Отложенное самоубийство

Глава 1

Первое октября. Понедельник. Сон

Тихо. И очень холодно. Тяжелая непрозрачная темнота заполняет всю мою реальность без остатка. Какая-то ненормальная, преувеличенная темнота. Воздуха в ней совсем нет. Вместо воздуха бесстрастный и бесконечный мрак. Я хрипло дышу этим мраком. С натугой вдыхаю его и с трудом выдыхаю. Холодно.

Постепенно темнота чуть редеет, в углу спальни сгущается большое бесформенное пятно – черное и блестящее, как строительная смола, которую мы жевали в советском детстве вместо жвачки. Это пугающее меня пятно медленно трансформируется в более осмысленные очертания.

Ни черта не видя, я тем не менее каким-то шестым чувством понимаю, что в углу стоят дети. Трое. Они неподвижно стоят и смотрят на меня из темноты. Холодно. И тихо.

Один из детей – наш Лукас. Я почему-то это точно знаю. Лукас держит за руки мальчика и девочку одного с ним возраста. Почему они здесь, в этом мраке? Странная мысль появляется у меня в голове: «Может быть, они все уже умерли?» Не может быть! Мальчик и девочка – не знаю, а Лукас спит в соседней комнате. И вдруг могильная тишина умирает. Детский смех серебряным колокольчиком трепыхается во тьме. Все громче и громче. Растет – от тихого, нежного пиано до резкого, пронизывающего форте. Мне становится страшно. Смех безжалостными саморезами ввинчивается в уши. Сердце сжимается в крошечный комочек материи. В тот момент, когда моя голова уже больше не может вместить ужасный смех и готова взорваться, как газовый баллон, я наконец понимаю, что вся эта жуть происходит во сне. Ну, все, хватит с меня этих кошмаров!

Я решительно просыпаюсь и тут же вздрагиваю. На тумбочке, в изголовье постели, пронзительно трезвонит толстый круглый будильник. Истеричка! В спальне – собачий холод. Марина вчера вечером, перед сном, выключила батарею. Немецкая экономия на отоплении. Не зима же! Октябрь. Резкий, порывистый, мокрый.

Я обитаю в маленьком баварском городке. Мы его называем Наш Городок. Городок как городок. На высоком берегу Майна гордо торчит квадратный старинный замок, обвитый с трех сторон виноградниками. С четвертой стороны – каменный лабиринт узких улочек. Когда-то в замке собирались уверенные в себе феодалы и разные прочие средневековые рыцари. Рекой лилось вино, жарились целиком быки, плелись коварные заговоры. В глубоком подвале томились несчастные пленники в ожидании выкупа. На головы пленников с потолка капала ледяная влага. По грубым камням стен прыгали багровые отсветы горящих факелов. Романтика! Хотя семьи кормить тоже надо было. Но все это дела давно минувших дней. История. Сейчас в замке библиотека и картинная галерея. В подвале – гараж. Потомки кровожадных рыцарей теперь сидят в конторах, бюро, офисах туристических компаний, водят автобусы. Широко улыбаются и в дверях пропускают тебя вперед. Итог социального прогресса.

Возле замка выросли, как грибы вокруг пня, домики. В основном двух– и трехэтажные. В одном таком домике на втором этаже живу я. Мой адрес, если кому интересно: Песталоцциштрассе, один. Живу с женой Мариной, казахстанской немкой, и двумя ее сыновьями от предыдущих браков: Сашей, двадцати четырех лет, и десятилетним Лукасом. Благодаря браку с Мариной я и оказался в Нашем Городке. Взял и утонул в голубых объятиях ее глаз. Ну, и заодно переместился с Урала в Баварию. В Байрон, на местном диалекте. Оказался в другом пространстве и времени. В иной событийности. Теперь уже два года в Германии. Срок достаточный, чтобы начать понимать, что о тебе говорят соседи. И – чтобы заработать инсульт, умереть, воскреснуть и быть выписанным из клиники лишь для того, чтобы нырнуть в бездонную мучительную депрессию.

Между прочим, я – писатель. Не между прочим, конечно, а в основном. К сожалению, писатель, находящийся в перманентном творческом застое. «Писарь лысый», – говаривала про таких писателей моя бабушка. Веду выцветшую жизнь. Серые будни, и я в них. Конечно, хотелось бы разразиться книгой, каким-нибудь захватывающим триллером про семью с фамильными тайнами, про династию банкиров и политиков, но… Вместо рывка к славе и деньгам я решил рвануть в противоположную сторону. За грань, отделяющую живое от неживого. Туда, где всегда темно и тихо. Говоря грамотно и понятно: «Свести счеты с жизнью». Депрессия же. Сроку я себе отмерил всего ничего: месяц. Начиная с этой минуты. И вот воображаемые песочные часы перевернуты. Время потекло тонкой безостановочной струйкой. Последний месяц моего непосредственного существования на этой посредственной планете. И возраст, подходящий для внезапного красивого ухода: пятьдесят три года. Наверное, до этого было еще рано умирать, но сейчас, мне кажется, в самый раз. А зачем жить? Все равно никак не могу поймать смысл своей реальности. Дожил до пятидесяти трех, и хватит. Умру.

Жена, конечно, не знает о моем решении. У нее своих проблем выше крыши. Подозрение на образование раковых клеток в организме. Тоже – не «айс». Маринино постоянное откашливание и оглушительное чихание меня гнетет, есть в этом что-то тревожное. Марина ездит по врачам, сдает анализы, проходит процедуры. В ограниченных масштабах Нашего Городка, оказывается, функционирует множество врачей. Пока всех местных айболитов и айболиток объедешь… В общем, ей скучать некогда.

Я смотрю на будильник. Будильник смотрит на меня. Девять часов утра. Марины рядом уже нет. Куда-то унеслась. Деловарка. Лукас должен быть в школе, Саша на работе. Запах грибов с кухни и влажной зелени с улицы. Ночью был дождь. Балконная дверь распахнута настежь. Птицы нежно высвистывают свои мелодии, будто рассказывают, как они провели ночь. Из церкви за окном волнами доносятся песнопения, стройные, возвышенно-печальные. Хотя церковь громоздится рядом с нашим домом, я в ней ни разу не был. Как говорится: «Это синагога, в которую я не хожу. У каждого еврея есть синагога, в которую он не ходит». Я, помимо воли, прислушиваюсь к хору. Духовно-предуховно. Вон, даже птицы почтительно притихли.

Встаю, лениво одеваюсь. Носки, спортивные штаны, футболка. Футболка валяется под кроватью, как сдохшая собака. Поднимаю в спальне рольставни. Это обязательная процедура, неотъемлемый аксессуар немецкого бытия. Практически каждое окошко Германии оборудовано этой штукой. Вечер заканчивается опусканием рольставен, а утро начинается с их подъема. Как ритуал с флагом на военном корабле. Вниз-вверх. Потом салют свинцовому небу, и в сортир.

Кухня встречает завтраком. В тефлоновой сковородке под крышкой прячется яичница с помидорами. На тарелке высится горка поджаристых хлебцев. Масленка, сахарница и пачка молока на столе придают натюрморту законченность. Кофе я завариваю сам. Спешить мне некуда. Таким образом мое время растягивается как тугой резиновый эспандер. В июне случился инсульт: «Скорая помощь», срочная операция, просверленная в двух местах голова, почти месяц в клинике. И вот уже три месяца дома. Самостоятельно еле хожу, с трудом сохраняя равновесие. С усилием концентрирую внимание на предмете. Говорю на трех разных языках с одинаковыми запинками и заиканием. Но считается, что я жив.

Не спеша пережевываю яичницу. Слабенький солнечный свет, как через плотный абажур, тускло освещает кухню. Осеннее солнце скупится на протуберанцы. После еды – таблетки. Врач в клинике пообещал, что эти таблетки я буду вынужден принимать до конца жизни. Ага. Так вот оно какое – счастье!

Я включаю радиоприемник, висящий над столом. «Антенне Байерн». Слоган: «Мы любим Баварию, мы любим музыку!» Веселенький «быдлопоп» вперемежку с информацией о дорожных пробках. Краткий курс деградации. Откройте как можно больше ваши рты и улыбнитесь!

Скоро придет из школы Лукас. Мальчик-с-пальчиком. Умен не по годам. Лукасу уже десять лет, а ума, как у пятилетнего. Может, я несправедлив? Ведь сам Лукас выглядит вполне счастливым. Пока для счастья ему хватает мамы, конструктора «ЛЕГО» и двух еженедельных евро по пятницам. Карманные деньги. Лукас плохо говорит по-русски, зато отлично болтает на диалекте. У него есть друг Джейсон – мелкий писклявый жихарка в очках. С Джейсоном Лукас и проводит большую часть времени – когда не с мамой и не в школе. Носятся вдвоем по улице или ползают среди игрушек по ковру у нас в зале.

Саша возвращается с работы после пяти. Он – полная противоположность младшему брату, серьезный, основательный, неторопливый. Высокий, изможденный, как узник концлагеря. Много курит, мало пьет, еще меньше ест. Саша работает механиком, неплохо зарабатывает и своей жизнью тоже в целом доволен.

В общем, я окружен удовлетворенными, светлыми людьми. Один я на этом празднике жизни недовольно морщу нос. Депрессия? Инсульт превратил мою жизнь в бесформенный ком. Еще полгода назад я был полон оптимизма и планов на будущее, а сейчас от всего этого осталась только кучка серого пепла. Легонько дунь, и разлетится по углам. Не соберешь.

Скорее по привычке, чем по потребности, я усаживаюсь перед монитором компьютера и включаю его. Открываю давно задуманную книгу, начатую еще до инсульта. С тех пор не прибавилось ни строчки. Даже названия еще не придумал. Ну, здравствуй, борозда! Я – старый конь! Тупо смотрю в экран. В голове не мозг, а твердый вакуум. Оказывается, мне нечего сказать читателям. Или просто не хочется? Так и проходит день за днем. В бесполезном сидении перед монитором. Вместо чернозема идей, сюжетов, образов поливаю бесплодный песок пустыни, не способный ничего родить. Литературное бессилие. Хотя, возможно, оно лучше литературного кретинизма. Чем выдавать на-гора сотни тысяч шлака, может быть, честнее затихнуть? Лежать и не жужжать? Да, тут поневоле станешь угрюмым.

Вспоминается давешний сон. Странная темнота, странные дети, странный смех. Странный сон. К чему бы это? Да ни к чему! Не хочу про это думать. Человеку с дважды просверленной головой все по барабану! Уйду весь в себя и просижу целый месяц, разглядывая в окно смурной октябрь. А потом – по-английски… Не прощаясь…

В прихожей шандарахнула дверь. Это Лукас явился из школы. Пацан вихрем проносится мимо меня в детскую. По дороге успевает кинуть мне традиционное: «Халло, Вадим!» – и скрывается за углом. Я открываю рот, но напрасно. Не успел. Мальчишки уже нет. Быстрый, как заводной заяц. Из-за скорости Лукас, наверное, увидел только мои размытые очертания. Вторая космическая. Двадцать первый век. Времени посидеть и поглазеть на экран монитора нет ни у кого. Кроме меня. Поплотнее стискиваю губы и сосредоточиваюсь на тексте. Но разве дадут! Звонит телефон.

Это Катя – сестра жены. Женщина, порабощенная своим котом. У этого кота даже нет нормального кошачьего имени. Он откликается только на «Иди, жри!». Маленький, серенький «Иди, жри!» заменяет Кате семью. По человеческому счету «Иди, жри!» уже перевалило за седьмой десяток. Кот, окаменевший от старости. Оказывается, коты тоже страдают артрозами и артритами. Кто бы мог подумать! «Иди, жри!» постоянно болеет. То хвост отваливается, то шерсть клочками.

– Что делаешь? – символически интересуется Катя.

Я что-то мямлю в ответ.

– Я тоже, – загадочно произносит Катя. – А где Марина?

– Марина уехала по делам, – туманно отвечаю я. На самом деле я понятия не имею, где моя жена и когда она вернется. Марина уходит и приходит когда ей вздумается, не ставя меня в известность. Так она привыкла за годы одиночества. Я с этим не борюсь. А смысл? Через месяц полоса ее одиночества продлится и упрется в бесконечность. Вот и не нужно на этом заострять внимание.

Катя молчит. Видимо, ждет от меня инициативы в разговоре. Я ее и проявляю:

– Как ты, как кот?

– Я-то в порядке, а вот мой «сынок» что-то болеет, чихает. Даже не знаю, что с ним делать, – жалуется Катя.

Знакомая песня.

– Может, у него аллергия? Бывает у кошек аллергия на людей?

Катя смеется.

Наш разговор разрушают колокола соседской церкви. Они добросовестно барабанят подряд раз сто. Из-за них мне ничего не слышно в телефонной трубке. Когда набат наконец-то утихает, вместо Кати в телефоне уже тянется бесконечный гудок. Я коротко стучу пальцами по столу. На моем тайном языке это означает: «Ну, и ладно!»

– Я на улицу! – кидает Лукас, пробегая мимо меня к выходу. Он переоделся и жует «гуммибэрхен». Маленькие такие конфетки в форме медвежат, по вкусу напоминающие сладкую автопокрышку. «Гуммибэрхен» заменяют Лукасу завтрак, обед и ужин. Если, конечно, мама не заставит поесть супа, картошки, колбасы, сыра, масла, хлеба и тому подобной несъедобной дребедени. Ну, есть же конфеты?! Зачем портить себе желудок? С точки зрения Лукаса – взрослые очень странные существа.

– А уроки? – успеваю я спросить мальчишку. Марина попросила меня проверять уроки сына.

– Сегодня не задали!

Стандартный ответ. Лукасу никогда не задают домашних заданий. По крайней мере, он в этом твердо уверен. Хотя классный руководитель опровергает. Кто-то из них двоих ошибается. Но кто?

А вот и жена. Марина втискивается в дверь, нагруженная распухшими пакетами.

– Привет! – бросает она мне, отдуваясь.

Я «срываюсь» с места и со скоростью окоченевшего трупа ползу жене навстречу. Идти так же трудно, как плыть через застывший жир. На пороге кухни я все-таки перехватываю Марину. Со вздохом облегчения она отдает мне пакеты. Теперь можно переодеться, упасть на диван и вытянуть ноги. Муж, то есть я, позаботится обо всем дальнейшем.

Я разгружаю пакеты. Мясо в пластиковых контейнерах, филе красной рыбы на подложках, хлеб, колбасы, сырные наборы, молотый кофе, коробочки конфет (Эх, Лукас-то проворонил!), печенье, два десятка яиц, консервированные бобы, сетки с картофелем, луком… Обычной российской семье хватит на неделю, но здесь живут по-другому. Что не съестся за день-два, будет выброшено в помойный бак. Еда дешевая, даже бесплатная для многих (о халявном «хавчике» позже), поэтому никто крошки со стола в рот не отправляет.

– А где Лукас? – кричит из спальни Марина, переодеваясь. Женщина-мать! Первым делом беспокоится о ребенке.

– Наверное, с Джейсоном гуляет, – успокаиваю я женщину-мать, раскладывая продукты по местам. «Два таракана».

– Да, чуть не забыл. Катя тебя спрашивала, – информирую я жену о звонке из владений императора «Иди, жри!».

Марина, одетая в застиранную домашнюю кацавейку, выходит из спальни и берет телефон.

– Катя? Привет, это Марина. Звонила?..

Я не прислушиваюсь к разговору сестер. После оптимизации продуктов в кухне опять сижу за компьютером. Смотрю на свое отражение в мониторе, как в зеркало. Короткая стрижка. Шрамов почти не видно. Особенно мне – шрамы ведь сверху и на затылке. Седые волосы, мешки под глазами, помятая кожа. В общем, ничего достойного внимания. Постарел, и уже не тот. Вполне октябрьское лицо. За плечами моего двойника в мониторе ничего не видно. Там уже начинается Ничто. Мое лицо смотрит на меня моими глазами из Ничего. Смотрит внимательно, с вопросом: «Ну, как ты там, брат? Зачем ты там?»

Зачем? Сам не знаю. Мои попытки привести свой внутренний личный хаос в соответствие с общемировым ни к чему не приводят. Будущее вообще превратилось в прозрачную паутину. Три месяца назад дунуло посильнее, и только обрывки остались болтаться. Досадно. Хорошо хоть, недолго существовать. Один месяц. И он уже идет. Завтра вечером будет два дня.

Звонят колокола.

За два года жизни на Песталоцциштрассе я привык к их постоянному присутствию. Часто вообще не замечаю. А часто именно колокола возвращают меня в эту реальность. Звук поющей бронзы. Долгий, звонкий, иногда надоедливый. Каждые пятнадцать минут. Только ночью колокола умолкают. Наверное, тоже спят.

– Катя просит нас завтра отвезти кота к ветеринару. На укол, – сообщает мне Марина, кладя трубку телефона на место.

– Она наконец решила его усыпить? – неосторожно спрашиваю я, думая о своем.

– Ты что! – сердится Марина. – Не говори глупостей! Для Кати кот – самое близкое существо на свете. Она на его лечение денег больше истратила, чем я на тебя!

– Даже не сомневаюсь, – горько соглашаюсь я.

– Так ты поедешь со мной? – обрывает мои страдания Марина. Она вообще такая – решительная и грубоватая. Любит покомандовать. Колкая, как моток колючей проволоки.

– Поеду, – киваю я. Лучше плохо ехать, чем хорошо сидеть.

– Значит, договорились, – завершает разговор Марина. – Завтра утром заберем кота, потом съездим к ветеринару, потом привезем кота обратно. Самой Кати не будет. У нее термин к зубному.

Термин! Магическое слово, открывающее в Германии все двери. Если у тебя есть термин, то ты вхож повсюду. Как Терминатор.

Марина принимается греметь посудой на кухне, а я тем временем включаю телевизор. Хватит бесцельно убивать время у «компа»! Буду убивать его другим способом. Переключаю каналы. Немецкие, русские…

Клик! Новости. Мир бурлит, клокочет и булькает, словно обезумевшая от жары смола в котлах Преисподней. Поток событий не замирает ни на секунду. Крайне жестокий, смертельный поток. В мире, состоящем из экстремистов и их жертв. Взрыв на марафоне в Бостоне, взрыв на заводе минеральных удобрений в Техасе, угроза ядерной войны с Северной Кореей и Ираном, бои против исламских фундаменталистов в Африке и на Ближнем Востоке. День саке в Японии. Жертв еще больше, чем в Бостоне. Горячо?

Клик! Немного остынем на экономике. Сгорбленные спины крестьян на рисовых полях. За сутулыми крестьянами из густых зарослей презрительно наблюдают обезьяны. Еще бы! Эти игры не для них. В зарослях полно бананов, но дурных не имеется. Труд сделал из обезьяны усталую обезьяну.

Клик! За экономикой следует шоу-бизнес – сексуальный эквивалент насилия. С экрана меня растлевают полуголые певицы. Интеллект, как у пивных пробок. Отстой.

Клик! Штатовский киновысер про Древнюю Грецию. Боги, богини и прочие герои в белых простынях. Лавровый лист, оливки, козий сыр. Но начинают напрягать древние греки-негры. Геракл с улыбкой дяди Тома. Гомер со сказками дядюшки Римуса. «Да, Бвана Зевс. Хорошо, Бвана Зевс. Слушаюсь, Бвана Зевс. Вау!» Черный юмор. Кажется, что уже сошел с ума.

Клик! Темный экран. Все, что можно сделать, чтобы сохранить психику, – выключить. Иначе эта «пурга» будет идти круглосуточно. Времена, когда телепередачи заканчивались белым шумом, давно миновали. Жесть.

– Дорогой, ты не забыл, что у тебя завтра термин у фрау Половинкин? – неожиданно спрашивает меня из кухни Марина.

Я вздрагиваю. Точно. Завтра с восьми до девяти мой домашний врач фрау Половинкин возьмет у меня кровь на анализ. После клиники я нахожусь под ее контролем. Регулярно сдаю кровь. Сначала каждую неделю, теперь каждый месяц. Как раз завтра срок. Термин!

– Конечно, не забыл, дорогая, – вру я. – Ты меня отвезешь?

– А куда я денусь? – вздыхает Марина, выглядывая из кухни. – Кушать будешь?

Марина теперь мой личный шофер. Срок моего российского водительского удостоверения недавно истек, а немецкие права я получить не успел – инсульт. Поэтому Марина возит меня к врачу и всюду, куда необходимо. Машина у нас на семью одна – старенький синий «Форд». Саша на нем ездит на работу, а когда «Форд» нужен нам, жена утром сама отвозит сына и забирает после работы. Завтра так и придется сделать.

Саши еще нет, Лукас дышит свежим воздухом на улице, поэтому обедаем мы с женой вдвоем. Я ем шпецли с мясной подливкой. Наполняю живот жирами, белками и углеводами. Шпецли, кто не знает, – это такие макаронные изделия, типа толстой, круглой, короткой лапши. Широко распространенные в Баварии. Ничего, есть можно, особенно с мясной подливкой. «Антенне Байерн» над головой берет на себя культурный досуг обедающих. Кэти Перри, Шакира, Пинк, пробки на автобанах, Авриль Лавинь, Мэрайа Кэри, Анастейша, пробки на автобанах.

– Тебе кофе или чай? – спрашивает Марина, протягивая руку к электрическому чайнику.

– Кофе.

После инсульта вкус у меня кардинально изменился. Вообще многое изменилось, в том числе и вкус. Например, больше не могу пить чай, который пил всю жизнь. Чай превратился в какую-то маслянистую жидкость с отвратительным привкусом. Теперь – только кофе.

Марина заваривает себе пакетик черного чая, а мне насыпает в кружку ложку растворимого «Нескафе» и заливает ее кипятком. Я бросаю в кофе две таблетки заменителя сахара. Тоже вынужденно. Если употреблять сахар, начинается раздражение на коже. Избыток углеводов в организме. Тут избыток, там недостаток. А в среднем – сгодится. Главное – сохраняется баланс. Баланс – это жизнь. Если баланс нарушится и гирька весов резко сместится в сторону – смерть организма. Отправишься из Яви в Навь. А там ничего интересного. Тамошний мир состоит из серой пелены. Я видел.

После обеда я снова усаживаюсь за стол к компьютеру. Похоже, шпецли что-то инициируют. Опять открываю начатую бесконечно давно книгу без названия. Рассеянно смотрю в сторону окна. Марина на кухне звенит посудой. Убирает ее в моечную машину, в шпюльку. Вдруг меня обдает ледяной волной. Возле окна стоят две маленькие фигурки в белых саванах. Мальчик и девочка. Дети держатся за руки. Лиц не разглядеть, потому что мешают складки материи, падающие на них. Дети стоят молча. Только саваны легко колышутся на холодном сквозняке.

Этот ужас длится какое-то безумное мгновение, потом кошмарное видение исчезает. Бодрый звон колоколов за окном стирает его из моей реальности. С бешено бьющимся сердцем я смотрю, вытаращив глаза, на молочно-белую штору. Это ее изгибы и шевеление запутали мое воображение. Явь и Навь. Отсюда туда и обратно. Я усмехаюсь непослушными губами. Смех смехом, а спина-то мокрая! Привидится же такое!

Частые удары колоколов уступили крикам горластых турок. Я отправляюсь в спальню, чтобы посмотреть на улицу. Четверо крепких небритых мужиков грузят чей-то нехитрый скарб в грузовичок. Кто-то из соседнего дома надумал переезжать. Я не смог заставить себя подойти к окну в зале. А вдруг из-за шторы высунется маленькая ручка, и ледяная ладошка требовательно сожмет мою руку? Дурь, конечно, мистика, но страх-то совершенно реальный. Никому не пожелаю таких видений. И снов. Только сейчас сообразил, что утренний сон был на ту же тему.

Пока смотрел в окно, снаружи заморосило. Унылый осенний дождик. Солнце трусливо прячется за мутной тучей. Октябрь в Баварии.

Меняю вонючую от пота футболку на свежую. В кухне трудолюбиво гудит шпюлька-посудомойка. А где Марина? Где моя колючая девочка? Оказывается, жена ушла на улицу. Понесла хоронить в контейнере пластиковый пакет с биоотходами. Теперь короткий панегирик: «Разделение мусора делается в целях избежания смешения разных типов мусора и загрязнения окружающей среды. Данный процесс позволяет подарить отходам «вторую жизнь», в большинстве случаев благодаря вторичному его использованию и переработке. Разделение мусора помогает предотвратить разложение мусора, его гниение и горение на свалках. Следовательно, уменьшается вредное влияние на окружающую среду». Такая вот здесь экоконцепция. Поэтому в кухне всегда наготове одно ведро для био, другое для пластика, третье для бумаги. Да еще на балконе скучает мешок для остального мусора. Подход, наверное, верный, хотя и хлопотный.

Когда поток времени сливается с вечерними сумерками, я все еще сижу перед компьютером. Красный квадратик со словом «почта» информирует, что для меня есть сообщение. Кто бы это мог быть? Опять реклама? Или кто-то из родни вспомнил? Захожу в почту. Действительно, сообщение. От aloiskalt@live.de. Алоис Кальт? Не знаю такого адреса. Уже интересно. Открываю письмо. Ожидаемо написано по-немецки.

«Уважаемый герр Росс, прошу Вас оказать мне честь и встретиться со мной в ближайшее воскресенье, седьмого октября, в четыре часа пополудни по вопросу, представляющему взаимный интерес».

Далее следует адрес: небольшая деревушка у черта на куличках. Километров за сто. Бывшая Великая Германская империя – страна небольшая, поэтому «чертовы кулички» начинаются сразу за порогом. В общем, далеко, но не Сибирь, конечно. Сообщение заканчивается неизменной немецкой вежливостью: «С уважением» и подписью: «Алоис Кальт».

Бумм-бумм-бумм! За окном опять звонят колокола.

Глава 2

Это еще что за чудо-юдо – Алоис Кальт? Совершенно незнакомое, ничего мне не говорящее имя. Звоночек не звонит. Я выстукиваю имя на клавиатуре. Посмотрим, что знает Интернет. Оказывается, он кое-что знает. Вот, например, Алоис Кальт – австрийский народный поэт. Уже давно умер. И писем никому не пишет. Гораздо интереснее другой Алоис Кальт. Читаю прошлогоднюю статью из газеты «Майн Курир»:

«Последний месяц в Германии не утихают страсти вокруг суда, который рассматривает возможность перевода под домашний арест «Баварского монстра» – самого страшного преступника в истории страны. Педофил и серийный убийца Алоис Кальт, отсидев в тюрьме двадцать лет, попросил заменить пожизненное заключение домашним арестом. По законам нашей страны такое возможно, ведь за все время пребывания в тюрьме Кальт ни разу не получал замечания. Однако немецкое общество категорически против снисхождения к монстру. Более того, в прессе в очередной раз завязалась дискуссия относительно возвращения смертной казни в исключительных случаях.