Тело с историей

© Макеев А.В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Зима в этом году удавалась на глазах: морозы ударили в середине ноября, снег улегся надолго, и преглубокий. Уже в четыре часа дня опускались на землю ранние сумерки, плотные, как ватное одеяло. Падали неторопливо белые хлопья.

Все, что было грязного, угловатого, некрасивого, все снег укрывал, сглаживал, скрадывал снегопад. Уютно, как в детской цигейковой шубе. В такую погоду так и тянет благодушествовать, особенно если ты не на машине и спешить никуда не надо. Ощущаешь спокойствие перед лицом чего-то огромного, важного, неминуемого, того, что выше мелочных обид, ссор и суеты. На человека с чистой совестью снисходит умиротворение, на человека с отягченной – тоже снисходит, пусть и иное: спокойствие отчаяния и осознание, что назад пути нет, ничего исправить нельзя. Что тоже в каком-то смысле умиротворяет.

В подобном расположении духа легче легкого совершить невозможное. Например, набрать номер и попросить прощения – да хотя бы и у заклятого врага. И подавно – у того, с кем много лет жили душа в душу, вместе проходили путь от стихоплетства банального и трех аккордов до стадионов, фестивалей, полных сборов, а потом просто расплевались на старости лет – глупо, погано, по сути – не из-за чего.

Набрать номер, терпеливо выслушать гудки, дождаться ответа:

– Да.

– Я рядом. Заскочу?

– Конечно.

И вот завершен знакомый путь, знакомые ворота по-знакомому скрипят. А вот и сам он – знакомый-презнакомый, как всегда – душа нараспашку, куртка на голое тело, потому что такой он человек, всегда ему жарко, рвется огонь изнутри. Вот и сейчас: глазища горят, шальные и веселые, улыбка от уха до уха. Падают снежинки, умащиваясь, как в гнезде, в жестких волосах, уже с сильной проседью. И морщины появились.

– Вот и ты, – басит он, по-медвежьи обнимая, – рад тебя видеть.

– Поговорить…

– Обязательно, давно пора. Сперва чайку, а потом уж, отогревшись, отдышавшись… идем, идем, нечего вола пинать. Скоро понаедут.

И, как на грех, в этот момент начинает пиликать в кармане чертов телефон.

Выругавшись, он перехватывает за черенок лопату, которой только что чистил дорожку, и, крякнув, запускает под небеса наработанным жестом, точно биту в городках.

С треском сыплются на снег проволочки, радиоштуковины, спланировав привидением, ткнулась в сугроб антенна.

– Вот теперь будет тихо и никто не помешает. Пошли.

Глава 1

– Господин полковник! Вы меня слышите?

– Что? – хмуро бросил Гуров.

– Вы не могли бы скрежетать протезами потише? И без вас неважно слышно.

– Ну извини.

Зол был полковник Гуров, зол и разобижен, но все-таки не удержался, хмыкнул горько. Никак не привыкнуть к тому, что это для всех прочих он – человек-загадка, сплошная терра инкогнита, а для любимой супруги – книга, распахнутая настежь, аж страницы шуршат. Сто раз перечитанная и наизусть заученная.

Мария удовлетворенно кивнула – мол, то-то же, – вернулась к телефону и попыткам уразуметь, куда все-таки повернуть.

Гуров же упрямо продолжил следовать по маршруту, проложенному навигатором. Доверие к гаджету было подорвано, но другие варианты пока отсутствовали. Не останавливаться же прямо тут, на дороге в полторы полосы. Да и не развернешься.

«Врет ведь, как Троцкий, – недовольно думал он, глядя, как адское устройство, то и дело залипая, радикально меняет пути к цели, – ну вот куда тут? Заборы-то, заборы! На Рублевке таких нет. И хоть бы указатель какой повесили, любители бродилок по закоулкам».

Вполне оправданное сетование. От шоссе всего-то ничего, но, покинув его, извольте петлять по узким полуубитым проулкам, к тому же подзаваленным снегом. И не развернуться: с одной стороны – дощатые заборы до вершин елок, со второй – что-то глубокое. Трудно в темноте понять – что. Чрезвычайно смахивает на овраг, а то и ущелье.

«Про снегоуборочную технику в этой элитной глуши явно не слышали, и давно. Местным гражданам куда как проще прикупить по джипу, нежели раз в месяц скинуться на трактор. Это не дорога, а сплошной вызов, на лысой резине тут делать нечего. Зато какие заборы у всех красивые, свежие и высокие. Интересно, что там охранять-то до такой степени?»

Раздражение раздражением, но Лев Иванович в сотый раз порадовался, что сумел настоять на своем… ну почти. Процентов на сорок. На личном участии в творческом саммите – на уровне лишь «посидеть, подождать в машине». Нечего порядочной красивой женщине петлять по этому гетто для толстосумчиков, к тому же в сумерках.

– Тут направо, – скомандовала Мария.

– Как же, прямо, – попытался поспорить Гуров, но лишь для порядка. И повернул.

– Теперь снова направо… теперь прямо, еще порядка пятисот метров…

«Никто не скажет, что я, полковник Гуров, муж негодный и самодур, но уже немного слишком, – снова безропотно покоряясь, роптал он про себя, – и как это все понимать? Едем невесть куда битый час, ни дороги, ни указателей, ни людей – ни нормальных, никаких, да и откуда им тут взяться? У него же, как у черта, все шиворот-навыворот…»

Все началось с того, что Мария вдруг поведала: «Буду петь Гертруду».

Гуров сразу не понял, по каким причинам его ставят в известность относительно творческих планов. Не такой человек Мария, чтобы каждый чих согласовывать с супругом и повелителем. Крыш над собой эта птица не терпела.

А тут вдруг уведомила.

Лев Иванович корпел как раз над судебно-бухгалтерской «экспертизкой», подсунутой коллегой, капитаном из экономического, – так, для полноты картины, хитренько заявил он, сверкая золотыми очками, чтобы глубокоуважаемый «важняк» понимал, о чем речь. Ну в общих чертах, хотя бы в целом.

«В целом», осилив лишь пяток страниц из более чем двух сотен, глубокоуважаемый Гуров понимал, что он дерево – сухое, кряхтящее и местами уже полое.

Причем спец, изваявший это заключение, наверняка был отличным судебно-бухгалтерским экспертом, но не страдал внятностью. Что это: подлость или предательство?! Или недостаток собственных знаний, который маскируется научно выглядящими словами?

Невозможно нормальному человеку все это осознать.

Поэтому Лев Иванович, стремясь изо всех сил понять, что означает: «…по итогам выявления признаков несформированного источника по налогу на добавленную стоимость в цепочке контрагентов общества и неурегулирования обществом вопроса по налоговому разрыву, свиноводческий комплекс добровольно отказался от применения вычета по НДС…», бездумно вопросил:

– Кто такая Гертруда?

Мария, почему-то раскладывая пасьянс (весьма странное, нетипичное занятие), фыркнула:

– Да пять веков как одна и та же. Королева Гертруда, она же – мать Гамлета.

– Вот это-то я понял, то есть теперь понял. Почему петь?

Супруга, продолжая раскладывать карты, объяснила.

Правда, легче от этого не стало: оказалось, что она вовсю ведет переговоры об участии…

– В чем?! – Гуров моментально проснулся, отложил бумаги.

– В панк-опере «Гамлет», – изысканно и отчетливо артикулируя, повторила Мария, не отрываясь от стола. – Что-то недоступно?

И как ни в чем не бывало продолжила и раскладывать, и шокировать.

Будет она исполнять партию королевы Гертруды в панк-постановке в панк же театре «Тень». Причем Клавдием и по совместительству режиссером этого адского действа выступает…

– Кто?! – проскрежетал Лев Иванович, ощущая, что вот сейчас точно – ни в какие рамки.

– Сид, – с возмутительным спокойствием повторила Мария, – и завтра в районе десяти я с ним встречаюсь. Просмотреть либретто, обсудить условия, подписать бумаги.

И тут полковник не выдержал. Аккуратно сложив «экспертизку» и подбив ее по краям, он произнес, спокойно модулируя голосом:

– Только через мой труп.

Изящные ноздри дрогнули, в глубинах безмятежных, прохладных глаз зажглись опасные огоньки. С нежной улыбкой, не предвещающей ничего доброго, изогнув боевым луком безукоризненную бровь, Мария хладнокровно промурлыкала:

– Что ты, милый мой, это лишнее. Трупы, маньяки, душегубы – это давно уже пройденный его этап.

Тут требуются пояснения.

Сид этот, в миру Михаил Ситдиков, – легенда неформальной сцены и солист панк-группы «Боль да смех». Человек известный, этого не отнять. Уж на что полковник Гуров далек от всех сортов квазикультур, но и ему за последние двадцать пять лет намозолило глаза это культовое явление. Не сказать, что оно лезло в эти самые органы зрения, – просто он был такой… заметный. Отличающийся. Пожалуй, кто угодно мог бы узнать его без проверки документов. Хотя если умоется и причешется, то не факт, может и остаться неузнанным.

Вот как выглядел наш ответ покойному Сиду Вишесу: тощий, сутулый, расхристанный. Длинный, с длинными же руками и ногами, выдающимся носом. Вечно размалеванный в черное, белое, местами – красное, перманентно ощеренный в дебильной ухмылке и с огромными, вытаращенными, безумными глазами. На голове, в зависимости от периода творчества, произрастали либо патлы, торчащие на манер чертовых рогов или морской мины, а то и ничего, кроме сияющей выбритой лысины, на которой маркером выводилось культовое же слово из трех букв.

Произведения все под стать – упыри, хитники с вилами, лесники-людоеды и аналогичная русская народная жуть да бытовуха. Не Стивен Кинг, не Лавкрафт, не граф Толстой и племянники, скорее художественное изложение сводки преступлений в сельской местности. На сцене он вел себя так, точно сквозь него пропускали не менее полутора тысяч вольт.

В общем, страшновато.

Впрочем, голос имел сильный и красивый. В дальнейшем, бросив пить и приодевшись, Сид еще и вставил зубы – тогда-то выяснилось, что и тексты, положенные на музыку, не столь уж плохи, особенно по сравнению с аналогичной продукцией.

Имелся еще один неприятный момент. Как ни старался Гуров – а он старался, подбирая цензурные тезисы в обоснование своего вето, – но так и не припомнил ни одного скандала, связанного с именем Ситдикова. На что и Мария не преминула указать:

– Не понимаю, чего ты дергаешься, как холодец. За двадцать пять лет активного прыганья по неформальным сценам – ни одного протокола. По-моему, результат отменный.

Однако муж уступать не собирался:

– Тем более. Значит, он двусмысленный, на сцене – один, в жизни – другой, это готовый маньяк. Или просто никогда не попадался.

Мария продолжала работать адвокатом дьявола, по-прежнему спокойно, с осознанием собственной правоты:

– Не важно, что тебе кажется. Перед законом он чист, как новорожденный белек.

Пришлось перегруппироваться и зайти с другого фланга:

– Хорошо, пусть так. Однако стоит ли так ронять планку? Тебе, с твоими званиями, реноме, преданной публикой, именем, наработанным годами… помилуй! Заигрывание с неформалами – удел престарелых примадонн.

Так, жена взяла пилочку, начала ею орудовать.

Лед тронулся, проняло.

– Сид на сцене дольше меня, – чуть напряженно заметила она.

– Ты играешь. Он же орет да козлом скачет.

– Никем он не скачет. И он поет.

– Этот вой у нас песней зовется? – съехидничал он, понимая, что конструктивные доводы иссякли и диспут грозит перейти в фазы «надуться и замолчать» (с его стороны) и «усмехнувшись, пожать плечами» (со стороны Марии).

Однако жена была настроена серьезно. Подняла ладошку, вежливо призывая заткнуться, некоторое время помолчала (наверняка считая до десяти), потом завела снова, по-доброму:

– Лева, ты, мой супруг и опытный людовед, никак не можешь понять моих мотивов. И чем объяснить эту дичь – никак не соображу.

– Ну так поясни и не выпендривайся.

О, крутанулась в тонких пальцах острая пилочка, но бытового смертоубийства не случилось. Все-таки терпение у жены ангельское, а упрямство – дьявольское.

Мария по-другому ужалила:

– А ведь ты к пенсии становишься невыносим.

– Благодарю.

– …И я не молодею, – мрачновато констатировала она, – не за горами время, когда уже не выедешь на высокой груди и стройных ногах.

– До этого еще ой как далеко, уж поверь мне.

– Врешь ведь.

– Когда возможность имеется, я всегда говорю правду.

– Заткнись. Ты, конечно, полная тундра…

Приподнявшись, Гуров поклонился:

– И снова благодарствуйте, барыня.

– …А теперь уже ты не выпендривайся, а просто припомни и назови хорошие, по-настоящему сочные роли в пьесах, которые могла бы играть тетенька, а не соплюха двадцати трех лет с ногами от ушей. Соображаешь?

«Она что, ждет ответа?» – подумал он и промолчал.

– Иное дело в опере – там хорошо. Утверждай себе, что ты Иоланта и тебе восемнадцать. Даже если ты весишь под тонну и до пенсии пара часов – публика примет на ура. А почему?

– Сдаюсь.

– Да потому, что петь, если мало-мальский голос есть, можно хоть до смерти. В мюзиклах не так важен голос, куда важнее вовремя войти в струю, найти свою нишу, стиль. Коли имеются и артистические данные – тем лучше! Посмотри на Сида…

– Слуга покорный, уволь, на ночь глядя.

– А вот зря, – кротко заметила Мария, – ибо предубеждение и гордыня, особенно для сыщика, – это третья группа инвалидности.

– Тем более, пощади инвалида, – фыркнул муж.

Она вздохнула, глянула с любовью и сожалением, уселась, положив одну прекрасную ногу на другую такую же, и терпеливо начала в который раз:

– Пытаюсь я, Лев Иваныч, донести до вас очень простую мысль. Сид, после стольких лет работы в конкретном стиле, не побоялся измениться – и выиграл.

– Что и понятно, – подхватил муж, – ибо до гроба по сцене скакать нехорошо.

– Иные и скачут, да еще и по всему миру. И собирают на старых дрожжах и ностальгии полные залы инфантилов. Суть-то не в этом. Попробую тезисно, максимально понятно: считаю, что он очень грамотно поступил. Вижу в сотрудничестве со здравомыслящим профессионалом очень хороший шанс для себя.

И твердо завершила:

– А также – и большую честь.

– Да в своем ли ты уме? – возмутился он. – Какую честь?! С кем ты собираешься сотрудничать, преподаватель, без трех минут народная артистка, лауреат и все такое…

Мария многозначительно посулила, что про «все такое» поговорит с ним особо.

– Теперь то, что звезда первой величины из совершенно другой галактики…

– Черной дыры, – бросил он.

Она возвела глаза к потолку, взывая о даровании терпения:

– Зачем я только обещалась его любить – и в болезни, и в деменции.

Гуров наступал:

– И потом, что ты, в Питер уедешь? Не пущу.

Наконец-то Мария возмутилась по-настоящему. Как же, посягательство на свободу передвижения:

– Он в Москве работает, и давно уже, темнота ты непроглядная! Но даже если бы и в Питер – что такого?

– Бросаешь мужа, – горько констатировал он.

– Да отделаешься от тебя, как же. Гуров, приди в себя! Сид – умница, талантище и звезда, это объективная реальность, отрицать которую есть абсурд и шизофрения. И то, что он вышел именно на меня, – колоссальная удача. Это показывает, что я – абсолютная ценность. Независимо от галактики. Вопросы?

Лев Иванович открыл рот. И закрыл. И наконец, смог ответить лишь:

– Оп-па…

И признался сам себе по большому секрету, что Мария его переклюкала играючи, как ребенка.

Убедившись в своей победе, жена деловито закрепила успех:

– Итак, завтра к десяти вечера подскочу обсудить условия сотрудничества и детали.

– Почему так поздно? – прицепился он.

– Потому что до того будут разговоры с остальными.

– Кто такие?

– Ну кто-кто, я не спрашивала. Директор привезет бумаги, еще кто-то подъедет из творческих… Откуда мне-то знать?

– А если у них будут пьянки и мордобой?

– Не пьет он, – утомленно отозвалась она, – а съезжаются они потому, что любое сценическое произведение всегда составное и договариваться надо со всеми особо. Если поймут друг друга сразу, то и подпишут контракт. Потом и я подтянусь, к кульминации. Сейчас как раз окно, предложений по кино пока нет, ну а с Шиллером все гладко. Так что завтра еду.

– Конечно, едем, – поправил Гуров не менее деловито.

– Почему «едем»?

– Потому. Я тебя одну не отпущу.

– Ой! – Она подперла щеку рукой, нарочито по-бабьи, пропела издевательски: – Кумоньки! Полковник-то мой ревну-у-у-ует!

Гуров невозмутимо поправил:

– Полковник твой повезет свою жену-красавицу к человеку, лично ему незнакомому. Да еще предположительно там будет ряд субъектов вообще непонятно каких. В качестве компромисса соглашусь подождать в машине, не заходя в святилище искусства. – И твердо завершил мысль: – Это, как ты верно отметила, не обсуждается. Либо так, либо никак.

На этот раз прозвучало в Левином голосе такое, что Мария сочла за меньшее зло согласиться с ультиматумом. Хотя плечами, усмехнувшись, все-таки пожала.

Глава 2

И вот теперь, двадцать первого ноября, без пяти десять, они крадутся по заулкам, или даже задам, элитного – годов с тридцатых прошлого века – поселка. Настолько элитного, что чужие здесь не бывают, на что указывают неубранная дорога, одна-единственная колея и полное отсутствие табличек на домах.

Нелюбовь автомобилистов к этому пути объяснима: ландшафтик ничего себе, подъемы-перевороты не хуже горных. И сотовый сигнал то и дело схлопывается невесть куда.

– Все, приехали. – Мария опустила телефон.

– В смысле приехали? Что-то непохоже.

– Я имею в виду, у сидовского директора то ли телефон сел, то ли сигнал пропал.

– А, так это ты не с ним щебетала?

– Я не щебетала, как вы выразились, а пыталась понять, куда ехать. Овражная, дом семь, но в навигаторе задать дом десять, и рядом будет семь.

– На одной стороне? – уточнил супруг.

– На одной.

– Семь и десять?

– Тут нет домов с другой стороны. Не видишь, что ли? – нетерпеливо пояснила она. – Вот ведь, уже пять минут одиннадцатого. Терпеть не могу опаздывать. Что на навигаторе?

– Ничего. Связь-то аховая.

– Ох. Останови.

Гуров повиновался, Мария, не дожидаясь, пока ей откроют дверь, вышла из машины и огляделась. Вид у нее при этом был презабавный, хозяйский, как будто все кругом ей принадлежит и она высокомерно недоумевает, кто посмел выключить свет и запустить снег.

Наконец жена шлепнула перчаткой по капоту:

– Да вот же дом семь, Лева! Нельзя же быть таким слепым.

Гуров удивился, поставил автомобиль на ручник и вышел сам:

– Где?

Мария махнула рукой на престарелый забор:

– Вот же!

Ну вот как она разглядела цифру семь, наведенную краской в прошлом веке? Тайна великая.

Однако, отойдя на расстояние и прищурившись наподобие ценителя живописи, и Гуров сумел узреть на облезших досках искомый номер дома. Написанный, что характерно, очень крупно. Ничего не оставалось, как признать благодушно:

– Да, вот так, приглядываясь к мелочам, иной раз главного не видишь.

– Во-во, – подхватила язвительная жена, – потому-то оставь в покое ирокезы, прыжки и узри главное: я буду играть на одной сцене с легендой русского рока!

– Все, все, убедила. Где вход в замок легенды?

Пошарив ладонями по доскам, он обнаружил-таки и ворота – никаких сопливых механизмов и дистанционных управлений, лишь суровые кованые петли да монструозные скрепы. А то и навесной замок изнутри.

– Ну а телефон легенды есть у тебя? – спросил Гуров, с сомнением глядя на найденную калитку, тоже бескомпромиссно деревянную, с щелью для писем и газет. И без тени звонка, не говоря о видеофоне.

Мария призналась:

– Нет у меня его телефона. Так заболтались, что забыла спросить. А то и вообще нет у него сотового. Старая школа, совершенно не признает благ цивилизации.

– Вот это как раз очевидно. И похвально. Только как бы нам внутрь попасть? Давай, что ли, хотя бы машину подгоню. На худой конец, посигналим.

Он вернулся к авто, убедился, что развернуться по-прежнему негде, плюнув, с буксами сдавал назад до самых ворот. Очень неудобный заезд, как он справляется сам-то?

Причалив, обнаружил, что Мария уже проникла во двор.

– Ну что за невыносимая женщина! – Лев Иванович поспешил за ней.

С внутренней стороны забора было так же, как и снаружи: сплошной снег и елки.

И удивительная нелюбовь к технике, то есть ни автоматического освещения, ни видеофона, и дорожки почищены вручную, лопатой. Почему-то это бытовое наблюдение примирило Леву с личностью, ему персонально неизвестной. Поместье-то было немалое, просто кусок елового леса с вековыми деревьями, даже дом от ворот не виден. И при всем этом небедный, надо полагать, человек не чурается орудовать самой обыкновенной лопатой.

Мария в задумчивости провела пальчиком по древнему, почерневшему столбу, на котором красовался самый настоящий фонарь за решетчатым «намордником»:

– Опрощение в чистом виде. Интересно, а нужник тоже на улице?

– Пойдем зайдем и спросим, – предложил Гуров, хмыкнув.

По дорожке углубились в чащу и в глубине еловых зарослей обнаружили старую, самую что ни на есть советскую дачу. Над кирпичной трубой поднимался теплый морок, окна, подернутые морозом, были ярко освещены.

– Ничего себе, аутентично, – одобрила Мария, взявшись за ручку.

Гуров, мягко отстранив ее и отодвинув за спину, вошел в дом первым.

Внутри было неожиданно чисто и как-то по-мещански уютно. Пахло хвоей и почему-то парафиновыми свечками. В небольшой прихожей ровненько расставлены валяные тапочки, и их количество наводило на мысли, что гости тут – зверь нередкий.

Лев Иванович постучал по стене.

Ответа не последовало.

Раздвинув бамбуковые занавески, прошли в гостиную, просторную, на весь этаж, отделанную потемневшим от времени деревом. Теплились дрова в большом камине, выложенном камнями.

Тут уже преобладали другие запахи – табака и чего-то кисловатого, наподобие энергетика. По правую руку – кухонный угол с барной стойкой, по левую – подиум, на котором сияла ударная установка, огромные динамики, два блестящих «гибсона» на подставках. Посередине помещения царил огромный мягкий диван на целую компанию.

«Богема», – отметил Гуров, с интересом разглядывая импровизированный стол: широченный, красивый, нарочито грубо обработанный слэб, установленный на обычный пластиковый ящик из-под пива.

На отличном плюшевом ковре запросто, по-панковски, валялись пустая бутылка и сплющенные жестянки.

– Абсент. Ничего себе! – Мария тронула носком сапожка бутылку, та скатилась с ковра, тихо зарычала, постукивая по доскам пола.

Гуров, деликатно откашлявшись, предположил:

– Слухи о том, что он завязал наглухо, несколько преувеличены?

– Твоя правда, похоже. Хотя директор утверждал, что последний залив у Сида был два года восемь месяцев назад.

– Ведет точный учет? – с сатирической заботой спросил он, но жена посоветовала не валять дурака.

– Лева, от него зависят десятки, а то и сотни людей. Не только актеры, но и весь штат театра, и поставщики, и прочие, и у всех дети, займы, ипотеки. Как считаешь, хорошо ли они помнят, когда у шефа был последний запой?

– Воистину, – смиренно согласился он, понимая, что супруга в творческом процессе разумеет больше, – вопрос в другом: сам-то он где?

Вверх вела современная крутая спиралевидная лестница. На втором этаже было тоже ничего себе, хотя и скромнее: небольшой каминный зал и двери в три спальни. Из них одна казалась обитаемой: заправленная кровать, старое трюмо и стул, на котором были сложены спортивный костюм и футболка. Две другие комнаты были назначены кладовками, то есть забиты различным хламом, коробками, чемоданами, в том числе какими-то вовсе доисторическими. Ни в одном из этих помещений никого не оказалось.

Вернувшись в гостиную, Мария отправилась рассматривать музыкальный арсенал, Гуров – «стол» и окрестности.

В целом помещение производило впечатление странное. Вроде бы бардак, но в мойке – ни одной грязной тарелки. На ручках кухонных полок висели свежие полотенца, на варочной панели обнаружилась кастрюля куриного бульона, причем самоварного, более того – свежего.

И в то же время на ковре – безжалостно раздавленный бокал, очевидно, под шампанское. И никак нельзя было сообразить, сколько человек принимало участие в заливе. Фужер из-под шампанского – один, одна пивная кружка в оловянном окладе, осанистая, бюргерская, красивая водочная стопка. Две большие, на пол-литра, гжельские кружки, в одной – чай, в другой – кофе. Один ящик пива. Одна пустая бутылка абсента. Пепельница с разнообразными окурками – «Донской табак» и «Парламент». На диване лежала старая гитара, стопка прошитых листов и поверх них – папка с логотипом «Мои документы».