Девушки моего мёртвого клиента

1. Паршивое утро

Сообщение: «Смерть подтверждена в 04:22. Окно изъятия до 05:22». Ни «доброе утро», ни имени. Хорошее сообщение. Ничего лишнего.

Преставился всё-таки. Ожидаемо.

Мало того что дождь, так ещё и ехать через полгорода.

Этот гул… Знал бы — не напивался так вчера. Хотя кого я обманываю. Знал.

Выпиваю два стакана воды залпом. Из-под крана. Ненавижу металлический привкус, но выбора нет. Минералка закончилась, чайник изнутри пахнет старой половой тряпкой, а до магазина нужно спускаться. Проще умереть от обезвоживания. Но место на сегодня уже занято.

Рубашка липнет к спине. Откуда-то доносится неприятный аромат сыровяленой колбасы. Лёгкий, ненавязчивый. Колбасы дома нет. Видимо, аромат собственный.

В офисе запасной костюм. Там и в душ схожу. Ещё нужно забрать адреса. Надеюсь, документы готовы.

До приезда такси две минуты, а второго носка нет.

Не помню, как вернулся. Я вообще не планировал вчера никуда ехать. Зашёл выпить один стакан. Потом одного оказалось мало. Бармен предложил двойной. Дальше воспоминания относятся к служебной информации и разглашению не подлежат.

Первый ботинок у двери. Второй под кухонным столом. Носок нахожу в коридоре, за батареей. Влажный. Почему — лучше не знать.

Телефон дрожит на подоконнике. Девушка из офиса. Четвёртый пропущенный.

Перезвонить не успеваю. Она набирает снова.

— Вы где?

Никаких приветствий. Учится.

— Выхожу.

— Из морга уже звонили. Спрашивают, сколько вас ждать.

— Пусть ждут.

— Я знаю. Просто… Чемодан уже внутри, а вас нет.

— Чемодан волноваться не может. Сотрудники морга — могут.

На том конце она шумно выдыхает и переставляет телефон. Раньше в таких местах смеялась. Сейчас не до смеха. Или просто пять утра.

— Первичное изъятие начали без вас, — говорит. — Босс просил напомнить, что личное принятие материала указано в договоре.

— Напомнила.

— И адреса нужно забрать.

— Помню.

— Вы вчера говорили то же самое.

— Значит, последние мозги ещё не пропил.

Она отключается.

Зонта нет. Знал, что надо купить. Не куплю. Опять.

Дождь не проливной, но мочит знатно. Такой даже не пытается выглядеть погодой. Рубашка тут же начинает холодить поясницу. Пар изо рта. Волосы липнут ко лбу.

Надо заехать за сигаретами. Без них к разговорам я не готов.

Такси стоит у соседнего подъезда. Машу. Водитель сдаёт назад, чуть не притирает мусорные баки и останавливается в луже. Подхожу по воде. Отлично.

Колымага. Хотя чего ожидать в такую рань.

Сажусь. Салон не первой свежести. Слово «свежесть» тут вообще уместно? Потолок в жирных разводах, на панели тряпка, когда-то белая, между сиденьями пустой стакан из-под кофе. Пахнет ванильным освежителем и человеком, который живёт в этой машине.

Становится дурно.

— Городской морг? — спрашивает водитель.

Без церемоний. Решил не растягивать удовольствие нашего знакомства.

— Да. Остановите на заправке после поворота. На пять минут.

Косится в зеркало.

В четыре двадцать два клиент умер. После смерти у службы есть примерно час: пока рисунок последних связей ещё можно снять без провалов. Потом сначала исчезают края эпизода, затем последовательность. Завещание может лежать у нотариуса годами. То, ради чего написано наше, портится быстрее рыбы на солнце.

Поэтому в городских моргах стоят наши съёмные блоки, а дежурным доплачивают за срочный вызов и непрофильную работу.

Официально — за оборудование и содействие лицензированной службе. По-человечески — чтобы никто не ждал ещё одну подпись, пока чужая жизнь превращается в шум.

— На этой? — спрашивает водитель.

— Да. Я быстро.

Выходить неохота, но два стакана воды уже сделали своё дело.

Захожу на заправку. Пахнет свежесваренным кофе. Туалет, к счастью, рядом.

— Мужчина, вы куда?

Закрываюсь в кабинке. Плевать. Разберусь с ней позже.

Смачно блюю. Умываюсь. В зеркале два больших фиолетовых мешка и остальные участники ансамбля. Левый глаз красный. На подбородке засохшая кровь. Порезался или кто-то помог — не помню.

— Ауу! У нас туалет только для покупателей!

Выхожу.

— Не волнуйтесь. Уже покупаю.

У прилавка беру самые дешёвые сигареты и минералку без газа. Женщина пробивает всё молча. На чеке почему-то два кофе. Спорить не хочется.

Водитель замечает пакет и молчит.

Залпом выпиваю полбутылки. Вода неприятно колышется в желудке. Главное — доехать. Устраиваюсь, подбирая максимально удобную позу из возможных.

— Подъём, — говорит водитель. — Приехали.

Видимо, задремал. Хоть что-то хорошее.

— Ага. Спасибо.

— Вам точно сюда?

— К сожалению, сегодня — да.

Выбираюсь. На двери знак «Не курить». Прямо перед лицом, чтобы человек не ошибся.

Насрать. В такую рань здесь никого.

Закуриваю. Первые две затяжки длинные. Ведёт. Глотаю воды на всякий случай. Надо будет поесть по дороге в офис.

Докуриваю. Дёргаю дверь.

Закрыта.

Звоню. За дверью кто-то подаёт признаки жизни. Медленно. Надеюсь, дежурный не спал и это его обычная скорость.

Щёлкает замок.

— Вам кого?

— Я из организации. Сегодня привезли нашего клиента. Договор на посмертную передачу…

— Да тебя жду. Проходи.

Ненавижу, когда перебивают. Когда они все сговориться успели?

— Дорогу знаешь?

— Не первый раз в ваших хоромах.

Иду прямо по коридору. Потом направо, по лестнице вниз. Формальдегид. Запах смерти. Атмосфера тоже соответствует.

Гул старых ламп входит в резонанс с моим собственным. Ещё и моргают.

Внизу очередная закрытая дверь. Звоню.

Открывает санитар в зелёном халате. Недовольная рожа.

— А ты не торопился. Нам самим пришлось делать твою работу. Каждый раз одно и то же.

Вот же жадный трус. Мог отказаться от денег. Не устоял.

— Время видел? Может, у тебя и нет ничего, кроме работы, но у меня жизнь. Изъял? Проблемы были?

— Не было.

Тычет подбородком в сторону стола. За стулом стоит серый чемоданчик. Спрятал.

Открываю. Три герметичные кассеты, ключ доступа, бумажный журнал первичного снятия. В каждой — одна выбранная клиентом линия памяти. Не копия человека. Только связанный участок, который он успел отметить до смерти.

На странице журнала три предварительные карты: начало, затухание, несколько пиков. Последняя обрывается красной чертой посреди движения. Самого содержания при жизни клиент не видел. Оно появилось сегодня и теперь светится зелёным. Удобно, если не думать, что зелёный означает только «я так помнил», а не «так и было».

На столе под белым покрывалом кто-то лежит.

— Это он?

— А кто ж ещё. Могу познакомить.

Лыбится. Пошляк хренов.

Закрываю чемоданчик.

— Мертвецы по твоей части. Развлекайся.

— Эй, шутник. Бланк на выходе заполнить не забудь.

— Не переживай.

— Вот поэтому и напоминаю.

Гул в ушах усиливается. Иду обратно. У вахтёра вызываю такси, заполняю журнал. Он заставляет переписать номер договора: почерк у меня не эталонный. Особенно с утра, да ещё и с похмелья.

— Это семёрка.

— Похожа на девятку. Пиши как семёрку.

Переписываю. Очень важный человек. Без него смерть не пройдёт по документам.

Выхожу. Закуриваю.

2. За адресами

У круглосуточного таксист ждать отказывается. Остаюсь без еды.

Чемоданчик всю дорогу держу на коленях. На кочках внутри щёлкают замки.

— Хрупкое? — спрашивает водитель.

— Уже не имеет значения.

Больше не спрашивает.

В офис приезжаю без десяти семь.

Организация занимает два этажа бывшего диагностического центра. Серое узкое здание, пандус заканчивается ступенькой. Над входом: «Служба наследуемого опыта». Ниже: «Сохраняем значимое».

Последняя «е» в слове «значимое» не горит.

«Сохраняем значимо». Остальное по возможности.

Охранник спит за стеклом. Пропуск срабатывает со второго раза. Чемоданчик он не замечает, зато просит вытереть ноги. Вытираю. По-прежнему не до споров.

У лифта сидит женщина из закрытого дела.

Сначала узнаю сумку. Клетчатая, хозяйственная, с короткими ручками. Три месяца назад она держала её на коленях всю передачу и не позволяла убрать, потому что внутри были тапочки мужа. Муж в памяти ходил босиком. Тапочки остались ей.

Женщина видит меня, встаёт. Колени сразу возвращают её на стул.

— Вы пришли, — говорит.

— Вообще-то я на работу.

— Мне сказали здесь ждать.

У стойки никого. Охранник уже снова закрыл глаза.

На её запястье бумажный браслет городского приёмного отделения. Дата сегодняшняя. В строке «Сопровождающий» пусто.

— Кто привёз?

— Машина.

— Какая?

— Белая.

На парковке пять белых машин. Отличный ориентир.

Звоню в координацию. Девушка из офиса отвечает со второго гудка. Значит, уже в здании.

— Почему получательница по четыреста восемнадцатому внизу?

Пауза. Клавиши.

— Дело закрыто два месяца назад.

— Она этого не знает.

— Сейчас спущусь.

Женщина гладит сумку. Большой палец ходит по пластиковой клетке туда-сюда.

— Домой адрес помните?

Называет улицу. Дом не помнит. Называет другой адрес. Тот дом снесли прошлой зимой.

Девушка появляется из лестничного пролёта. Волосы ещё распущены, в одной руке планшет, в другой ключи. Приседает перед женщиной, спрашивает дату рождения, имя врача, номер дочери. На последнее получает три разных ответа.

В медицинском приложении так и висит старая карта: семьдесят восемь лет, сосудистое нарушение. Ещё до передачи она иногда не узнавала дочь.

После передачи остаточный след держался на двадцати семи процентах. Шесть часов не могла назвать день.

Врач отметил сочетание как редкое и запретил отпускать её без сопровождающего. В приложении запрет есть. До браслета запрет не добрался.

Девушка звонит в приёмное. Женщину оформили как социальный случай и отправили по адресу прежнего наблюдения. Перевозчик довёз до шлагбаума и уехал.

Девушка находит дочь в архивной анкете. Та уверена, что мать ночует в больнице, и обещает выехать сейчас же.

— Дочь будет через сорок минут, — говорит девушка. — Можно подождать в комнате. Давайте я возьму сумку.

Женщина прижимает сумку к животу.

— Не надо, — говорю.

— У вас через два часа передача.

— Успею.

— Вы из морга только приехали.

— За полчаса не испорчусь.

На самом деле мокрая рубашка приклеилась к животу, а от воротника пахнет кислым табаком. Утро и морг она уже выдержала. Потерпит ещё немного.

Пока я открываю старое дело, девушка уже запрашивает два часа повторного наблюдения и прикладывает сегодняшний браслет. Босс отвечает сразу, тихо матерится и возвращает делу рабочий статус.

— До приезда дочери она остаётся здесь, — говорит девушка охраннику. — Если снова попросится к выходу, звоните мне, не в приёмное.

Сажусь рядом с женщиной. Она открывает сумку, проверяет тапочки. Коричневые, с продавленной пяткой.

— Он их не взял, — говорит.

— Не взял.

— Значит, вернётся.

— Дождёмся дочери, — говорю.

Девушка приносит чай. Через полчаса женщина перестаёт спрашивать, где выход. Дочь приезжает без зонта, в домашней кофте под курткой. Обнимает мать и, не отпуская, звонит в приёмное.

Я ставлю отметку о передаче живому сопровождающему. Девушка рядом заводит две служебные записи: на приёмное отделение и перевозчика.

— Теперь душ, — говорит она.

— Сначала адреса.

— От вас пахнет колбасой.

— Душ.

Сначала душ.

На двери табличка «Санитарная обработка». Висит с зимы. Я переворачиваю её надписью к стене и закрываюсь.

Вода сначала ледяная. Потом теплеет.

Шрам вокруг старого порта на шее под струёй белеет. Когда порт ставили, женщина с холодными руками держала кожу двумя пальцами и просила не дёргаться, пока паяла разъём у меня на шее. Я отвечал, что могу отличить паяльник от скальпеля. Она говорила, что по поведению незаметно. Тот, кого я в те времена называл другом, за стеклом считал помехи и каждые тридцать секунд спрашивал, не пахнет ли горелым. Пахло. Решили, что изоляция.

Вода становится слишком горячей. Отворачиваюсь.

В шкафчике серый костюм и две рубашки. Провожу ладонью по подбородку. Сойдёт.

Когда выхожу, девушка сидит на моём столе. Рядом кружка, папка и бумажный пакет. Волосы собраны карандашом. Один шнурок развязан. Она всегда замечает, что я не ел. Собственный шнурок — нет.

— Вы ужасно выглядите.

— Я помылся.

Открываю пакет. Солёные крекеры, минералка, две таблетки электролитов.

Забираю минералку. Крекеры оставляю.

— Чемодан в стабилизацию, — говорит она.

— Сначала адреса.

— Сначала проверка пломб.

— Я проверил.

— В морге?

— Там для этого стол есть.

— И санитар с допуском?

— Не придирайся с утра.

— Вообще-то время уже рабочее.

Она берёт чемоданчик. Плечо сразу провисает, но ручку не отдаёт. Уходит в стабилизацию. Шнурок волочится по полу.

Пока её нет, открываю папку.

Три получательницы. Имена скрыты до подтверждения визита. Вместо них обозначения клиента.

Голубка.

Корица.

Суббота.

Человек умирает, но ласковые прозвища переживают его и попадают в юридические документы. Юристам пришлось добавить отдельное поле. Наверняка гордятся.

Рядом названия пакетов.

«Кофе в постель».

«Восемь минут света».

«Дом без хозяев».

Под названиями три значения индекса целостности: девяносто два, восемьдесят шесть, семьдесят один. Чем ниже число, тем больше в пакете провалов и склеек, которыми память сама залатала недостающее. У третьего вдобавок красная отметка: последнее действие начато, но не закончено.

Девушка возвращается без чемоданчика.

— Пломбы целы. Санитар вписан как первичный оператор. В бумажном журнале указан старый допуск.

— Он закончился четыре месяца назад.

— В реестре продлён под новым номером. Я уже отправила его в морг.

Она садится напротив. Не на стол. Уже прогресс.

— Босс ждёт.

— Пусть.

— Он уже здесь.

Босс появляется без стука. Рубашка выглажена. Лицо тоже.

— Материал принял? — спрашивает.

— Нет, украл в морге чужой чемодан.

— Подпись поставил?

— Поставил.

Он кивает. Кладёт на стол планшет.

— Клиент окончательно подтвердил персонального проводника меньше чем за двое суток до смерти. Замена только при твоей недееспособности.

— Похмелье считается?

— Нет.

— Жаль.

— Три передачи. Первая сегодня, остальные по согласованию. До запуска получательницы вправе отказаться. После — остановить передачу в любой момент. Не уговаривать.

— Я похож на человека, который кого-то уговаривает?

Девушка опускает глаза в бумаги. Босс нет.

— Ты сначала делаешь, потом приносишь мне объяснительные.

Он листает дело.

— После сегодняшнего теста и до закрытия — ни капли.

— Конечно.

Девушка приподнимает бровь. Босс не отрывается от планшета.

— Тест перед каждой передачей. И скан следа.

— Знаю.

— Знаешь.

Он всё равно ждёт, пока я кивну.

Остаточный след — то, что чужая память оставляет после выхода из контура. В процентах. Рабочий порог — тридцать. Выше проводник может перестать понимать, чья именно память сейчас перед глазами. Высока вероятность смешения.

Иногда смешение происходит и по иной причине. Клиенты записывают не только своё, но и то, как, по их мнению, действовал кто-то из воспоминаний. Получатель узнаёт место и рефлекторно достраивает его из собственной памяти.

В отчёте всё, чему нельзя назначить одного хозяина, называют смешением источников. Между собой обычно говорим: «поплыло».

— Тридцать, — говорит босс. — Не двадцать девять и не тридцать один.

— Число я помню.

— Начнёшь плыть — обрываешь контур. Нарушишь — отстраняю.

— Клиент запретил замену.

— Тогда дело встанет. Получательницы подождут, пока ты снова станешь пригоден.

Он листает дальше. Планшет отвечает не сразу.

— После окончательного подтверждения он дело открывал? — спрашиваю.

— Зачем тебе?

— Затем.

Босс всё-таки смотрит.

— Два раза. Позавчера в четырнадцать сорок — подтверждение проводника. Вчера в двадцать три десять — третье обращение.

Из палаты я вышел в четырнадцать двадцать.

— Он не мог писать.

— Диктовал.

— Кому?

— Не указано.

— Прочитать можно?

— При передаче.

Босс закрывает планшет. Уходит.

Девушка достаёт карманный алкотестер, вставляет новый мундштук.

— Дуйте.

Прибор пищит и показывает следы ниже рабочего порога.

— Повезло, — говорит.

— Это называется метаболизм, — уточняю.

Открывает первый адрес. Коттеджный район на окраине. Под карточкой пометка клиента: «Она будет спокойной. Не верьте».

— Это часть обращения? — спрашивает девушка.

— Нет. Отдельная заметка проводнику.

— Ей показывать?

— Нет.

Девушка перечитывает строку. Губы шевелятся.

— Такие заметки должны скрывать до первичного разговора, — говорю. — Чтобы проводник смотрел своими глазами.

— Скрыть?

— Уже поздно.

Загибаю угол карточки. Строка уходит внутрь и всё равно остаётся на месте.

— Вы теперь будете ждать, что она спокойная, — говорит девушка.

— Или что притворяется.

— А если просто спокойная?

— Такого варианта он мне не оставил.

Девушка кладёт карточку обратно загнутым углом наружу.

— Машина через пятнадцать минут. Я вызвала служебную.

— Водитель всё-таки существует?

Она протягивает крекеры. Я беру два.

— И ещё, — говорит. — Получательница просила не опаздывать.

— Все просят.

— Вы опаздываете только к тем, кто просит.

Ответа у меня нет.

Улыбается всё-таки. Дурочка.

Я забираю папку и иду за чемоданчиком.

В коридоре пахнет горелым хлебом. Кто-то опять засунул в тостер сыр. Сигнализация не срабатывает. Её отключили после прошлого раза.

3. Первый адрес

Богатенький район с коттеджами на окраине города. Получательница номер один — …

Ах да. Имени в документах нет. «Голубка».

Нужный дом не самый большой, но выделяется. Минималистичное одноэтажное здание с плоской крышей и окнами во всю стену. Забор увит плющом. Низкорослые ели ухожены лучше большинства детей с окраин. Дорожки отсыпаны песком и светлым щебнем.

Сложно представить, что за этими стенами скрывается творческая натура. Хотя преуспевающая творческая натура, видимо, может позволить себе порядок.

Водитель выгружает чемоданчик у ворот.

— Тяжёлый, — говорит.

— Есть такое.

Водитель замечает зелёную пломбу.

— Передача?

— Чужая жизнь.

— Да понял я. Оборудование.

Отворачивается. Даже теряться не стал. Видимо, не первый чемодан.

Дорожка хрустит под ногами. Чемоданчик бьёт по колену. Вчера нужно было меньше пить. Позавчера тоже. Можно продолжать долго и всё равно не дойти до отправной точки. Или…

Звоню.

— Добрый день. Я из службы. Меня зовут…

— Да-да, входите, меня предупредили.

Замок щёлкает. Дверь приоткрывается. Захожу в прихожую — никто не встречает.

В нос ударяет влажность и резкий запах озона.

Любительница растений?

— Верхние вещи оставьте на вешалке и проходите в гостиную. Я почти закончила.

Голос из глубины дома. Неприятно спокойный.

К мужскому пальто добавляю свою куртку. Хозяина не слышно. В карточке ближайшим контактом указан муж, время возвращения — к двум. Не будь клиент таким дерьмом, пальто могло быть и его.

Прохожу в гостиную.

Папоротники, цветы, фикусы, пальма в кадке. Что-то ползёт по стене к потолку и явно побеждает. Между горшками работают увлажнители. Воздух прохладный. Ладони тянутся к локтям.

На диване неторопливо вылизывается пушистая серая кошка. В породах не разбираюсь. По взгляду — собственник помещения.

Ставлю чемоданчик рядом и сажусь в свободное кресло.

— Вы меня простите — вдохновение, — доносится из соседней комнаты. — Надеюсь, сможете понять. Ещё пару минут — и я к вам присоединюсь.

Пишет?

Клиент говорил, что она преуспела. Даже выставляется за рубежом. В карточке профессия указана нейтрально: «художник». Словно бывают нейтральные художники.

В доме мало вещей. Ни фотографий на стенах, ни сувениров, ни книг, которые кладут на стол, чтобы гости заметили. И всего одна картина.

Реплика того самого «Чёрного квадрата».

Возможно, её работа. Очень удобно. Если что, всегда можно сказать, что в этом и вся концепция.

Хочется пройтись. Ноги затекли. На этом кресле вообще кто-нибудь сидел? Подушка не проминается. Спина сразу начинает болеть в месте, о котором до кресла не знал.

Кошка заканчивает, потягивается и спрыгивает. Уходит в соседнюю комнату. Оттуда шорох. Потом лёгкий стук.

Закончила?

Часов нигде нет. Телефон оставил в куртке. Сколько уже сижу? Три минуты? Десять? Становится тревожно. Разминаю затылок.

Хозяйка неторопливо появляется в проёме.

На указательном пальце у неё прозрачный лак. Не маникюр — вязкая капля дошла до сустава и засохла. В руке тонкая кисть, обёрнутая влажной салфеткой.

— Извините, — говорит. — Я рассчитывала закончить к вашему приезду. Верхний слой лёг неравномерно. Если оставить до вечера, придётся снимать весь.

— Мы можем перенести, если неудобно.

— Не могу. Во вторник в шестнадцать приедет перевозчик. В среду работа должна быть на таможне, двадцать второго — в галерее. Помощница заболела позавчера. Муж вернётся к двум. У меня плотный график.

Она перечисляет без жалобы, как даты на обороте холста.

— Сколько займёт подготовка? — спрашивает.

— От сорока минут. Сама передача зависит от пакета. После — не меньше часа наблюдения.

— В договоре было «до трёх часов».

— Это среднее.

— Мне нужно верхнее.

— Шесть.

За её спиной всё-таки есть часы: круглые, с красной секундной стрелкой.

— Тогда с перевозчиком решу сейчас.

Достаёт телефон, набирает помощницу и переносит доставку на утро среды. Называет номер ящика, температуру хранения и просит записать, что подпись мужа не подходит. Слушает повторение, поправляет одну цифру. Только после этого убирает телефон.

— Где же мои манеры… Вы, наверное, с дороги. Чай или кофе? Я сейчас разогрею.

— Всё в порядке. Мне, пожалуйста, коф… Хотя нет. Лучше чай.

А она ничего.

Клиент хоть и тот ещё ублюдок, но вкус у него явно был. Она знала, что я приду, и всё равно встретила меня в несвежем сером шёлковом костюме и пушистых розовых тапочках. Русые волосы собраны в пучок на затылке.

Сколько ей сейчас? Не дал бы больше тридцати пяти, если бы не знал её прошлого. Потом замечаю руки. Там возраст честнее.

Она уходит к барной стойке. Возвращается с чашкой на блюдце. Ложечка, лимон. Два кубика сахара уже тают в чае.

Ставит чашку рядом с креслом, садится на край дивана. Кошка возвращается и сразу укладывается возле неё. Четыре глаза — одна претензия.

— Итак, — говорит хозяйка. — Значит, это его последнее желание.

— Можно сказать и так. Предсмертное распоряжение.

— Последнее желание звучит лучше.

Пальцы на кошачьей спине останавливаются.

— Вы одна из трёх получательниц. Клиент выбрал воспоминание о времени с вами. Смотреть будете не со стороны: его тело, чувства, то, как он тогда всё понял и в итоге запомнил. Это может не совпасть с вашей памятью. Если станет слишком тяжело…

— Я читала, — перебивает она и тут же качает головой. — Нет, подождите. В сети всё написано так, будто это кино в голове.

— Это не кино.

— Он будет… Нет, глупость. Он мёртв. Я хотела спросить: я пойму, где заканчивается он и начинаюсь я?

— Не всегда сразу. Для этого я останусь в контуре.

Кажется на удивление спокойной. Верить ли? Немало времени прошло. Люди умеют хранить старое спокойно, убрав его в тёмный угол на чердаке.

— В любом случае обязан предупредить. Некоторым становится дурно. Бывает мигрень, бессонница, временное присвоение чужих ощущений. И бередить старые раны обычно больно. До запуска вы вправе отказаться. После запуска — потребовать остановку в любой момент.

— Я понимаю. Но отказаться не могу.

— Почему?

Пальцы гладят кошку вдоль спины. Один раз, второй. На третьем кошка дёргает хвостом.

— Он звонил мне одиннадцатого января, — говорит она. — В семь двадцать вечера. Я не ответила. Потом ещё раз двадцать третьего февраля, днём. И в мае, когда у него, видимо, уже началось лечение. Я каждый раз записывала дату в календарь.