Портрет смерти. Холст, кровь

Глава первая

На работу в хмурый понедельник 20 августа я бессовестно опоздал. В этом не было ничего удивительного, учитывая проводимое накануне мероприятие. Я запарковал сиреневую «Карину» у подъезда, поднялся на второй этаж, раскланявшись с вахтершей Симой. Полюбовался на табличку с вызывающей надписью «Детективное агентство «Пирамида» – табличка переливалась свежей краской, сияла глазурью и еще не успела надоесть. Вытер ноги, вошел. Отчитывать Андрея Ивановича Раевского за опоздание было некому. Главнее меня тут все равно никого не было.

В офисе царила нормальная атмосфера. Из всего трудового коллектива трудился только факс. Подмигивала заставка на компьютере, телевизор приятным женским голосом сообщал прогноз на предстоящую неделю: дожди, дожди и только дожди. Варвара Архиреева уже вернулась из отпуска, болтала с подругой по телефону: включила громкую связь, чтобы трубка в руке не мешала красить ногти, обложилась флакончиками, кисточками, протирками, прочими непостижимыми предметами женского обихода.

– Чем ты сейчас занимаешься? – жеманно вопрошала подруга.

– Ничем, я на работе, – в том же духе отвечала Архиреева.

Покосилась на меня, расцвела, подставила щеку и на всякий случай отключила громкую связь. Я совершил ритуал, отметив, как она похорошела за лето, махнул рукой – болтай уж. Проигнорировал факс и потащился в кабинет, обогнув выставленный на проходе мокрый зонт (вот именно, что мокрый, пусть не врет, что корпит на работе с раннего утра). Я развалился в кресле, закрыл глаза. Мог вообще не приходить. Учитывая уйму проделанного накануне…

Перед глазами все еще носилась галерея «Арт и Шок», вытянутые лица устроителей выставки, перепуганная мордашка хорошенькой художницы Оленьки Наумовой, чье творение в стиле ню «Разнузданная деликатность» свистнули с экспозиции в первый же день показа. То, что Оленька – лесбиянка, я узнал уже после того, как вычислил похитителя и вернул творение на место, утерев нос доблестным органам в лице капитана Максимовского. Честно выданный гонорар за услугу – это, конечно, замечательно, но ведь не хлебом же единым…

Видение было прилипчивым, как двусторонний скотч. Подобные «артишоки» проводились в нашем городе с пугающей регулярностью. Искусства, как такового, там не было, а вот экстравагантности, эпатажа, эпигонства, пошлости и конкретного разврата – более чем достаточно. Кому об этом не знать, как специалисту по поиску и возвращению утерянных и похищенных предметов искусства и редких антикварных вещей. Озабоченная публика валит, как в семидесятые за сапогами. Имеют место происшествия. «Разнузданная деликатность» была красива. Без подковырок. Подражательство Франсуа Буше – дивная красотка, выписанная до последнего волоска под мышкой, возлежала на атласных простынях в позе страстного ожидания. Я вычислил похитителя в течение пяти часов – вдохновленный умоляющим взглядом Оленьки Наумовой. Помощников не было – все свои по отпускам, а полиция предусмотрительно умыла руки, дабы потом не позориться. Следы привели в строительный вагончик на окраине Западного жилмассива, где некий сторож по фамилии Аникеев в свете керосиновой лампы жадно поедал глазами готовое к соитию божество. Я, в принципе, не злой, мог бы не привлекать его к ответственности, но очень не понравились маньячий блеск в глазах и нож, с которым он бросился на меня. Этот юродивый обладал нехилой физической силой! Я вспотел, пока с ним справился. Скрутил, отдышался, огрел по затылку керосиновой лампой, после чего вызвал наряд и стал поедать «Разнузданную деликатность» жадным взором голодного маньяка, приходя к мысли, что начинаю понимать, откуда берется в человеке все темное и опасное для общества…

Впечатлительным я стал. Не хватало чего-то в жизни. Четвертый десяток в затылок бормотал. Тридцать три, нормальные люди в этом возрасте на кресте гибнут во благо человечества, приобретают футбольные клубы, нефтяные компании, особняки в процветающих мировых столицах…

Я открыл глаза, обозрел свои пятнадцать метров «полезной» площади. Новый стеллаж для документов, монитор, стол из черного дерева, призванный внушать посетителям мысль о надежности выбранного ими заведения.

Второй предмет моей гордости – картина известного сюрреалиста Гуго Эндерса, выполненная в стиле морской болезни. Прямоугольник 40 на 60. Названия я не знал, как не знал ничего и о биографии самого художника, кроме того, что он предельно знаменит и считается преемником Сальвадора Дали. Еще один гениальный безумец, проникший в тайны мироздания. Про себя я так и называл картину: «Морская болезнь». Причудливое смешение реальности и бредовых фантазий. Морские волны с потрясающими цветовыми переходами, непонятные существа, запутанные в элементах рангоута и такелажа, испытывали страшные мучения и были выписаны с убедительной конкретностью. Безумная гроза, озаренная вспышкой сверхновой, расплавленная биомасса, пронизанная бусинками кричащих глаз… Художник не был поклонником теории чистого цвета (как какой-нибудь фовист), хотя и входил в доблестную плеяду авангардистов. Любитель экспериментов с красками. Он не имел живописной манеры, собственного творческого стиля. Он был разный. Писал под настроение. И вместе с тем считался с законами светотени, перспективы, постепенного сгущения или смягчения света. Первенство в картине всегда оставлял за рисунком…

– Тук-тук, – сказала Архиреева, проникая в кабинет. – Ты один?

– Сам с собой, – очнулся я.

– Понятно. Пришла подставить вторую щеку. Можно, Андрей Иванович?

– Проходи, – разрешил я, чмокнул, куда было велено, и она, весьма довольная, развалилась в кресле. С ухмылкой глянула на старый стеллаж, который я так и не сподобился отправить на свалку. Не спорю, это разные вещи: выкинуть старый хлам и собраться выкинуть старый хлам.

– Прекрасно выглядишь после отпуска, – похвалил я.

Все женщины считают комплименты в свой адрес чистой правдой. Но Варвара Архиреева в этот день действительно выглядела великолепно. Не девочка, моложе меня всего на два года (и три квартала) – как раз тот возраст, когда девичья красота распускается в обворожительно женскую…

– Хмурый ты сегодня, Андрюша, – заключила Архиреева, внимательно изучив руководителя. – Скованный какой-то. Радикулит? Подтяжки перекручены? – подозрительно потянула носом. – Ты знаешь, здесь немножко пахнет перегаром. Это нормально?

– Это нормально, – уверил я. – Поздравляю с выходом, Варвара. Постройнела, загорела. На стройке работала?

Она хихикнула.

– Скакалку купила. Две недели в пансионате на Обском море – тоска зеленая, ни одного приличного мужика. Иностранцы какие-то были. Тупые – страшно. Уже знают, что рассол от огурцов пить нельзя, а почему – не понимают. Неделю прожила у тетки в деревне. Там дорогу мостят – трассу федерального значения, она как раз раздавит тетушкину деревню. Собирается переехать ко мне… – Варвара картинно вздохнула. – В мою однокомнатную квартиру. Буду в кладовке жить.

Она трещала, как Анка-пулеметчица. О том, что окончательно доломала в сельской местности свою «девятку», о нудистском пляже вблизи пансионата, где очень строгий дресс-код, то есть из одежды – только крестик. О жуткой жаре в конце июля, о том, что с таким климатом мы скоро будем часы переводить не на час назад, а на месяц вперед.

Целых три недели мы не виделись. Соскучились (лично я действительно соскучился).

– Да, кстати, – сказала Варвара, меняя тон, ногу и выражение лица. – Я должна тебе что-то сказать.

– Коротко и ясно, – улыбнулся я.

– Шестьсот баксов, – не моргнув, сообщила Варвара. – Из отпуска вернулась – на полном крахе, коммуналка не оплачена, в холодильнике пусто, жестянщики на СТО требуют невозможного. Придется заводить личных индусов-носильщиков. Не понимаю, на что уходит моя зарплата.

«Парадокс, – подумал я. – Деньги были и будут. Но их никогда нет. Почему?»

– Эх, Семеновна, – вздохнул я. – Если зарплата уходит непонятно на что, значит, ты работаешь непонятно зачем. Держи, – я вынул из стола заранее припасенный конверт и всучил Архиреевой. – И помни золотое правило: что бы ни случилось с твоей машиной, могло быть гораздо хуже.

– Супер, – восхитилась Варвара, пересчитав наличность. – Теперь я побалую свое буржуазно-мещанское тщеславие. Приличных денег в этой стране, конечно, не заработаешь…

– Можно, – возразил я. – Но жить придется в Англии.

Мы еще поболтали несколько минут, потом Архиреева посмотрела на часы.

– Пойду поем. Обед подкрался. Тут кафешка за углом открылась. Работы нет, я правильно понимаю?

– Работы нет, – подтвердил я.

– Отлично, – обрадовалась Варвара. Внимательно посмотрела мне в глаза. – И все равно ты хмурый, Андрюша. Может, случилось чего? Устал ночью? – Ее красивые глаза задорно заблестели. – Девочка попалась активная? Мы ведь, женщины, как весна – делаем ночи короче.

– Вы, женщины, как диверсанты, – отшутился я. – Вечно норовите найти и уничтожить наш запасной аэродром.

– А почему ты это сказал? – она удивленно приоткрыла ротик. – Женился в мое отсутствие?

– Без вас, Варвара Семеновна, я никогда не женюсь, – иезуитски улыбнулся я. – К слову пришлось. Давай, Варвара, топай. Приятного общепита.

Оставшись один, я закрыл глаза и начал думать о собственном счастье. Можно взять отпуск, поехать на Хайнань, можно в Белокуриху. Вернусь через неделю, отдохнувший, загорелый. Найду себе вторую половинку. А Варвара посидит в офисе, будет ногти красить, клиентов отгонять…

Я так размечтался, что пропустил что-то важное. Когда глаза открылись, я в кабинете был уже не один. Женщина вошла бесшумно, встала на пороге, растерянно мялась, теребила лямочку замшевой сумки.

– Простите, что без стука, – прошептала она. – Я не знала, что у вас сиеста…

Я смотрел на нее, как на логичное продолжение своих мечтаний. Привлекательное, стройное, с грустинкой в широко раскрытых глазах. Правда, вместо бикини взору предстал скромный хлопковый костюмчик (скромность явно напускная – куплен не на распродаже), а пышные волосы были собраны заколкой на затылке, благодаря чему приятное личико обрело излишнюю округлость.

– Извините, – откашлялся я. – Полуденная задумчивость. Присаживайтесь, – я вскочил и, как истинный джентльмен, предложил даме стул.

– Спасибо, – она села, положила сумочку на колени и уставилась на меня ясным взором. – Это агентство «Пирамида»?

– А вы не видели табличку?

– Видела. Просто решила уточнить. Странное название для детективного агентства, не находите?

– У слова «Пирамида» есть хорошее значение, – объяснил я. – Символ очищения, излечения, благоприятной ауры и большого сельскохозяйственного счастья.

Она ни слова не поняла, задумалась.

– Мне нужен Андрей Иванович Раевский…

– Если нужен – получите, – я положил перед ней визитку. Она внимательно ее изучила.

– Скажите, а вы… больше специалист по поиску или по возвращению владельцам утерянных и похищенных предметов искусства?

Я легкомысленно засмеялся.

– Признаюсь честно, сударыня, не всегда поиски знаменуются успехом. Но одно могу вам гарантировать: работа выполняется добросовестно и скрупулезно. Если вас устроят такие условия, а также особенности… гм, прейскуранта, то я внимательно вас выслушаю. А особенности… гм, прейскуранта таковы…

– Не надо, – перебила женщина. – Меня не интересуют особенности вашего… гм, прейскуранта.

Вновь бесшумно отворилась дверь, и вошла откушавшая Варвара. Она узрела посетительницу, насторожилась. Посетительница уловила воздушный поток, резко обернулась. Варвара сделала учтивую мину, прошла на цыпочках, села позади гостьи и достала зачем-то блокнот.

Я терпеливо ждал, когда же посетительница соизволит представиться. Но она, видимо, посчитала, что уже это сделала.

– Простите, – пробормотала она. – Но я думала, что вы…

– Страдаю в одиночку? – перебил я. – Нет, у меня есть штат квалифицированных сотрудников. Познакомьтесь, Варвара Семеновна. Высококлассный специалист по предметам искусства и по их продуктивному поиску… если предметы искусства находятся, разумеется, в состоянии утери.

Варвара украдкой зевнула, глянула на меня с оттенком недоумения – дескать, где я подобрал эту нудноту? Я украдкой пожал плечами.

– Значит, здесь вы работаете… – прошептала посетительница, озирая наши скромные рабочие пенаты. Варвара открыла рот, чтобы ляпнуть что-то смелое. Скажем, такое: «а когда уж совершенно нечем заняться, здесь мы занимаемся сексом». Но не стала. Во-первых, это неправда, во-вторых, я показал ей кулак.

– А вот эта картина… – посетительница остановила затуманенный взор на бессмертном творении Эндерса. По лицу ее пробежала мрачная тень.

– А это картина известного сюрреалиста Гуго Эндерса, – снисходительно объяснил я. – Так называемая «сверхреальность». Сальвадор Дали, Андре Массон, Рене Магритт, Ив Танги, Гуго Эндерс… Мы называем эту картину «Морская болезнь». Это подлинник. Вас удивит, почему подлинник именитого мастера висит в простом офисе. Во-первых, таково было условие одного частного художественного фонда, любезно предоставившего нам данную работу взамен проделанной нами. Во-вторых, в нашем здании хорошо налажена охрана. А хранить ее в квартире действительно опасно…

Было еще и «в-третьих», но посетительница меня перебила. Чуть раздвинула коллагеновые губки, замаскированные блеском. Впервые с момента вторжения она рискнула улыбнуться.

– Возможно, вы огорчитесь, Андрей Иванович, но аналогичная картина Гуго Эндерса, и тоже подлинник, висит в моем доме. Называется она не «Морская болезнь», а «Предчувствие морского путешествия с Майорки в Сицилию». Сицилия – это итальянский остров. Майорка – испанский. Там изобрели майонез. Блюдо испанское, а не французское, как принять думать. Но, в принципе, вы правы: идея картины навеяна абсолютной непереносимостью качки.

Мы с Варварой недоуменно переглянулись.

– А ваш дом… – начала Варвара.

– Городок Маринья, область Каталония, северо-восток Испании. У нас там свой особняк на берегу моря. Очень живописное место. До границы с Францией чуть более сорока километров.

Варваре Архиреевой подлинность моего Эндерса была глубоко по барабану. Но взор ее начал затягиваться поволокой. Ах, испанская грусть, – беззвучно шептали ее красивые губы. – Кастаньеты, фламенко, фанданго, жгучие мачо, страстные гитарные переборы. Коррида опять же…

– Ой, – сказала посетительница и испуганно прижала ладошку ко рту. – Я, кажется, не представилась. Какая же я рассеянная. Меня зовут Эльвира Эдуардовна. Эльвира Эдуардовна Эндерс. Три «Э». Забавно, правда?

Некоторое время в моем кабинете господствовало потрясенное молчание. Архиреева хлопала ресницами. Посетительница терпеливо ждала, пока мы обретем дар речи.

– Вы дочь известного живописца? – благоговейно осведомился я. – У вас абсолютно нет акцента. Никогда бы не подумал, что великий и загадочный сюрреалист нашего времени – человек российского происхождения.

– Да, вы правы. В Гуго Эндерсе самым загадочным образом перепуталась русская, еврейская, голландская и немецкая кровь. Он обучался в России, где прожил семнадцать лет из своих неполных сорока восьми. Но я не дочь. У Гуго Эндерса, к сожалению, нет детей. Сын Александр и первая жена Анна трагически погибли. Я – его вторая жена.

То, что происходило со мной в эти минуты, описать невозможно. Растерянность, испуг, благоговение – вплоть до полного ступора. Гуго Эндерса – загадочную, овеянную мистическим флером личность – я действительно почитал выдающимся творцом современности. Он что-то перенял в своем творчестве от Сальвадора Дали, но и внес в этот пласт искусства много нового – того, что доселе никто из живописцев не применял. Совмещение бреда с реальностью, погружение в сущность нарисованного, светотени, цветовые переходы, восхитительные смешения красок – мягкость Рафаэля, изобретательность Леонардо, монументальность Микеланджело, фантасмагория Дали…

– Пожалуйста, вот мой паспорт, – посетительница извлекла маленькую книжицу. – Российского нет, только такой.

Эльвира Эндерс, двадцать шесть лет, гражданка Испанского королевства, замужем…

– Спасибо, Эльвира Эдуардовна, – я вернул посетительнице документ. – Признаться, поражен.

– И я, – поддержала Варвара. – Устраиваются же некоторые…

Вторая часть фразы вырвалась, очевидно, непроизвольно, под влиянием высоких чувств. Варвара редко хамит потенциальным клиентам. Эльвира грустно посмотрела на нее.

– Простите, – сказала Варвара. – Обычный комплекс русской бабы.

– Ладно, – очнулся я. – Вы же пришли не просто так, Эльвира Эдуардовна? У вас пропало что-то ценное?

– Мой муж, – кивнула Эльвира.

И снова тягостная минута молчания и печали.

– Э-э… – начал я потихоньку пробуждаться. – Видите ли, Эльвира Эдуардовна, в компетенцию нашего агентства как-то не очень входит поиск пропавших людей…

Громко кашлянула Варвара. Сделала страшные глаза и за спиной посетительницы стала накручивать пальцем у виска. Эльвира обернулась, Варвара стала поправлять завитушки на висках.

– Впрочем, мы охотно вас выслушаем, – допустил я.

– Спасибо, – кивнула Эльвира. – Вы так милы. Сама я родом из этого города, обучалась на экономическом факультете местного университета. Но так распорядилась судьба, что в начале двухтысячных я отправилась жить в Испанию. Потом умерла мать, пришлось самой зарабатывать на жизнь. Я работала… в одной организации, – посетительница задумалась, что бы еще сказать.

Варвара быстро застрочила фломастером в блокноте. Показала из-за спины Эльвиры. «Танцовщицей в стрип-баре».

– Я работала секретарем у директора местного яхт-клуба, жила на окраине Мариньи в маленьком арендованном домике…

«Я же говорила», – быстро написала Варвара.

– Мы познакомились случайно, два года назад. Мужчина пришел в яхт-клуб, у него было дело к нашему директору Фернандо Дьюччи. Он обратил на меня внимание, предложил поужинать. В мужчине не было ничего экстравагантного… по крайней мере, в тот день ничего не было. Невысокий, обычной наружности… только волосы сильно торчали. Он так умело ухаживал, внимательно меня слушал, признался, что тоже наполовину русский. Мы поехали к морю, потом в мотель, и только утром он признался, что его фамилия Эндерс, у него особняк в Маринье на Плата-дель-Торо… ну, там, мировая известность, все такое. Кто же не знает художника Гуго Эндерса?

– Кто-то не знает, – пожала плечами Варвара. – Рискну предположить, что этих людей – абсолютное большинство. Навестите, например, районный русский городок за гранью цивилизации. Можно испанский городок – думаю, невелика будет разница…

– Моя мама была искусствоведом, – улыбнулась Эльвира. – А отец торговал антиквариатом. У меня у самой – высшее образование. И справка об окончании школы декоративного искусства. Итак, уже два года мы проживаем на Плата-дель-Торо…

– Опишите, пожалуйста, внешность вашего мужа, – попросил я.

– Сорок семь лет, – пожала плечами Эльвира. – Обыкновенная, ничем не примечательная внешность. Рост примерно метр семьдесят два, в меру упитан, серые глаза, длинные волосы… если он не связывает их пучком, они торчат в разные стороны, – женщина замялась. – После свадьбы проявились некоторые странности Гуго и… временами просто несносный характер. Нет, он всегда меня любил, но мог позволить накричать, обидеть, демонстративно не замечать. Это творческая личность… вы понимаете? Он весь в работе, поисках, стремлениях. Может погрузиться в медитацию на несколько дней. Может сутками писать, закрывшись в мастерской. Может бросить работу, наплевать на заказы, сроки, обстоятельства, изобретать какие-то штучки по хозяйству, возиться в саду с садовником Тынисом, валяться на диване в гостиной. У него своя мастерская в южном крыле рядом с галереей, куда он принципиально никого не пускает. Там кодовый замок и прочные двери. Готовые картины Гуго вывешивает в коридорах или в галерее – недалеко от мастерской. Никогда не спрашивает моих советов, он весь в себе, ему не нужны помощники. У Гуго чудовищное воображение, позволяющее сочетать несочетаемое… Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Оксюморон, – пробормотал я. – Попытка соединить то, что нельзя соединить. Короткая такса, честный политик, эстонские скороговорки…

– Большая зарплата, – добавила Варвара.

– Да, – кивнула Эльвира, – Гуго соткан из противоречий. Он никогда не раскрывается, не говорит о своем прошлом. Я вижу только готовые его полотна. Он никого не пускает в процесс написания картин и… совсем не озабочен, как близкие люди воспринимают его творчество.

– А творчество воспринимается неоднозначно? – удивился я.

– О, да, – усмехнулась Эльвира. – Гуго – разный. Если вам, конечно, по душе человеческие внутренности на праздничном столе или, скажем, гимнастка, которую в полете разрывает пополам летящий тигр, или ограда особняка, увенчанная девичьими головами, или живая свинья, которую перепиливают ножовкой пополам…

– Какая прелесть, – восхитилась Варвара.

– Хорошо, Эльвира, – мягко сказал я. – Творчество неоднозначно, фигура противоречива. Теперь давайте к делу.

– Давайте, – вздохнула посетительница. – В последний месяц Гуго был абсолютно невыносим. Он выполнял работу по заказу одного местного бизнесмена, Карлоса Басадена, но вовсе не спешил ее завершать. Я даже не уверена, что он ее начал. Писал по ночам что-то другое – говорил по секрету, что это жизненно важная работа, что она многое изменит в нашей жизни. Мрачнел с каждым днем, делался нервным, вздрагивал от каждого шороха, ночами почти не приходил в нашу спальню, отсиживаясь в мастерской…

«Униполярное расстройство», – подумал я. Обычная человеческая депрессия.

– Несколько раз он куда-то ездил в темное время – заказывал фургон. Разругался с соседями, с домашними, с городской властью в лице начальника полиции Рикардо Конферо, который частенько приходит в наш дом к его младшей сестре Изабелле. Разругался даже с местной мафией, с которой поддерживал если не дружеские, то приятельские отношения… Временами он впадал в экзальтацию, был крайне веселым, хохотал без причины…

«Нет, – подумал я. – Биполярное расстройство. От экзальтации и эйфории до глубокой депрессии. Химический дисбаланс тканей головного мозга».

– И ровно неделю назад – в понедельник 13 августа – мой муж пропал рано утром при загадочных обстоятельствах.

Глаза женщины наполнились слезами. Она достала платочек и аккуратно промокнула глаза. Мы с Варварой украдкой переглянулись.

– М-м… – сказал я. – Сочувствуем вашей неприятности, Эльвира Эдуардовна, но не растолкуете, в чем именно они заключались – загадочные обстоятельства?

– Растолкую, – всхлипнула Эльвира. – Загадочные обстоятельства заключаются в том, что мой муж пропал из тщательно охраняемого дома. У нас хорошая охрана, налаженная мистером Йораном Воргеном. Никто не видел Гуго уходящим, уезжающим, улетающим, и никаких потайных ходов на вилле в Маринье нет. Вечером он, как обычно, пришел ко мне в спальню, пожелал спокойной ночи, удалился в мастерскую, а утром… пропал. Никто из домашних и прислуги его не видел, ночью все спали. Охрана контролирует периметр, пожимает плечами. Ближе к обеду мы стали волноваться, и начальник охраны Йоран Ворген принял решение взломать мастерскую. Там ничего не было – кроме мольбертов, каких-то набросков, необходимых для работы аксессуаров…

Лицо Эльвиры дрожало, стало искажаться. Она взяла себя в руки, надела бледную улыбку.

– Его искали везде. Никаких следов. Мой муж просто пропал, словно не было его никогда. Пять дней поисков не принесли результата. До общественности эту новость пока не доносили – знает определенный круг лиц плюс полиция. Для остальных существует версия, что Гуго простыл и потерял голос. И между тем, Андрей Иванович… – Глаза посетительницы округлились. – В доме происходит что-то странное, я чувствую. Надо мной сгущаются тучи. Я подозреваю, что меня хотят убить, отправить вслед за Гуго… Я не выдержала, заказала билет на самолет, вылетела на свою историческую родину… Но это был порыв, он пройдет, я вернусь домой, я обязательно узнаю, где мой муж…

– Стоп, – я сделал предостерегающий жест. Посетительница явно начала заговариваться. – Прежде чем вы сформулируете свою просьбу, Эльвира Эдуардовна, ответьте на два вопроса. Первый. Вы точно знаете, кто был в доме в ночь на тринадцатое августа?

– Разумеется, – она посмотрела на меня как-то странно. – В доме одни и те же люди. Порой я даже не знаю, что бы я с ними сделала… – В глазах посетительницы зажегся странный огонек, но она его погасила. – В доме на Плата-дель-Торо, 14, постоянно проживают… – она сделала паузу, – младшая сестра Гуго Изабелла, младший брат Генрих… у них нет семей. Все мужья Изабеллы благополучно скончались, нового она пока не обрела. А Генрих если на ком и женится, то только на бутылке хереса. Тринадцатилетний сын Изабеллы, Марио, – мальчишка, которого невозможно выносить… его гувернантка Габриэлла, компаньонка Изабеллы, Кармен, – шустрая брюнетка, она всегда вертится рядом с Изабеллой. Йоран Ворген – начальник охраны, по национальности швед, по характеру сволочь, неплохо владеет русским языком, на котором, собственно, и общаются в доме. Холодный неприятный мужчина. Кто же еще?.. Ах, да. Угрюмый садовник Тынис – противный рыжий эстонец, два охранника, которые периодически меняются. Кажется, всё.