Чага

Она включила радио. Из него полилась веселая гитарная музыка. Диджей самодовольно трещал на поп-суахили. Ободренная, Габи открыла окно, чтобы взглянуть на свой новый город. Суета на Кеньятта-авеню не утихла. Грязные автобусы дружелюбно катались по дорогам; между ними нахально юркали матату и маленькие трехколесные мопеды. Всего было чересчур много. Пятеро мужчин с трудом толкали по дороге полную дров тележку, и пока они пытались свернуть направо, за ними образовалась длинная пробка. Конвой бронированных машин белого ооновского цвета проехал от городского центра. В комнату залетали непрерывный шум моторов и сирен и призраки дизельного топлива и биогаза.

Деревья в парке Ухуру разграбили на топливо, оставив искалеченные культи. За потасканной, изнывающей от жажды зеленью резко начинался внутренний город. Под высоким сильным светом небоскребы, прежде, казалось, пылавшие золотым внутренним пламенем, выглядели обшарпанными и загнанными. Небо в вышине было того чистого и бесконечного синего цвета, какой можно увидеть только в самые жаркие дни. На уровне улицы оно плавно перетекало в оранжевую дымку фотохимического смога.

Габи сходила за камерой и засняла долгую панораму, от элегантных белых бунгало богачей на другой стороне долины до бетонно-стеклянного подсолнуха «Кеньятта-центра», штаб-квартиры ЮНЕКТА-Африка.

– Привет, папа, – сказала она. – Я на месте.

Три тысячи лет истории дают понимание общечеловеческих истин. Китайцы правы. Жить в интересные времена – проклятие. За мировыми событиями тянутся опасные спутные струи, способные увлечь за собой множество жизней. Габи Мак-Аслан было суждено следовать за небесными огнями. Луны Сатурна привели ее в Лондон; Килиманджарскому инциденту предстояло протащить ее через годы и континенты.

Как смерть Кеннеди или Элвиса, как гибель «Челленджера», Килиманджарский инцидент был одной из тех точек, в которых соприкасаются мир и эго, и вы точно помните, где были и что делали в этот момент.

Габи Мак-Аслан скакала на своей кровати в майке и трусиках, переполненная австралийским семильон-шардоне, и притворялась, что уворачивается от раздевающих ее пальцев Шона Хаслама, с которым встречалась восемь дней. Он был преподавателем сетевой журналистики на полставки. А на вторые полставки – фрилансил в «Рейтерс», занимался мультимедийным наложением. И поэтому Габи Мак-Аслан откупорила недешевое семильон-шардоне и пригласила Шона поскакать на ее кровати.

– А телик обязательно должен работать? – спросил он.

– А что, он будет тебя отвлекать? – отозвалась она, покрывая его винными поцелуями и рыжими волосами, спадавшими до самых ее ягодиц.

Отвлеклась в итоге она. У диктора поздних новостей был вид человека, вынужденного зачитывать то, во что он не может поверить. Как и у корреспондентов в Вашингтоне, Дар-эс-Саламе и у подножия горы. Но снимки американских спутников-шпионов были неопровержимы. На втором витке разрешения хватило, чтобы показать объекты размером с бочку для бензина. Вот только никаких бочек на пике Ухуру или снежной шапке Кибо не было. Вот только после столкновения там вообще не осталось ничего узнаваемого. Габи стояла на коленях в изножье кровати, упираясь подбородком и руками в резную деревянную спинку, и смотрела поступающие из Африки новости. Она почувствовала, как стрейчевая ткань трусиков соскальзывает с ее задницы, а следом – пытливый напор члена и покалывание лобковых волос.

– Отстань. Это важно.

– Важнее этого?

– Охренеть насколько важнее. Что ты за профессионал-мультимедийщик такой?

Камера сделала несколько головокружительных пикирующих пролетов над чем-то, что немного напоминало многоцветный дождевой лес, а немного – высохший коралловый риф, но в целом не походило ни на что, когда-либо виденное человеком. Потом танзанийский солдат закрыл объектив рукой, и началась свистопляска неба и камуфляжа, и лондонский диктор сообщил, что зона заражения (его, похоже, беспокоила эта наспех придуманная терминология) распространяется от места падения метеорита на Кибо с приблизительной скоростью пятьдесят метров в день.

После чего он переложил бумаги, растерянно поглядел в камеру и перешел к другим новостям.

Неожиданно протрезвев и развозбудившись, Габи занырнула в Сеть. Экран за экраном перед ней разворачивалась информация от онлайновых новостных служб. Схемы, снимки, симуляции, анимации. Бесконечные страницы текста. Спутники Небесного дозора, охотящиеся за Околоземными Телами и Уничтожителями Планет заметили болид десять дней назад: коснувшийся метеор, чуть отличающийся от прочих тем, что сделал три полных оборота вокруг планеты, прежде чем войти в атмосферу, но в остальном непримечательный. Его ионный след над Индийским океаном засекли системы обороны США, но они больше не принимали метеоры за ракеты с РГЧ ИН[12]. Он упал на пик Килиманджаро, рядом с лагерем немецких дельтапланеристов. Буря изолировала гору на три дня. А потом поползли истории, от местного народа вачагга и уцелевших членов немецкой экспедиции.

Там, наверху, что-то росло.

Правительство Танзании, может быть, и смогло бы это замолчать, если бы платформе мониторинга природных ресурсов не приказали повернуть камеры к экваториальной Восточной Африке. То, что увидели специалисты НАСА, направило их прямиком в Белый дом, спрашивать у мистера президента, не попросит ли он Пентагон предоставить им несколько минут на военных спутниках-шпионах.

Танзанийцы не смогли бы долго держать это в тайне. Даже Пентагон не смог. Не при скорости роста пятьдесят метров в день.

Габи не заметила, как Шон оделся и ушел. Спустя час она не замечала даже разворачивающихся на экране изображений. Вот он, способ заставить мир узнать о ней. Павшая с небес звезда, на которой написано ее имя. Если Габи будет верна этой звезде, та завоюет ей признание, но для этого Габи должна к ней прийти. Вот почему она упала так далеко – чтобы Габи доказала ей, что достойна. Звезда была терпелива и долговечна – кто знает, сколько миллиардов миль она преодолела, чтобы достичь ее, – но бесконечно ждать она не станет.

Преподавателей поражал энтузиазм, с которым Габи погружалась в работу. Они не видели сияющей звезды с ее именем; они видели только ее яростную, мрачную целеустремленность. Она соревновалась не с требованиями курса сетевой журналистики, но с неостановимым ростом инопланетной флоры. Когда второй биологический пакет упал на архипелаг Бисмарка, а через месяц после этого последовал Рувензорский инцидент, ее темп сделался лихорадочным. Преподаватели советовали ей замедлиться. Она не могла. ООН – в форме ЮНЕКТА – уже была там, тыкала, и осматривала, и анализировала, и обнюхивала ее инопланетный дождевой лес. Габи должна была попасть туда прежде, чем все будет поименовано, и пронумеровано, и познано, и не закончатся тайны, которые она могла бы раскрыть.

Время и неопытность мешали ей. Пленница серого Лондона, она мечтала стать Стофутовой Женщиной, способной раздвинуть грязные здания, чтобы новая, странная жизнь проклюнулась через трещины в асфальте, а сквозь прореху в небе засиял свет более яркого, более доброго солнца.

Ее семестровая работа о ЮНЕКТА как агенте западного индустриального неоколониализма обеспечила ей летнюю практику в «СкайНет Мультимедиа Ньюс». Это был первый шаг к югу, к равнинам Восточной Африки. Тем летом она решила, что не даст «СкайНет» ни малейшего повода отказать ей в приеме на работу после выпуска, до которого оставался год. Она сделалась бледной и похожей на вампира, в то время как остальные ее сокурсники расцветали в солнечных климатах. Она взращивала связи, не все из которых заканчивались постелью. Она пожимала руки. Она ходила на обеды. В конце концов она добилась своего.

На выпускной приехали отец и Реб. Первая среди сокурсников, она поднялась на сцену, чтобы получить свою степень. Когда отец отпустил шутливое замечание о ее свирепости, Габи была поражена. Она никогда не считала себя свирепой. Она была фрустрированной визионеркой. На следующий день она обосновалась в стеклянном зверинце лондонского офиса «СкайНет» посреди архитектурных поллюций Доклендс[13]. Пусть ей достался пост младшего редактора в отделе экономики, это все равно был еще один шаг на юг.

Чага продолжала расползаться со скоростью пятьдесят метров в день. Габи отмечала ее продвижение на большой карте Африки, висевшей на стене квартиры. Она прикалывала к карте фотографии: слоны на фоне снегов Килиманджаро; воздушные съемки огромного диска разноцветной мозаики, сброшенного на бурые ландшафты северной Танзании. Ни друзьям, ни мимолетным любовникам не дозволялось видеть ее маленький храм Чаги. Она не боялась, что ее сочтут ущербной, – просто он принадлежал ей и только ей. Другие бы его осквернили.

Среди небоскребов Лондона она маневрировала, манипулировала, просачивалась вверх сквозь плотную иерархию «СкайНет», точно грунтовые воды в артезианском бассейне. Открывались возможности, предлагались повышения – Габи их отпускала. Они были слишком простыми, а она была не готова. Все еще оставалась вероятность провала. Он бы ее убил. Она сделает ход лишь тогда, когда победа будет гарантирована, пусть каждый день ожидания и становится еще одним миллиметром вогнанной под ноготь иглы.

Шестьсот сорок миллиметров. Шестьсот сорок молчаливых всхлипов раздражения. И поскольку она чтила свою звезду, ее звезда почтила ее. Должность была скромной; если бы она открылась не на найробийской станции, это считалось бы понижением, а Габи – фатально сверхквалифицированной. Это стало третьим шагом, шагом в сторону, который уносит тебя через горы, моря и пустыни в страну сокровенного желания.

Она подала заявку, взыскала все давние долги и вернулась домой, в Ирландию. Ответ был на мониторах Дома смотрителя, когда она вошла в дверь и ее встретили скачущий, виляющий хвостом черный Пэдди и рыдающие, обнимающиеся Реб и Ханна.

У нее была неделя на то, чтобы получить визы, сделать прививки, провести исследования, собрать вещи, обновить гардероб и забронировать билеты. Отец поднял ее бронь в «Кения-Эйрвейс» до представительского класса.

– Если ты не вернешься, то улетать надо стильно, – сказал он. – Лучше перелет первым классом, чем транспортировка первым классом. – И он быстро отвернулся, чтобы Габи не смутилась при виде его чувств.

Перед посадкой он вручил Габи подарок. Тот был завернут в темно-синюю бумагу с узором из звезд, лун и окольцованных планет.

– Откроешь в полете, – наказал он, а потом крепко, бородато обнял ее, поцеловал и подтолкнул к зоне досмотра. Когда самолетик местной авиалинии выровнялся в воздухе и Северная Ирландия превратилась в кромку белой пены на черных камнях, Габи развернула подарок. Это была мини-дисковая вижн-камера; прекрасная миниатюрная вещица, заряжающаяся от солнца, – последнее слово техники. Под ней лежал шарф с логотипом «Манчестер Юнайтед». «На высоте 2000 метров бывает холодно, даже на экваторе, – гласила записка. – С любовью, Реб».

Ее разбудил ритмичный стук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук.

Габи вздрогнула и вынырнула из сна. Комнату заполняли фиолетовые сумерки. Она не знала, утренние это сумерки или вечерние. Она не знала, что это за комната и как она оказалась в очень большой кровати под липкой простыней. Она не знала, почему ей так жарко.

Она кое-как выбралась из кровати и осторожно открыла дверь. На старомодном ковре стоял ее чемодан. Габи посмотрела налево, посмотрела направо. Никаких следов того, кто его здесь оставил и разбудил ее стуком, – а ведь коридор был очень длинным. Она быстро выскочила из номера и забрала чемодан. Багажные ярлыки оказались крайне интересными. Пока она спала, ее чемодан слетал до Маврикия и обратно.

Отойдя от джетлага, Габи Мак-Аслан захотела выпить. Неплохо было бы и поесть, но в гостиничных барах полезные люди встречаются чаще, чем в ресторанах. Хемингуэевский китч. Шкуры зебр на стенах, печальные головы антилоп, молящие о сочувствии. Копья и щиты, и фотографии великих белых охотников и их мемсаиб[14], сидящих на подножках древних автомобилей с мертвыми животными у ног. Разумеется, плетеные столики и стулья. Черный персонал, белые клиенты. Чувствуя, что бросается в глаза в своей модной шелковой блузке, джодпурах и сапогах для верховой езды, Габи Мак-Аслан подошла к бару. Невысокая крепко сбитая женщина с тусклыми светлыми волосами до плеч сидела на стуле и разговаривала с барменом. На ней была безрукавая клетчатая рубашка, обрезанные камуфляжные шорты и байкерские сапоги. Она выглядела единственной, кроме Габи, профессионалкой в зале, полном приехавших поглазеть на Чагу.

– Простите, а что здесь пьют? – спросила Габи у бармена.

– Здесь пьют это, – сказала блондинка. Она толкнула по стойке бутылку. На этикетке был слон. – Единственное пиво с изображением фабрики на бутылке. Старая шутка. – У нее был ярко выраженный славянский акцент. – Я тебе куплю. Мозес.

Бармен подбросил запотевшую бутылку и открыл ее зубами.

– Slainte agus saol,[15] – сказала Габи своей новой собутыльнице.

Они чокнулись бутылками.

– Больших болтов и крепкой водки, – провозгласила блондинка.

На вкус пиво ничем не напоминало слоновью мочу. Пьешь из горла. И двадцати четырех часов здесь не провела, а уже согрешила против катехизиса Т. П.

– У тебя смешной акцент, – заметила блондинка. – Знаю большинство английских акцентов, но твой…

– Северная Ирландия. Norren iron на местном диалекте.

– Норрен айрон, – повторила невысокая женщина; в ее устах это звучало почти по-японски.

– Русская? – предположила Габи.

– Нет! – взорвалась блондинка. Она распахнула свою клетчатую рубашку. Под ней была застиранная майка с изображением взлетающего реактивного самолета и какой-то надписью кириллицей. – Сибирячка. Горжусь этим. Запомни.

«Сибирск» – вот что было написано на майке. Ты об этом читала, Габи Мак-Аслан. Отпрыск «Аэрофлота» в первом поколении. У них монополия на воздушные перевозки для ЮНЕКТА. Сегодня утром они едва не превратили тебя в огненный шар, несущийся со скоростью пятьсот километров в час.

– Я сегодня тесно сблизилась с одним из ваших товарищей на подлете к аэропорту Кеньятты, – сообщила Габи.

Сибирячка презрительно усмехнулась.

– Чертовы сто сорок вторые. Пять кэмэ, чтобы сесть, и еще десять, чтобы взлететь. Скука скука скука. На сто сорок втором заняться нечем, только сидеть и пить весь долбаный полет. – Она похлопала по самолету на своей майке: тупорылому реактивному высокоплану с Т-образным хвостом и большим двигателем на каждом крыле. – Ан–72Ф. Вот это – самолет. Куда угодно долетишь. Вообще куда угодно. В этом городе полно старых белых пердунов-охотников; они вечно трещат про то, как в прежние денечки везде летали на «сесснах». «Сессны». Игрушечные самолетики. Модельки с моторами. Поверь: куда бы ты ни долетела на паршивой «сессне», я долечу туда на АН–72 – настоящем самолете.

– Вы летчица.

Сибирячка улыбнулась со смесью гордости и скромности, которую Габи знала и уважала. Ей нравились люди, которые делали свою работу, какой бы возвышенной или низменной она ни была, гордо и хорошо. Это было маленькое священнодействие – как у тех монахов, что служат Богу, когда моют посуду. Она презирала нечестность; тех, кто покупал и продавал, или паразитировал на других – и не создавал. Только те, кто что-то делал, были настоящими людьми. Габи ощутила, как проникается симпатией к сибирской летчице.

– Габи Мак-Аслан.

Блондинка несколько раз споткнулась на глоттальной согласной в ее фамилии.

– Что ж, я рада с тобой познакомиться, как бы там ни выговаривалось твое имя. Я – Оксана Михайловна Телянина, из Иркутска.

Бармен выставил еще пару слонов. Они чокнулись бутылками и выпили за дружбу Сибири и Ольстера[16]. Она пьет и одевается как мужчина-гей, подумала Габи.

– Ты здесь из-за Чаги, да? Конечно, тут все так или иначе из-за Чаги. Туризм или работа?

– Работа. Я из «СкайНет». Завтра приступаю.

– Хорошие люди. Джейк Ааронс – хороший человек. Хороший мужик. Большая потеря. А, они все хороши. Лучше сраной ЮНЕКТА – ну, администрации, которая указывает нам, где можно и где нельзя летать.

– Смерть администраторам.

– И бухгалтерам. Всех к стенке – бах, бах, бах.

Они выпили за массовую ликвидацию административного и счетоводческого классов. На стойке бара выстраивались пустые бутылки. Парад стеклянных слонов.

– Как думаешь, что она такое? – спросила Габи. – Чага?

Маленькая сибирячка выразительно пожала плечами.

– Типа, с другой ли она планеты? Не знаю. Легко говорить про другие планеты, другие миры в космосе, сочинять про них истории и снимать кино, когда они далеко. Когда ты можешь их увидеть, потрогать, пройти по ним – пролететь над ними, – поверить труднее. Слишком близко, понимаешь? Может, это все большая декорация для кино. «Индастриал Лайт энд Мэджик», все дела. Говорю тебе, в этом месте очень трудно верить в инопланетян и другие миры, ага? Кстати, я хотела сказать, мне нравятся твои волосы. – Она осторожно погладила волосы Габи.

– Во мне течет кровь кельтов, – ответила тронутая этим Габи.

– А во мне – кровь финно-угров. Ну, по отцовской линии, через пару поколений. Могучий народ. Гордый народ. Смотри. – Она оттянула истрепанный ворот майки с надписью «Сибирск», открыв татуировку с двумя пересекающимися кругами на своей правой груди. – Младший шаман. Или шаманка?

– Ша-персона? Серьезно?

– Серьезно, Гахби Уммик-Азлан. У отца не было сыновей, и он раскрыл секреты старшей дочери. Мне. Оксане Михайловне. Я уже умею летать. Без проблем! Пройдет время – буду исцелять больных, заглядывать в сердца людей, говорить с голосами леса, принимать обличья духов и животных. Смотри. – Она оттянула ворот с другой стороны. На левой груди была вытатуирована маска волка. – Может, поэтому я и не верю в инопланетян, другие планеты, колонизацию и остальное. Я знаю, что Земля еще сильна, еще может нас удивить. Особенно здесь, в Африке, где все родилось. А! Мозес! Ты великий человек. Что будешь делать потом? – Великий Мозес выставил перед ними еще бутылки, и продолжил их выставлять, а две женщины продолжали их осушать, и болтали о мужчинах, и деньгах, и футболе, и пытались учить друг друга финно-угорскому и ирландскому, что, разумеется, заканчивалось смехом и расплесканным пивом, потому что они учили друг друга только скабрезностям.

– Иди спать, Габи Мак-Аслан, – сказала Оксана Телянина, когда шеренга бутылок дошла до края стойки. – У тебя завтра большой день: новый город, новая работа, новые коллеги. Нужен сон. И мне тоже. Завтра рано вылетать.

– После вот этого?

Оксана повернула правое предплечье тыльной стороной вверх. Постучала по бугорку под запястьем.

– Диффузионная помпа. Выгоняет бухло из крови с той же скоростью, с которой я пью. Ссу чистым алкоголем. Завтра полечу на Рувензори трезвая, как судья. Трезвее.

Рувензори. Лунные Горы. Белизна на карте Чернейшей Африки. Terra Incognita. После Килиманджарского инцидента картографы были вынуждены перерисовывать эти неизведанные регионы с пометками «Здесь водятся драконы».

– Повторим, да? – спросила Оксана. – Когда вернусь – бог знает когда. Я тут только потому, что бабуиню. Ушла с квартиры, чтобы подруга могла фики-фики, ага? – она изобразила большим пальцем фрикции. – Ты есть на Телепорте Вэ-А?

– «СкайНет» этим занимается. Тебе придется оставить сообщение, чтобы я смогла тебя найти; мой номер снят всего на пару дней. Не знаю, где я буду потом.

– Я тебя найду. Вот увидишь. А, черт. Мозес, ты что, уже закрываешь? Слишком рано. Может, мы выпьем еще по одной, ага? Мозес!

Его сверкающие зубы ничем не выдавали, что только что откупорили четырнадцать бутылок «Таскера».

– Больших болтов и крепкой водки!

– Больших болтов и крепкой водки! – согласилась Габи Мак-Аслан.

Она проснулась бодрой, трезвой и решила добраться до работы пешком. Любой город, в котором Габи оказывалась, ей нужно было обойти на своих двоих, присвоить – как животному, которое помечает территорию собственным запахом. Она пересекла парк Ухуру и шоссе, ориентируясь на раскрытый цветок «Кеньятта-центра», поднимающийся из темноты в утренний свет. Что-то растет, подумала Габи.

Она засняла на камеру большую бронзовую эмблему ЮНЕКТА-Африка с рогами и горой в центре площади. Люди всех цветов, рас и национальностей торопливо проходили мимо, занятые Чагой. Как и она. Все – часть этой великолепной машины, проникающей в сердце великой тайны.

Габи пошла дальше.

Через три перекрестка она заблудилась. Каждый поворот приводил ее к одному и тому же индийскому книжному магазину. Время утекало. Она поймала бы такси, но они, похоже, не рыскали по этим улицам. Не было тут и полицейских, которые за взятку объяснили бы ей, куда идти. Пришлось выбирать между одетыми по уличной моде пацанами в джинсах клеш и кожаных куртках с заплатками, что ошивались у киоска своего приятеля, подрабатывавшего чисткой обуви, и похожими на студентов парнями в одежде смарт-кэжуал, которые ждали зеленого света. Она вспомнила недвусмысленное предупреждение Т. П. Костелло о шприцах с ВИЧ.

– Простите, вы не подскажете, как пройти на улицу Тома Мбойи?

Самый высокий из студентов широко улыбнулся.

– Конечно. Собственно говоря, мы и сами идем в ту сторону. Мы можем вас проводить; одинокой белой женщине ходить по улицам небезопасно.

На ходу они задавали ей вопросы: в отпуске она или работает здесь, откуда она прилетела, сколько здесь провела, бывала ли она раньше в Африке, какие у нее впечатления от Кении? Отвечать Габи мешали долгие обмены приветствиями и рукопожатиями с «друзьями», которые подходили к ним чуть ли не через каждую сотню метров. Через полкилометра троица разрослась до шестерки. Было непохоже, что они приближаются к зданию «СкайНет».

– Это короткая дорога, – сказал высокий бородач в дорогой одежде, который задавал вопросы. К компании присоединился друг номер восемь. – Я хотел спросить, – продолжил бородач, – не поможете ли вы нам, как мы помогаем вам. Вы журналистка, образованная женщина, вы поймете нашу проблему.

На объяснение проблемы потребовалось еще полкилометра пути. Их близкий друг, студент-политолог, влип в неприятности, выступив против коррупции в ЮНЕКТА.

– Сами знаете, когда американцы хлопают в ладоши, наше правительство пляшет. Оно не дозволяет никакой критики присутствия ООН в нашей стране – и поэтому нашему другу грозит серьезная опасность. Его жизни угрожали, навещали его жену и родных – вы понимаете, что я имею в виду. Даже мы сильно рискуем, разговаривая с вами. Вам ничего не будет, вы работаете на западную новостную службу, вас не тронут.

– Так чего вы от меня хотите? Чтобы я рассказала об этом в новостях?

– Боюсь, это подвергнет его еще большей опасности, – сказал бородатый студент. – Его единственный шанс – уехать вместе с семьей на юг, в Мозамбик, где продолжать борьбу безопасно. Он может сесть на корабль в Момбасе; к сожалению, времена теперь такие, что без магендо[17] никому никуда не добраться. – Он потер пальцем о палец – универсальный символ взятки. – Чтобы вывезти семью, ему нужно пять тысяч шиллингов. Всего пять тысяч шиллингов за новую жизнь.

– Мы не станем просить у вас так много, – сказал плосконосый, очень черный парень, который до этого молчал. – Пятьсот шиллингов – уже хорошее начало. Это поможет ему с семьей добраться до Момбасы.

Габи остановилась посреди улицы. Восьмерка остановилась вместе с ней и окружила ее. Они казались такими большими, и стояли так близко. И она, и они знали, что это афера. Но никто этого не говорил.

– У меня нет таких денег, – соврала Габи, поджав пальцы в левом ботинке.

– Это неважно, – сказал плосконосый. – У вас есть дорожные чеки?

– Нет, – снова соврала она. – При себе нет. Они в гостинице.

– Тогда кредитка. Вы журналистка, у вас есть кредитка. Вы можете снять деньги в банкомате. Он тут недалеко. Мы вас отведем.

Габи осознала, что вымогательству сопутствует фатальная пассивность. Ты понимаешь, что происходит, и все же идешь на поводу, доигрываешь до конца, потому что другого способа остановить это нет. Они знают, что ты отдашь им пятьсот шиллингов, чтобы освободиться, и они вернутся на свой перекресток и расскажут ту же самую историю следующему лопуху, который спросит дорогу до улицы Тома Мбойи. Если бы они просто перерезали ремешки ее сумки и унеслись на мопеде, все было бы не так плохо. Они просто заметили бы удобный шанс и воспользовались им; это не было бы чем-то личным, в отличие от медленного вываживания, а потом группового изнасилования ее доверия.

Вот и банкомат, которым она может воспользоваться. Как они и говорили, до него было недалеко. Габи неловко выудила карточку из сумки. По улице шел белый мужчина в чинос и выцветшей джинсовой рубашке. Она не хотела, чтобы он увидел ее финальный позор. Мужчина смотрел на нее. Он направился к ней. Он улыбнулся ей. Широко.