается внутрь сквозь щели и отдушины, вздымая ковер тяжелым зеленым морем. В маленьких пляжах на обращенных к морю берегах маленьких прибрежных островков, знакомых только тем, кто переплывал мелкие приливные лагуны. В ощущении укорененности на земле. В страхе, что силой ее наделяет физическое присутствие места, дома, людей, и, отделившись от них, она сделается блеклой и прозрачной. Нечеловеком.

– Есть два, и только два, наивысших страха, – сказал ей отец одной грозовой сентябрьской ночью, когда ветер ломился в окно. – Уничтожение одиночеством и уничтожение толпой. Мы теряем себя, если остаемся одни, и некому отразить нас и сказать нам, что мы существуем, что мы чего-то стоим; и мы теряем себя, находясь в массе других: анонимных, корпоративных, утонувших в болтовне.

Габи была достаточно взрослой, чтобы понять: ее страх – страх уничтожения толпой. В одиночестве, здесь, среди стихий, она существовала. Уйти – значит влиться в массу. Такова была природа ее дилеммы.

– Дай мне знак, – сказала она. Гудели насекомые. Она отгоняла их от своего лица и длинных, прямых волос цвета красного дерева. Так много звезд. Привыкший к темноте взгляд в чистую ночь может различить до четырех тысяч. Небо пересекало созвездие: самолет, следовавший береговой линией к аэропорту Белфаст-сити.

Это был не знак.

Вдоль противоположного берега залива проплывала гроздь огней. Ночной паром с сияющими палубами.

Это тоже был не знак.

Сатурн с его лунами все еще оставался за горизонтом, за холмами Шотландии. В этом был весь Марки. Где-то там существовали тайны, которые вдохновили бы любого человека с исправным восприятием чудесного. Для Марки же они были слишком далекими, слишком мелкими, чтобы разглядеть невооруженным глазом: незначительными. Сколько раз она говорила ему, что у него нет души? Самым главным вопросом, занимавшим его, было – позволит ли ему Габи запустить руку ей в джинсы. Она жалела людей, которых никогда не касалось что-то более великое, чем они сами.

– Песики, ко мне! – Они показались из темноты, счастливые тем, что на них наконец-то обратили внимание. – Мы возвращаемся.

Габи засы'пала угли своего костерка желтым песком и зашагала домой под яркими звездами. Псы неслись впереди, ловя запах дома.

В гостиной, выходившей окнами на пристань, уютно свернулась калачиком на диване Реб и, вполглаза следя за воскресными новостями спорта, вышивала свой гобелен. Это была монументальная работа: карта зодиака длиной восемь футов. Кошки мурлыкали, устроившись в синих с золотом складках Козерога и Овна. Реб трудилась над гобеленом уже шесть месяцев; с ее скоростью – знак в месяц – до конца оставалось еще шесть. Габи уважала верность младшей сестры долгим трудоемким задачам. Во многих отношениях Ребекка была лучшей из них.

– Два – ноль, – сообщила Реб, не отрывая взгляда от вышивки. – Они проиграли.

– Хреново, – ответила Габи Мак-Аслан.

– Марки оставил сообщение на автоответчике.

– Дважды хреново. Я сварю кофе. Хочешь?

– Ханна треплется в кухне с очередным своим маленьким бойфрендом-христианином.

– Трижды хреново. Папа?

– Наверху, пытается разглядеть, что там творится около Сатурна.

– Об этом что-нибудь слышно?

– Какие-то умники только что выступали в новостях с какой-то там новой теорией. Меня так больше счет два – ноль беспокоит.

– Сезон только начался.

– Габ.

Она остановилась, положив руку на косяк, где с помощью стальной линейки и измерительного циркуля навсегда были процарапаны все их ростовые отметки.

– Тебе нужен кто-то получше Марки. Брось его, пока он не бросил тебя.

Странный, мудрый ребенок. Их разделяло четыре года, но Реб была ближе Габи, чем Ханна, средняя сестра, большую часть жизни проводившая в долгом и одиноком поиске общности. Игровая группа, спортивный клуб, «брауни» и «гайды»[4], школьные хоры, спортивные команды, а теперь – множество мелких христианских обществ, гонявших ее с одного собрания на другое. «Дельная теология, – подумалось Габи. – А то ведь, если они будут проводить слишком много времени в одном месте, то начнут о сексе задумываться».

Что сказали бы лидеры этих маленьких групп о тайне Япета? Что-нибудь про конец света, наверное.

Дом смотрителя был идеальным домом для взросления. В нем хватало закутков, закоулков и уголков для уединения и хватало видов на морские пейзажи, способных выманить тебя наружу, когда казалось, что ты начинаешь завязываться в узел. Погодная комната предлагала и то и другое. По деревенской традиции каждое поколение жильцов пристраивало к дому что-нибудь постоянное. Предыдущий жилец добавил новую столовую, которая пахла вощеными стенными панелями и выходила окнами на пристань, мыс и открытое море. Нынешний жилец водрузил свой вклад прямо на нее. Это была своего рода теплица-плюс-обсерватория-плюс-кабинет-плюс-логово-чародея. Стеклянные стены открывали несравненные панорамы побережья по обе стороны залива. Казалось, будто ты стоишь на мостике каменного корабля, и волны разбиваются о его скалистые борта. Осенью штормовые брызги орошали окна, а ветер завывал под карнизами и дергал колпаки печных труб и спутниковую тарелку, и ты становился Ван дер Деккеном, вечно летящим со своим проклятым экипажем в глазу нескончаемой бури.

– Два – ноль, Габ.

– Знаю. Реб сказала.

Отец цыкнул зубом в притворном расстройстве, покачал головой. Сегодня он хотя бы не крутил эти свои кошмарные панковские пластинки из семидесятых. «Золотые годы», – настаивал он. Каждое поколение считает музыку того времени, когда приобрело социальную мобильность, золотыми годами.

– Помоги-ка мне.

Они подтащили штатив с телескопом к открытому окну. Телескоп был хорошим; лучшим, какой можно купить за деньги. Таков был обычай ее отца: покупать хорошее, покупать дорогое, но никогда не покупать без разбора. Этот родительский совет его дочери усвоили. Так и оставшаяся нераскрытой семейная тайна – откуда у него всегда было гораздо больше денег, чем он мог получить за ворох своих маленьких работ: немножко смотрительства, капелька журналистики, чуток лодочного проката.

– Марки оставил сообщение.

Габи понадеялась, что он разглядит ее гримасу в темноте комнаты. Единственный свет исходил от мониторов.

– Как он выглядел?

– Рудольф Валентино в роли Отвергнутого Дворянина. Нажми вот тут, хорошо?

Нижний экран отображал координаты семнадцатой луны Сатурна. Верхний показывал кадр с тем, что осталось от светлой стороны Япета.

– Это с «Хаббла»?

Отец кивнул.

– Они, должно быть, кучу денег стоили.

– Их раздают бесплатно. Приманка для привлечения новых подписчиков на астрономические сайты. Не каждый день луна чернеет.

Габи пошевелила мышкой. Экран вспыхнул. Телескоп задвигался на управляемом компьютером штативе. Отец Габи склонился к окуляру.

– Идеально.

– От картинок с «Хаббла» будет больше толку. Через эту штуку ты разглядишь только белую точку, которая неожиданно пропадет, когда окажется за пределами разрешающей способности.

– Порой я стыжусь того, что взрастил такое неромантическое создание, как ты, Габи Мак-Аслан. Если полное затмение случится этой ночью, я хочу увидеть его собственным невооруженным и налитым кровью глазом.

– Они там в конце концов решили, что это – Внутренний Вулканизм или Черный Снег?

– В фаворитах Черный Снег, но я этому не верю. Откуда вдруг взялось такое количество космического снега? Как он попадает на ведомое полушарие спутника? И почему он накапливается симметрично со всех сторон? В новостных группах можно начитаться самых разных теорий – от инопланетной застройки до Бога с ведерком космической черной краски. Объяснения распихивают друг друга, но до две тысячи восьмого года, когда туда доберется зонд НАСА, никто ничего не узнает.

Габи заглянула в телескоп. Она понадеялась, что отец не учует на ее волосах дым костра. На всякий случай она переоделась в свежую футболку. Ту, что с полураздетой монашкой. Габи ее обожала, хоть отец и не одобрял, что она щеголяет в ней перед впечатлительными младшими сестрами. Габи подстроила окуляр. К восемнадцати годам она ориентировалась в Солнечной системе лучше, чем в столице родной провинции. В Солнечной системе нельзя было оказаться в неправильном районе с неправильной фамилией. Никто не писал «Iochaid Ar La»[5] краской из баллончиков на склонах марсианского Олимпа и не раскрашивал края лунных кратеров красным, белым и синим.

Загадка Япета с его темным и светлым полушариями зачаровывала целые поколения астрономов, фантастов и любителей тайн. Полеты «Вояджеров» только углубили тайну. Прищурившийся в сторону Сатурна «Хаббл» всего лишь добавил несколько деталей светлой стороны к атласам Солнечной системы, а вот к спорам об области Кассини – ничего. Новое поколение больших орбитальных телескопов отвернулось от планетарной астрономии, обратившись к величию рождения и смерти звезд меж сияющих газовых простыней внутренней галактики. Вместе с ними ушли профессиональные звездочеты. На космических задворках остались играть только любители. Один из них, итальянский почтальон, по совместительству – созерцатель планет, – и заметил, что светлой стороны Япета стало немножко меньше, чем в прошлый раз, когда он на нее смотрел. Он зафиксировал свои наблюдения на астрономических сайтах. Там они собирали информационную пыль почти месяц, затем, начав провоцировать слухи, привлекли издевки профессионалов, а потом кто-то набрался смелости взглянуть на систему Сатурна через рефлектор в Мауна-Кеа.

Пока профессионалы собачились и увиливали, почернело шестьдесят процентов поверхности Япета. Теперь игнорировать это было невозможно. Отменялись проекты, перераспределялись временные слоты, отыскивалось финансирование. «Хаббл» и его сестры повернулись обратно к Сатурну. То, что они там увидели, стало главной новостью во всех прайм-таймовых передачах. Дело было не столько в том, что Япет чернел, сколько в том, как он чернел. Чернота смыкалась равномерно со всех сторон: круг яркого белого льда уменьшался, как фокусируемый луч прожектора.

Прошло десять дней, и осталась лишь белая точка диаметром пятьдесят километров, со всех сторон осаждаемая тьмой. Кто-то рассчитал, что чернота продвигается по Япету со скоростью десять километров в час.

Верхний монитор демонстрировал природу катастрофы. НАСА наложила на темный диск топографическую карту. Детали рельефа Япета были названы в честь персонажей «Песни о Роланде». Одним из первых пал сам Роланд; вскоре – его собрат Оливье и могучий король Карл Великий. Было захвачено Ронсевальское поле битвы; один Амон стоял против наступающей черноты. Вскоре падет и он, и героев не останется вовсе.

– Что же это такое? – прошептала Габи. По комнате прошелся луч света с Коуплендских островов. Она подумала о Марки, колесящем в ночи в своей машине с друзьями, фастфудом и дорогой стереосистемой, играющей дешевую музыку. Никчемен тот человек, что хоть немного не боится сил небесных. Можно прятаться от них, и притворяться, что их не существует, и ограничивать свою жизнь собственным неведением, а можно выйти из крепкого, безопасного дома в ночь, и бросить им вызов, и, может быть, сделать их понятными для себя и для мира.

Отец сменил Габи у телескопа.

– Тридцать километров до полного затмения, – сообщил он, возясь с окуляром.

Фотографии с «Хаббла» обновлялись каждые тридцать секунд. Верхний экран внезапно очистился. Появилось новое сообщение. Габи прочитала его.

– Папа. Думаю, тебе нужно на это взглянуть.

– Кажется, мы пропустим полное затмение. Он как раз уйдет за горизонт. Зараза.

– Гиперион пропал.

Он очутился рядом в мгновение ока.

Она была на экране – разлетевшаяся по Сети новость. Восьмого сентября 2002 года, в 20:35 по Гринвичу, исследователи, работавшие с орбитальной обсерваторией по наблюдению за малыми объектами «Мияма», сообщили, что шестнадцатая луна Сатурна, Гиперион, исчезла с их мониторов. Мгновенно. Полностью. Необъяснимо.

– Господи Иисусе, – благоговейно проговорил отец Габи.

– Как такое может быть? – спросила она.

– Не знаю. И не думаю, что хоть кто-то знает.

В верхней части экрана замигали иконки электронных писем: информационный эквивалент одновременных воплей всего ирландского астрономического Локалнета.

– Целая луна, – сказала Габи. НАСА выдала поток свежей информации. Фотографии пролета «Вояджера» и симуляции Гипериона – подпорченной картофелины триста пятьдесят на двести пятьдесят на двести километров. Пропал. Руководство «Миямы» один за другим публиковало обработанные снимки последних секунд спутника. На протяжении двадцати кадров не происходило ничего. На двадцать первом Гиперион, казалось, сбрасывал свою поверхность, точно кожуру апельсина. В трещинах сиял свет, вырывался веерами из разорванных гребней и хребтов. Кадры с двадцать второго по тридцать второй были белыми. Чисто белыми. На тридцать третьем кадре не было ничего. Только космос и звезды, и никаких следов нескольких триллионов тонн каменистого льда, прозывавшихся Гиперионом.

В общей сложности уничтожение луны заняло четыре целых тридцать восемь сотых секунды.

Дубовая дверь Погодной комнаты открылась. Ворвались псы, закружили, виляя хвостами. Что-то их возбудило. Следом вошла Ребекка. У нее был испуганный вид.

– Это было в новостях, – сказала она. – Из-за этого «Точную копию»[6] прервали.

– Не осталось ничего диаметром больше сотни метров, – прочитал с экрана отец, – иначе обсерватория по наблюдению за малыми объектами это бы засекла. Они пытаются убедить нас, что это было столкновение с кометой.

– Притом, что соседняя луна чернеет? – спросила Габи.

– Я думаю, здравомыслящие люди должны этого бояться, – сказала Реб.

– Здравомыслящие люди и боятся, – ответил отец. На мониторе снова и снова повторялись последние секунды Гипериона.

«Они верят, что найдут там ответы, – подумала Габи. – Они верят, что эти ответы будут осмысленными, что есть люди, способные объяснить, почему мир постоянно застает их врасплох. Это не должно быть логично, простительно или даже адекватно, но это должно быть так или иначе объяснимо. Вот почему ты должна улететь – потому что ты хочешь быть той, у кого есть ответ на вопрос „Почему?“».

Теперь это далось ей легко. Поразительно, как мало потребовалось для того, чтобы принять решение, когда до этого дошло. Ей помогли костер на Мысе и гибель луны, но она всегда, с тех пор как подала документы на обучение сетевой журналистике, знала, что в конце концов улетит. Ей хотелось сказать им, что она все сделала правильно и что она готова, но отец объяснял Реб смысл поступающей из Сети информации.

Гораций подошел и встал рядом с ней, требуя внимания. Она взъерошила тонкую, мягкую шерсть у него за ухом. Она показала ему, куда отправится: вон туда, за огни парома, который видела с Мыса, далеко за сияние земли, куда не достает даже свет маяков, к открытому морю и земле по другую его сторону. Но он был всего лишь большим бело-коричневым псом с дегенеративным заболеванием нервной системы и ничего не понимал.