Девушки моего мёртвого клиента

4. Собачий вальс

Четыре месяца назад. Бар на Одиннадцатой улице, возле станции Второй линии метро.

Чёрт, а ведь я говорил боссу, что это уже слишком. Знакомство с клиентом. Кто вообще так делает? Я не привык видеть их живыми. Хорошо хоть место разрешил выбрать.

Обычно я не появляюсь здесь раньше восьми. Находиться в баре днём странно. Как увидеть учителя в магазине или собственную кровать на улице. Вещь вроде та же, а смотреть неприятно.

Какой-то забулдыга уже перебрал и копается у музыкального автомата. В зале две женщины за сорок перемывают кому-то кости под пиво с сигаретой. Одна говорит громче, вторая согласно кивает и стряхивает пепел в пустую чашку.

За стойкой свободно.

Сажусь на привычное место. Рабочий кейс ставлю у правой ноги.

— Ты сегодня рано, — говорит бармен. — Случилось чего?

Вообще, он мне нравится. Здоровяк, который не любит чесать языком. Хожу сюда не первый год, а имени его не знаю. Буквально ничего о нём. Разве может быть лучше?

— Как бы сказать… Сегодня я по работе. Мне как обычно.

Даже не удивился. Интересно, поверил? По его лицу сложно понять хоть что-то.

Ставит передо мной стакан.

— Двойной фирменный со льдом.

— Благодарю.

«Фирменный». До сих пор смешно. Так здесь называют самый низкосортный виски, который удалось купить законно. Название попадает в заведение идеально.

Делаю глоток. Спирт обжигает язык. Лёд отдаёт морозилкой.

Из автомата внезапно грохает «Собачий вальс».

Я оборачиваюсь.

— Наконец-то! — кричит забулдыга. — Я уж думал, напрасно всадил туда всю мелочь.

Он с улыбкой направляется ко мне.

Я отворачиваюсь.

— «Собачий вальс»… Правда, странно? — говорит уже рядом. — В жизни встречал немало небывалой херни, но собак, танцующих вальс, — никогда. Равно как и играющих в покер.

Оставляю его остроумие без внимания. Смотрю на стакан. Забулдыга пританцовывает рядом, явно подбирает слова для новой попытки выйти на контакт.

— А ты, я смотрю, не из болтливых. Жаль. Если судить по кейсу возле стула, именно ты мне и нужен, приятель. Или лучше тебя называть — проводник?

Чёрт. Ещё нет трёх, а он уже успел изрядно накидаться. Смертнику полагается скидка, но мне от этого легче не становится.

Поворачиваюсь.

Выглядит почти здоровым. Худой, но не болезненно. Пиджак сидит свободно, кожа вокруг глаз желтоватая. Волосы зачёсаны назад. На правой руке тяжёлое кольцо без камня. Улыбка человека, который входит в чужую комнату и сразу переставляет стулья.

— Здравствуйте. Так это вы…

Перебивает. Протягивает худую руку.

— Да, да, да. Я клиент, ты проводник. На этом и условимся.

Не отпуская ладонь, тянет меня в сторону зала.

— Приятель, час суда ещё не пробил. Предлагаю занять более комфортные места на трибуне.

Я неохотно слезаю со стула, поднимаю чемоданчик и плетусь к столу, который он так старательно обхаживает.

— Ему повторить, — кричит бармену. — А мне две порции вашего лучшего бурбона. У меня сегодня событие.

— Какое? — спрашиваю.

— Наше знакомство.

— Тогда одной будет достаточно.

Бармен берётся за бутылки. Я выбираю место почище. Клиент садится напротив и продолжает улыбаться.

— Твой босс сказал, что обычно это не входит в программу, — произносит. — Так я у тебя первый?

Что-то странное в его взгляде. И слова выбирает с двойным смыслом. Мы ещё не познакомились, а человек уже вызывает стойкое раздражение.

— Верно. Обычно мы приезжаем, когда всё уже закончилось. То есть когда договорные обязательства вступили в силу.

— Когда клиент сыграл в ящик?

Улыбка становится шире.

Бармен приносит напитки. Клиент залпом опрокидывает первую порцию бурбона. Я отпиваю из своего бокала.

— Я сказал то, что хотел сказать.

— Нет. Ты сказал «обязательства», потому что не захотел сказать «умрёте».

Не знаю, дело в близости его конца или это личная особенность, но во взгляде есть что-то неприятное. Он смотрит не в глаза. Будто ищет за ними дверь.

Простой прогулкой не отделаюсь.

— Вас интересует процесс извлечения? Или то, как будут проходить передачи?

— Ты не ответил, приятель. Так не пойдёт. Или напомнить, что наши посиделки оплачены?

Вот же ублюдок. Заказал меня, словно шлюху, на несколько встреч. Мне теперь его развлекать?

Он опрокидывает вторую порцию и сразу показывает бармену два пальца. Переводит взгляд на мой бокал.

Я пью.

— Этика, — говорю. — Профессиональная. Даже если мы сидим и выпиваем, я на работе. Вы должны это понимать.

— Должен?

— Желательно.

— А если не пойму?

— Ничего. Вы клиент. Вам можно.

— Уже лучше.

— Что именно?

— Ты хотел сказать, что тебе всё равно. Или что-то вроде. Пока за работой плохо слышно.

— Вы пока не покойник.

— Вот поэтому ты и стараешься.

Я смотрю на бармена. Тот протирает стакан и совершенно точно слушает. Хорошо, что имени не знаю. Перед свидетелем без имени хотя бы не так стыдно.

— Зачем вы хотели встретиться? — спрашиваю.

— Познакомиться.

— Уже познакомились.

— Нет. Я узнал, что ты пьёшь днём на работе и не любишь говорить прямо. Остальное впереди.

— В рабочем профиле есть квалификация и процент успешных передач.

— Я читал.

— Тогда достаточно.

— Для доставки посылки — да.

— Я и есть доставка.

Клиент наклоняется вперёд.

— Ты входишь в мои воспоминания вместе с ними. Чувствуешь моё тело, страх, желание, всё то, что я решил оставить. А потом будешь держать их за руки. И хочешь, чтобы я доверил это рейтингу?

— Вы уже подписали договор.

— Поэтому хочу понять, кому заплатил.

— Деньги получила организация.

— Я знаю.

Он снова улыбается и начинает рыскать по карманам пиджака. Сначала во внутреннем. Потом в боковом. На секунду кажется, что забыл, где лежит нужное. Вскидывает брови, достаёт увесистую пачку купюр, перетянутую банковской лентой.

Кладёт передо мной.

— Предлагаю пари.

— Нет.

— Ты даже условий не знаешь.

— Поэтому легко могу отказаться.

Он снимает ленту. Купюры крупные. Новые.

— Эта пачка твоя. Держи. Но есть условие. Каждый раз, когда будешь нечестен со мной или с самим собой, возвращаешь одну купюру. Не отвечаешь — купюра. Врёшь — купюра. Лукавишь, увиливаешь, прячешься за этикой — тоже купюра. Смысл понятен?

— Кто определяет, честен я или нет?

— Сначала я. Потом, надеюсь, ты.

— Удобно.

— Мне осталось несколько месяцев. Уже поздно строить отношения на равных.

Говорит без паузы. Как возраст или номер столика.

— Это взятка.

— Взятка? За что?

— За ответы.

— Нет. Ответы я уже купил у твоего босса. Это оплата за ложь, от которой ты откажешься.

— Большая вера в человека, которого видите впервые.

— Никакой веры. Поэтому наличные.

В пачке несколько моих месячных окладов. Достаточно, чтобы перестать считать встречу странной и начать считать опасной. Клиент протягивает деньги с той же беззаботной улыбкой и сверлит взглядом. Чего ему вообще нужно?

— Останешься при деньгах или уйдёшь ни с чем — решать тебе. Ну как, приятель? По рукам?

Бармен приносит ещё две порции и тарелку с горячими бутербродами. Клиент бутерброды не заказывал. Бармен ставит их ближе к нему.

— От заведения, — говорит.

— Здесь никогда ничего не было от заведения, — добавляю.

— Сегодня есть.

Клиент смотрит на расплавленный сыр. На секунду улыбка исчезает. Он берёт кусок, откусывает слишком много, долго жуёт и запивает бурбоном. Горло сокращается с усилием.

— Великолепно, — говорит. — Когда умру, завещаю бару звезду.

— Сначала доешь, — отвечает бармен.

Отходит. Уверен, для клиента он не менее безымянный.

Пачка лежит между нами. Банковская лента свёрнута кольцом. Я беру деньги под столом, большим пальцем прогоняю плотный край. Купюры одинаковые, новые. Считать при нём не хочется сильнее, чем взять.

— Большая сумма? — спрашивает клиент.

— Для меня — да.

— Уже честно.

— Это открытые данные. Организация не скрывает наши зарплаты.

— Не порть момент.

Складываю пачку обратно.

— Деньги нужно оформить приложением к договору.

— Оформляй.

— Налог.

— Плати.

— Босс может запретить.

— Тогда вернёшь. Одной пачкой. Не по правилам игры.

— Вы с боссом заранее договорились?

Клиент облизывает треснувшую губу. Бурбон попадает в ранку, он морщится.

— Заранее я договорился со всеми, — говорит. — С моргом, архивом, техниками, тремя женщинами, хотя они пока об этом не знают. Удивительно, сколько людей требуется человеку, чтобы правильно умереть.

Фраза звучит подготовленной. После неё он ждёт. Я ничего не говорю.

— Не понравилось? — спрашивает.

— Не думаю, что можно договориться с тем, кто о договоре не знает.

— Хорошо. Про женщин вырежу.

Берёт второй бутерброд, но только ломает корку.

— Почему три? — спрашиваю.

— Женщины?

— Передачи, — добавляю.

— Потому что четыре было бы пошло.

— Серьёзно.

— Я серьёзно. Три держатся в голове. Начало, середина, конец. Или вина, любовь и что там обычно ставят третьим.

Он пытается щёлкнуть пальцами. Не получается. Кольцо ударяет о стол.

— Искупление? — предлагаю.

— Нет. Ненавижу. Это когда один страдает и считает, что всем стало легче.

— Тогда зачем?

Клиент проводит пальцем по краю пачки в моих руках.

— Я выбирал не по системе. Сначала одну память. Потом вспомнил другую и понял, что без неё первая врёт. Добавил третью, чтобы вторая не стала оправданием. Потом захотел заменить все три. Техник сказал, ещё одна замена — и он расторгнет контракт.

— Какие были раньше?

— Ярче. Там было много красок.

— Почему убрали?

— Там я знал, куда поставить камеру.

Он произносит уверенно, но потом хмурится.

— Хотя одна была хорошая. Вокзал. Нет, вокзал остался внутри первой. Или не остался. Вы увидите.

На столе дрожит его телефон. Напоминание: «таблетки, 15:00». Сейчас четырнадцать пятьдесят семь. Клиент смахивает и продолжает смотреть на меня.

Через минуту телефон вибрирует снова.

— У вас лекарства, — говорю.

— У меня пари.

— Одно другому не мешает.

— Мешает стакан.

Он всё-таки достаёт из внутреннего кармана блистер. Две таблетки выпали из ячеек и крошатся где-то в подкладке. Клиент собирает белый порошок кончиком пальца, облизывает. Бармен ставит воду, не спрашивая.

— Не смотри так, — говорит клиент.

— Как?

— Будто уже знаешь финал.

— А вы его разве скрываете?

— Я сообщил примерную дату. Это не финал.

Он запивает таблетку, часть воды стекает по подбородку. Вытирает рукавом и снова надевает улыбку. Чуть криво.

— Берёшь? — спрашивает, указывая на деньги.

Кладу пачку во внутренний карман. Он оттягивается от веса.

Поднимаю бокал. Делаю вид, что предложение нисколько меня не смутило.

Стекло мелко дрожит в руке.

Сука.

5. Кофе в постель

Колпачок ручки щёлкает.

Гостиная возвращается. Пальма, серый диван, кошка. Получательница стоит у барной стойки с подписанным бланком.

— Вы не ответили, — говорит.

— На что?

— Почему он выбрал вас.

— Понравился мой рейтинг.

Нужно вернуть купюру человеку, который уже лежит в морге. Неудобно.

— Ему нужен был человек, который не выдаст красивую версию за объяснение, — добавляю. — И не скажет вам, что вы обязаны были понять из неё.

— А вы не скажете?

— Нет. Не входит в услугу.

Забираю форму. Все подписи на месте. Почерк мелкий, ровный. Ни одной лишней линии.

— До подключения нужна проверка, — говорю. — Давление, пульс, порт, список препаратов.

— Всё в анкете.

— Анкета не лежала без сна и не пила вчера.

— Я не пила.

— Значит, проверим только вас.

Она впервые улыбается. Кошка приподнимает голову.

Раскрываю чемоданчик на журнальном столике. Внутри три кассеты и складной контур. Две другие остаются под пломбой. Первую достаю осторожно. На боку зелёный индикатор. Под прозрачной крышкой название и обозначение получательницы.

ГОЛУБКА.

Она читает.

— Можно убрать?

— Название пакета?

— Нет. Это.

Показывает на прозвище.

— Можно заменить в локальном интерфейсе. Архивная запись останется.

— Тогда не тратьте время.

— Вы его не любили?

— Клиента? Это вам для анкеты или просто любопытно?

— Для оценки эмоционального риска.

— Любила. Прозвище ненавидела.

— Почему не попросили не называть?

— Просила.

Придвигает чашку, к которой я так и не прикоснулся. Два кубика сахара почти растворились.

— Я не заставляю, — говорит она, улыбаясь.

Беру чашку. Делаю глоток. Слишком сладко.

— Хороший чай.

Было время, когда мне бы пришлось отдать купюру за такое. Она смотрит на свои руки. Ничего не отвечает.

Разворачиваю контур: три опоры, стабилизатор, два контакта. Один соединит кассету с её портом, второй — с моим. Она окажется внутри воспоминания. Я войду следом, слабее и чуть в стороне.

На деле края быстро исчезают. Чужой страх не становится слабее от цифры на экране. Разница одна: дорогу назад обязан вспомнить первым я.

— Лечь можно на диван, — говорю. — Голову ближе к подлокотнику. Кошку придётся убрать.

— Подождём немного. Она и сама уйдёт.

Кошка не уходит. Приходится поднять. Тёплая, тяжёлая. Сразу выпускает когти и цепляет рукав.

— Вот же…

— Она вас просто ещё не знает.

— Может, и так, но мнение уже составила.

Получательница забирает кошку, ставит на пол. Та уходит к пальме и садится спиной.

— Во время передачи можете сказать «стоп», поднять левую руку или дважды сжать мою ладонь. Последнее надёжнее: контур подаст красный сигнал. Если сможете ответить, я уточню; если нет — остановлю сразу.

— Я должна держать вас за руку?

— Нет. Можно датчик, просто он реагирует чуть медленнее.

— Тогда давайте датчик.

Видимо, чужие руки — это уже слишком.

Вкладываю датчик в её левую ладонь. Ремешок креплю к запястью. Проверяю порт за её ухом. Современный, почти без шрама; такие давно ставят не только для передач. Мой старый порт белеет плотной полосой на шее. Ранние модели ставили так, будто хотели не подключить человека, а пометить.

Первый разъём для моего порта собирали вручную. Женщина с холодными руками сидела на полу лаборатории, потому что провод от стенда не дотягивался до стола, и паяла контакты через увеличительное стекло. На третьем часу сказала, что следующий порт я буду собирать сам. Я сказал, что тогда он убьёт первого испытуемого. Она ответила: «Зато в списке авторов наконец окажется нужное имя».

Я смеялся. Она нет.

Получательница наклоняется к старому разъёму. Палец скользит по краю и задевает шрам.

— Болит?

Отступаю раньше, чем успеваю подумать.

— Обычно нет. Только когда трогают.

— Можно было предупредить.

— Всё нормально. Вы уже проверили.

Виноватый взгляд опускается к ногам.

— Вы будете чувствовать то же? — спрашивает.

— Не полностью.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы вести.

— Опять не ответили.

— Процентов тридцать от общей мощности сигнала.

В хорошей передаче — пятьдесят. При отскоке бывает больше. Ей это знать не нужно.

Давление в норме. Пульс семьдесят четыре. Мой сто два. Прибор показывает рядом, и она замечает. Алкотестер снова ниже порога. Остаточный след — ноль.

— Вы волнуетесь?

— Похмелье.

— Вы сказали, проверяют алкоголь.

— Проверяют. Оказалось, похмелье не считается.

Она ложится. Серый шёлк собирается складками на животе. Розовые тапочки остаются у дивана. На правом безымянном пальце тонкое кольцо. Не его.

Открываю пакет.

На экране короткое обращение.

«Я не прошу простить. Просто хочу, чтобы ты поняла, что для меня всё это было так же непросто».

— Прочитать вслух? — спрашиваю.

— Уже прочитали про себя.

— Это служебная формулировка. Я обязан спросить.

— А если скажу нет?

— Запускаем без обращения.

— Значит, запускаем.

Закрываю окно.

Клиент не предусмотрел. Хорошее начало.

— Последнее подтверждение, — говорю. — Вы понимаете, что память субъективна и может содержать ошибочные объяснения?

— Понимаю.

— Согласны продолжить?

— Да.

— Где вы сейчас?

— У себя дома.

— День?

— Воскресенье.

— Что держите в левой руке?

— Датчик.

— Если потеряете ориентацию, я задам те же вопросы.

Подключаю свой контакт. У основания черепа пробегает холодок. Потом игла боли проходит к зубам.

Белый свет внутри кассеты становится ярче.

Первым приходит запах кофе.

Не картинка. Никогда не картинка.

Тело получает чужое состояние и пытается придумать ему причину. Тёплое одеяло на коленях. Сонная тяжесть в руках. Неловкая радость. Страх расплескать чашку.

Потом комната.

Спальня маленькая, не этого дома. Потолок с жёлтым пятном. За окном дождь, летний, тяжёлый. Я — он. Знаю без слов.

В руках поднос. Две чашки, сахарница, тарелка с подгоревшим хлебом.

На кровати спит молодая женщина. Волосы закрывают лицо. Одна ступня торчит из-под одеяла. Живот уже заметен даже лёжа.

Он ставит поднос рядом и смотрит.

Не на лицо. На пятку. Сухая кожа, маленькая трещина сбоку. Хочет потом купить крем. Мысль остаётся. Крем не покупает.

Женщина открывает один глаз.

— Если это кофе, врач тебя убьёт.

— Цикорий.

Она пробует. Морщится.

— Кофе, который мёртв, но очень старается доказать обратное.

— Неблагодарная.

— Хлеб из этой же серии?

Он смеётся. Ложится рядом поверх одеяла. Она берёт его ладонь и кладёт на живот.

Поднос стоит криво, одна чашка медленно ползёт к краю. Он замечает, но не встаёт. За стеной сосед включает дрель, сверху кто-то роняет ведро, во дворе ругаются из-за машины, перекрывшей выезд. Женщина слушает всё это с закрытыми глазами и перечисляет, что нужно сделать до четверга: забрать анализы, вызвать мастера по окнам, купить маленькие простыни, которые почему-то стоят дороже больших. Он отвечает не по порядку, обещает мастера и забывает про анализы.

Она спрашивает, успеет ли он закончить монтаж до рождения. Он говорит, что монтаж почти готов. На диске лежат только подписанные папки и три минуты черновика. В ту минуту это не кажется ложью: фильм уже существует у него в голове, а разница между существующим и сделанным всегда раздражала его меньше, чем остальных.

Чашка всё-таки доходит до края. Голубка ловит блюдце, кофе проливается на простыню.

— Вот и завтрак в постель, — говорит она.

Они снимают простыню вдвоём. Она тянет на себя, он мешает коленом, подгоревший хлеб падает коркой вниз. Несколько минут память не выбирает главного. Остаются мокрое пятно, её волосы у его лица и ладонь, которую он снова находит под одеялом.

Они лежат рядом. Кофе остывает, плечо женщины остаётся тёплым. Он чувствует такое спокойствие, что сразу начинает бояться. Ребёнок толкается, и мир сужается до ладони.

Получательница на диване резко втягивает воздух.

Контур держится.

Он прижимает ухо к животу.

— Похож на стиральную машину, — говорит.

— Передам ему твоё первое впечатление.

— На мою старую. Когда отжимает.

— Ещё лучше.

Женщина запускает пальцы в его волосы.

6. Первый порог

Комната меняется без предупреждения.

Теперь на полу доски, винты и листок с инструкцией. Нарисованный мужчина собирает детскую кроватку за четыре движения. У него правильная отвёртка и счастливая семья.

У клиента пока ни того, ни другого.

Большой палец саднит. Отвёртка сорвалась и содрала кожу.

Из кухни голос:

— Ты опять поставил бортики наоборот.

В нём улыбка.

— Они одинаковые с обеих сторон.

— И даже так ты умудрился ошибиться.

Молодая Голубка выходит с кружкой. Волосы собраны бельевой прищепкой. На ней широкая мужская майка и трусы. Живот мешает пройти между коробкой и стеной. Она толкает коробку ногой.

Клиент смотрит на полоску кожи под майкой. Желание появляется быстро. Следом страх: нельзя, навредит, спросить неловко.

— Не ходи босиком.

— Я не хожу. Я стою.

— Пол холодный.

— Ты кроватку собираешь третий час.

— Инструкция для идиотов.

Она смеётся. Клиент хочет сказать, что любит. Вместо этого снова крутит винт.

«Люблю» кажется слишком большим для комнаты с пятном на потолке. Винту нужна только отвёртка.

Телефон звонит на подоконнике.

Клиент видит номер студии и не берёт.

— Ответь, — говорит Голубка.

— Потом.

— Третий раз звонят.

Телефон замолкает. Через секунду сообщение.

Северное море. Документальная группа. Две недели. Первый самостоятельный фильм за последние два года.

Клиент уже видит кадры: ржавый корабль, белая ночь, люди в оранжевых куртках. Будущая работа возникает ярче настоящей комнаты.

— Что там? — спрашивает она.

— Ничего.

Память не перескакивает сразу. Несколько дней остаются в той же комнате и накладываются друг на друга так, как бывает только с повторяющимся бытом. Утром клиент переставляет кроватку от окна, вечером возвращает обратно. Голубка стирает детские вещи и развешивает на верёвке над ванной. С потолка сыплется штукатурка, хозяин квартиры обещает прийти и не приходит. На столе растёт стопка счетов. Клиент складывает их в ящик подальше от глаз.

Со студии звонят ещё дважды. Сначала продюсер говорит про редкий доступ к кораблю. Потом про деньги. Сумма закрывает аренду на три месяца и оставляет на коляску, которую Голубка показала в магазине, но сама назвала безумно дорогой.

Клиент отвечает, что подумает.

Вечером Голубка сидит на полу у кроватки и сортирует крошечные рубашки. Одну держит двумя пальцами, не понимая, где перед.

— Тебе звонили из студии? — спрашивает.

— Они многим звонят.

— Я не про многих.

Он садится рядом. Колено упирается в коробку с винтами.

— Есть съёмка. Далеко.

— Когда?

— После родов.

Склейка. Это уже вторая версия. Она смотрит на него, потом складывает рубашку правильно и кладёт в стопку.

— Хорошо, — говорит.

Клиент слышит согласие.

На следующий день он подписывает договор в коридоре студии. Ручка не пишет, администратор даёт другую. Пока ставит подпись, ребёнок толкается под его ладонью в воспоминании, хотя Голубки рядом нет.

Получательница в настоящем сжимает датчик. Один раз. Не остановка.

Память продолжается скачком.

Вечер. Кроватка собрана. Цвет голубовато-серый. На бортике зелёная лента. Голубка красила сама. Пахнет эмалью и мокрой тканью.

На кровати открыт чемодан. Клиент складывает рубашки.

— На сколько? — спрашивает Голубка с кухни.

— Дней на десять. Может, меньше.

— Ты сказал, что отказался.

— Я сказал, что не могу тогда.

— Тогда? Это было вчера.

Он сворачивает ремень, пытается засунуть между рубашками. Не помещается. Достаёт одну, перекладывает.