Кости в стене

GHOST HUNTERS: BONES IN THE WALL

Text Copyright © 2020 Susan McCauley.

© Уразаева И., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава первая

Белёсый утренний туман укутал поле, как паутина. Я нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании мяча. Краем глаза я заметил, как он пронёсся мимо: вихрящиеся символы, удерживающие полтергейста внутри, вспыхнули золотом. Мяч вильнул вправо, затем сразу влево. Я бросился за ним, едва осознавая, что половина школы выкрикивает моё имя с трибун, и где-то там, среди болельщиков, моя мама. Если я забью этот мяч, моя команда выиграет плей-офф[1], и мы поедем на чемпионат штата!

Сейчас или никогда!

Я подбежал к дрожащему от нетерпения мячу и со всей силы ударил по нему ногой. У полтергейста, запертого внутри, просто не было шанса увернуться. Широко улыбаясь, я наблюдал, как мяч взмыл в воздух и полетел прямиком в ворота на противоположном конце поля.

Трибуны взорвались восторженными криками, и не успел я восстановить дыхание, как мой лучший друг и товарищ по команде, Джейсон, вскочил со скамейки запасных и бросился на поле в гущу игроков. Вместе они подняли меня в воздух. Я забил гол, и мы выиграли матч! Плей-офф – наш, и на следующей неделе мы сыграем на чемпионате Луизианы по духоболу!

Издав победный крик, я вскинул кулак над головой. Я стал первым шестиклассником в своей школе, забившим решающий гол и подарившим своей команде возможность выступить на чемпионате.

Наш капитан, Томми Лорд, и остальные ребята из команды обступили меня со всех сторон:

– Алекс! Алекс! Алекс! – дружно скандировали они. Словно стая беснующихся банши вырвалась на поле.

– Ты был великолепен, Лекс! – Джейсон сгрёб меня в объятия и потрепал по спине. Я рассмеялся и в ответ потянул его за футболку с эмблемой духобола, радуясь, что он стал частью команды и нашей общей победы. Единственная причина, по которой Джейсон вообще оказался в команде, – это я. Втайне от всех он ненавидел духобол и болел только за сборную своей родины – Ямайки. Я улыбался так широко, что казалось, будто моё лицо вот-вот расколется на две половинки.

– Отличная работа, чемпион! – мама чмокнула меня в макушку, прежде чем я успел её остановить. Ничего, один быстрый поцелуй не навредит моей репутации. Мы победили! Что может быть лучше? Она крепко обняла меня:

– Я так горжусь тобой.

– Спасибо! – по-прежнему улыбаясь, я огляделся, и моё сердце ухнуло куда-то вниз. – А где папа?

Мамина улыбка дрогнула, но удержалась на губах:

– Его срочно вызвали показать покупателю помещение. Но ты не волнуйся. Он обязательно придёт посмотреть чемпионат.

Конечно. Пропускать важные события – это так в его духе. И ради чего? Ради дурацкой продажи недвижимости. В груди засаднило. Усилием воли я отогнал подальше неприятные мысли и сосредоточился на людях вокруг, всё ещё скандирующих моё имя. На тех, кто действительно был мне дорог. Стараясь вложить в голос как можно больше бодрости, я обнял маму и Джейсона:

– Я рад, что вы все здесь!

Прошла неделя, и настало время чемпионата… Но сначала мне нужно было обновить все обереги в своей комнате. Обереги – это такие защитные знаки, не пускающие призраков внутрь. Если бы я их не обновил, мама бы ни за что не отпустила меня на игру. Просто представьте, что бы случилось, если бы духи проникли в дом, пока нас нет. Она бы точно запретила мне играть до конца моих дней, и моя жизнь была бы кончена!

Я выдавил немного белой краски на пентакль на окне моей спальни и тщательно обвёл пятиконечную звезду, убедившись, что каждый её луч касается круга, под конец я повесил на гвоздик в стене Печать Соломона. Идеально. Мимо такой защиты ни один призрак не проскользнёт! Люди вынуждены пользоваться магическими символами – сигилами, чтобы защищать свои дома, иначе злые духи могут проникнуть внутрь и устроить полнейший хаос.

Я натянул форму, подхватил бутсы и сумку и направился к машине.

Мама уже ждала меня с ключами в руках:

– Готов к большой игре, чемпион?

– Конечно! – я забросил на заднее сиденье сумку и себя следом за ней. Лучшего завершения шестого класса и не придумаешь.

– А обереги и сигилы обновил? – спросила мама, поправляя зеркало заднего вида. Затем она проверила Третий пентакль Юпитера на крыше нашего универсала, а также прочие защитные знаки, которые она нарисовала в дополнение к заводским. Печати Соломона и обереги вырезали на всех стёклах в каждом автомобиле, как только он сходил с конвейера. Но, как историк оккультизма, она привыкла перестраховываться.

– Мааам, – я закатил глаза и почесал шею там, где у основания черепа притаился миниатюрный Третий пентакль Юпитера. Татуировка с этим сигилом есть у всех, её наносят вскоре после рождения и крещения. Моя всегда зудит, когда я нервничаю. Пока я был совсем маленьким, родители беспокоились, что я войду в те четыре процента населения, у которых проявляются экстрасенсорные способности, и меня придётся отдать в ученики какому-нибудь экстрасенсу, который живёт далеко-далеко, чтобы я мог научиться защищать Нетронутых (тех, кто не видит и не слышит призраков). К счастью, этого не произошло. Более Нетронутого, чем я, днём с огнём не сыщешь. – Моя комната и бутсы в полном порядке. Сигилы даже не стёрлись.

Мама бросила на меня взгляд через зеркало:

– Я всё никак в толк не возьму, что тебе этот духобол… Может, на следующий год попробуешь обычный футбол?

– Мам… – Я откинулся на сиденье и пристегнул ремень безопасности. – Футбол – это скучно. Духобол гораздо увлекательнее. Мяч в футболе приходится пинать, чтобы он летел туда, куда тебе нужно, а в духоболе никогда не знаешь, куда он полетит сам по себе.

Я понимал, что её на самом деле беспокоило. Она хотела знать, почему меня так тянет к этой «опасной» игре, в которой полтергейст может вырваться из мяча, стоит повредиться защитным символам. Она доставала меня этим сотни тысяч раз в неделю, что было просто безумием, потому что если бы такое случилось – а это ОЧЕНЬ маловероятно, – то наш командный экстрасенс легко бы с этим разобрался.

– Просто мне не нравится такой спорт… – пробурчала она. Перевожу: я выиграл. Переживать из-за такого пустяка было глупо, и она это знала. Полтергейсты – неприятные духи, но они никогда не жили. Это не то же самое, что душа человека. Мама нажала кнопку на пульте, и дверь гаража со скрипом поползла вверх, открывая нашему взору серое небо. – Отец с утра показывает дом, но он пообещал встретиться с нами на стадионе.

Я сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладонь, оставляя маленькие серповидные отпечатки. Да, конечно. Типичный папа.

Мы ехали по нашей улочке в молчании, наблюдая, как привычный утренний туман потихоньку развеивается над извилистой гладью Миссисипи. Мама вырулила на шоссе и ахнула.

В зеркале заднего вида я увидел, как расширились её глаза.

Она ударила по тормозам. Машина вильнула, и ремень безопасности больно врезался мне в грудь. Раздался пронзительный скрежет металла, затем гудок, и следом – оглушительный взрыв стекла. Осколки разлетелись во все стороны. Сердце рванулось в горло и задушило мой крик.

Звук и движение слились воедино.

Дверь рядом со мной смялась и с хрустом впечаталась мне в бедро. Жгучая боль пронзила ногу, и я провалился в темноту.

Первое, что я услышал, очнувшись, – ритмичный писк. Нога сразу же запульсировала, словно отбойный молоток. Я попытался пошевелить пальцами ног, но не смог. Глаза слипались, но открывать их мне всё равно не хотелось. Каждая моя клеточка утопала в боли, словно все кости в теле полностью переломали.

Кто-то сжал мою ладонь. Ладно, возможно, рука ещё цела. Я разлепил веки и посмотрел вверх.

– Мама? – прохрипел я.

Она сидела рядом и держала меня за руку, встревоженная, но невредимая:

– Я здесь.

Моя нога, зафиксированная гипсом, висела на каком-то ремне, прикреплённом к больничной койке. К моему телу тянулось множество трубок и проводов. Слёзы текли по моим щекам:

– Я больше не смогу играть в духобол.

Вот и всё, что я смог сказать. Внутри меня боролись страх и гнев. Как это произошло? За что?

Но мама только сильнее сжала мою ладонь. Вместо привычной улыбки, которую она всегда дарила мне, когда я болел, я увидел на её лице печаль:

– Ты жив. И ты поправишься. Остальное неважно.

Она вложила в мою ладонь что-то прохладное и гладкое. Это был Назар Бонджук, её амулет, яркий сине-белый стеклянный глаз, защищающий от зла. Она привезла его из Турции с одной из конференций, посвящённых исследованию истории оккультизма, и с тех пор никогда не снимала.

– Тебе это нужно больше, чем мне.

– Но зачем? В больницах полно сигилов, – Усилием воли я заставил себя немного приподняться.

Её шея, обычно украшенная блестящим Назаром, теперь выглядела бледной и уязвимой. Мама бросила взгляд на широко распахнутую дверь в палату и затем снова посмотрела на меня:

– Я должна идти. И я люблю тебя, помни об этом.

В последний раз сжав мои пальцы, она встала и вышла за дверь.

Сердце часто забилось где-то в районе горла. Почему она оставила меня здесь? Одного? В таком состоянии? И почему, во имя Соломона, отдала мне свой амулет? По телу пробежала новая волна боли, и я откинулся на жёсткую больничную койку, вдыхая тошнотворный запах антисептика.

Я перевёл взгляд с загипсованной ноги на трубки, торчащие из моей руки, и затем – на окно. Большие замысловатые символы покрывали стекло – символы экстрасенсов, на порядок сложнее любых печатей, которые я умел рисовать. В больницах серьёзно относились к призрачной угрозе, особенно здесь, в Новом Орлеане – самом паранормальном городе Америки. Им приходилось. Если хоть один обезумевший дух прорвётся сквозь повреждённый оберег или сигил, угаснет дюжина и больше жизней – и то при условии, что федеральные экстрасенсы доберутся вовремя. Я поглядел на знакомую нишу в стене напротив моей койки. В палате моей бабушки, в которой она скончалась, была точно такая же. Небольшой молитвенный уголок: Библия рядом с Торой и Кораном, здесь же – железная ловушка для призраков с оттиснутыми на ней Печатями Соломона.

Если кто-то умирал и не хотел уходить в мир иной, больничные экстрасенсы были готовы помочь усопшему, вне зависимости от того, какую религию он исповедовал при жизни. Но только если дух задерживался дольше положенного. Большинство сразу переходит грань. Когда же этого не происходит, начинаются проблемы и вызывают федералов. Я поёжился.

– Кто оставил её открытой?

В палату прошла медсестра. Недовольно цокнув языком, женщина закрыла за собой дверь. Увидев, что я не сплю, она поспешила к моей койке и проверила пищащий аппарат:

– Ты прямо-таки в рубашке родился, милый. Твой отец ужасно обрадуется, когда узнает, что ты пришёл в себя.

Без дальнейших объяснений она вышла. Я не знал, сколько времени провёл без сознания. Дни? Или даже недели? Наверное, мама ушла отдохнуть, и теперь настал папин черёд дежурить у постели сына. Это имело смысл.

Я надел мамин амулет на шею и заправил его под больничную сорочку.

Через несколько минут появился папа с красными, опухшими от слёз глазами.

– Всё хорошо, пап, – прохрипел я, с трудом пропуская слова через пересохшее горло. – Я в порядке. – Я посмотрел на свою искалеченную ногу и поморщился. – Ну, почти.

Он сел рядом и взял меня за руку. Ту самую, которую только что выпустила мама.

– Мама пошла домой отдохнуть? Она выглядела уставшей.

Отец тяжело сглотнул:

– Мама… – Его голос надломился. – Она не справилась.

– Не справилась с чем? Она только что была здесь.

Он откинул липкую прядь с моего лица:

– Она умерла, Алекс.

У меня засосало под ложечкой. Как же так? Разве это возможно?!

– Но она только что была здесь, – я приподнял руку, сплетённую с папиной. – Держала меня за руку. Вот за эту.

Он крепче сжал мои пальцы:

– Она погибла в автокатастрофе, сынок. Три дня назад.

Мир вокруг помутнел от слёз. Она не могла умереть.

Она же была здесь, держала меня за руку.

Ведь держала?

Глава вторая

Мир остался прежним. Та же река. Те же болота. Те же туманы. То же серое небо. Незаметно для меня промелькнуло лето. Я провёл его в лекарственном дурмане, восстанавливаясь после операции на бедре. Мои раздробленные кости собрали буквально по кусочкам. Теперь же я возвращался домой, чтобы собрать свою раздробленную жизнь.

Последние тёплые ветра шелестели в верхушках деревьев, заставляя слегка подёрнутые желтизной листья танцевать в утреннем свете. Мы с отцом проехали мимо Офиса городских экстрасенсов Садового района – наши соседи обращались сюда, когда до федералов было не достучаться, – а затем и мимо массивных ворот кладбища «Лафайет № 1», последнего маминого пристанища. Кованое железо створок причудливо изгибалось в многочисленных и замысловатых сигилах. На кладбище «Лафайет» уже давно не осталось места для новых могил, но папины прадедушка и прабабушка в своё время устроили на этой земле семейный склеп. Как раз то, о чём всегда мечтала моя мама, – упокоиться в «городе мёртвых». Нет.

Я вздрогнул и отвернулся от мрачных ворот. Из нашей семьи я единственный ещё не посетил мамину могилу. Папа, тётя Труди, тётя Елена, даже моя чудаковатая двоюродная сестра Ханна, – все они уже побывали там. Папа сказал, что я не должен изводить себя виной и что в первую очередь мне нужно сосредоточиться на выздоровлении. Что ж, прошло три месяца, но боль никуда не ушла. Я всё так же чувствовал себя разбитым.

Отец развернулся на нашей вымощенной булыжником улочке и задним ходом сдал к гаражу, затормозив на подъездной дорожке. Повисло молчание. Мы сидели в машине уже несколько минут и ничего не говорили друг другу. А что мы могли сказать? Наш дом никуда не делся, только мамы в нём не было, и моя прежняя жизнь закончилась.

– Похоже, они обновили сигилы, – папин голос прозвучал немного надтреснуто.

Я взглянул в зеркало на яркие арабские и еврейские печати Соломона, покрывающие дверь нашего гаража. Отец не ошибся. Краска была совсем свежей. Городское подразделение Бюро паранормальных расследований, или, как его называли многие, БПР, перекрашивало печати на наружных дверях жителей каждые три месяца, чтобы снизить вероятность нападения духов. Если бы в тысяча девятисотом году спиритуалисты не открыли дверь на ту сторону, которую до сих пор никто не смог закрыть, мир бы не изменился так кардинально и нам бы не пришлось беспокоиться о призраках. Уже более века люди живут по новым правилам, но всё никак не могут привыкнуть, не могут простить экстрасенсам тот единственный грех, почитая их всех за преступников. Самый первый прорыв духов в наш мир многим стоил жизни. После него экстрасенсы стали «необходимым злом», единственной и слабой надеждой на защиту от второго, куда более опасного бедствия. Отец говорил, что они как налоговики, только хуже. Что бы это ни значило.

Я оглянулся на сигилы, покрывающие наш дом. Их перекрасили за неделю до того злополучного дня, когда мы с мамой поехали на чемпионат. Я возненавидел духобол. Если бы не эта дурацкая игра, несчастный случай никогда бы не произошёл. И мама сейчас была бы жива.

Отец занёс мой небольшой чемодан в дом, и я поплёлся за ним. Гостиная совсем не изменилась. Стала только чуточку темнее. И холоднее. Наверное, осень в этом году придёт раньше.

Папа развёл огонь в камине, и тот ожил с протяжным воем. Шторы были задёрнуты. Я провёл пальцем по пыльному столику, замерев перед мамиными очками для чтения. Последняя книга, которую она читала, по-прежнему лежала здесь, помеченная закладкой на середине.

– Такое чувство, будто здесь уже несколько месяцев никто не жил.

– Никто и не жил, – безжизненно и холодно откликнулся папа. – Я почти каждую ночь проводил с тобой в больнице. Когда твои тёти и Ханна переехали в наш район, они стали захаживать сюда время от времени: забирали почту, поливали цветы, подкрашивали сигилы, но я просил их ничего не передвигать.

– Зачем они вообще сюда переехали? – огрызнулся я, желая, чтобы они остались в Бостоне. – Вы же никогда особо не общались.

Я не хотел, чтобы кто-то вторгался в мою жизнь, пытался «помочь» мне смириться с «последствиями» несчастного случая. Я вообще не собирался смиряться.

Отец нахмурился, но проигнорировал мой тон:

– Труди и Ханне пришлось нелегко, когда твой дядя Дэвид оставил их, поэтому Елена переехала к ним. Кроме того, она хотела подкопить денег на свой… бизнес. И здесь у неё больше шансов на успех. В любом случае, – он пожал плечами, – съехаться показалось им хорошей идеей.

– Серьёзно? Чокнутая тётя Елена? Она теперь наша соседка?

Папа говорил мне, что тётя Труди и моя двоюродная сестра Ханна перебрались в Новый Орлеан из Бостона, чтобы помогать ему после смерти мамы, но он не упоминал о приезде тёти Елены. Вряд ли папа всерьёз рассчитывал, что его сестра-экстрасенс переедет жить так близко.

Мама была историком. Она изучала всё связанное с паранормальщиной по долгу своей профессии. Но тётя Елена… Елена считалась паршивой овцой в нашей семье. Она добровольно поддерживала экстрасенсов и всё сверхъестественное. Мы с ней почти никогда не виделись, и теперь она стала нашей соседкой. Интересно, что бы подумала мама?

Я старался не обращать внимания на ноющую боль, вызванную её отсутствием, всё ещё надеясь, что она вот-вот ворвётся в комнату с тарелкой шоколадного печенья в руках. Я бы тоже не захотел оставаться в этом доме один. Возможно, присутствие родственников поможет папе легче пережить утрату? Как знать.

– Всё устаканится, Алекс. Вот увидишь, – Отец натянул на усталое лицо улыбку и, хлопнув по своей любимой подушке, поднял в воздух облако пыли, тут же закашлявшись. – Нужно просто немного прибраться, вот и всё.

Я вздохнул и заковылял вперёд, ощутив уже привычную боль в ноге, – она стала моей постоянной спутницей:

– Я просто хочу в свою комнату.

– Понимаю, – он подхватил мой чемодан и повёл меня вверх по лестнице, помогая преодолевать одну болезненную ступеньку за другой.

Дверь в мою комнату была закрыта. Разноцветные сигилы, которые нарисовала мама прошлой весной, всё ещё не поблёкли. Она ушла, но её присутствие чувствовалось повсюду.

Папа занёс чемодан и поставил его у входа, я сел на кровать. Мы уставились друг на друга.

– Дай знать, если захочешь чего-нибудь, – папа посмотрел на меня, а потом оглядел комнату. – И проверь свои сигилы. Их не обновляли всё лето.

Точно. Как раз то, что я хотел сделать первым делом по возвращении домой.

– Хорошо. Обязательно.

Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Сигилы на окнах выглядели достаточно надёжно, они могли подождать. Что мне действительно было необходимо, так это вздремнуть. В больничной палате я часто мечтал поскорее вернуться в свою уютную комнату, к своей удобной кровати и мягким подушкам. Я стянул с себя одежду, забрался под одеяло и позволил ощущению привычного комфорта окутать меня. Но огромная дыра в груди не позволяла насладиться всем этим. Как бы сильно я ни скучал по дому, по маме я скучал гораздо больше.

Я перевернулся на бок и посмотрел на фотографию, стоявшую на тумбочке. На снимке мы с мамой и папой гуляем по самому безлюдному пляжу Америки прошлым летом. Одна из лучших наших поездок. Никаких оберегов, знаков или печатей. Только солнце. Песок. И беззаботное веселье.

Я схватил вторую подушку и крепко обнял её, отказываясь признавать слёзы, стекающие по моим щекам, и эту жестокую реальность. Казалось, я пролежал так несколько часов, прежде чем наконец заснул.

Прохладный ветерок прикоснулся к моему лицу и взъерошил волосы.

– Алекс… О, Алекс, – это был мягкий и тихий женский голос.

Сначала я решил, что это мама. Но потом вспомнил: мама умерла.

Я выглянул из-под одеяла. Занавески на окне заметно колыхались в лунном свете. Но от чего? Окно закрыто, ветра быть не могло. И тут я похолодел от ужаса. Я же не проверил сигилы.

Крепко зажмурившись, я молился, чтобы это были не призраки, проникнувшие в дом.

– Алекс, – уже очень близко. Голос звучал прямо над моей кроватью. Совсем рядом с моим ухом. – Я так рада, что у меня наконец-то появилась возможность поговорить с тобой. После стольких лет…

Лет? Холод просочился под одеяло, и я задрожал. Я почувствовал, что кто-то пристально смотрит на меня.

– Сядь и поговори со мной, дитя. Я так рада, что ты дома. Ты так напугал своего отца, – продолжала незнакомка. – Я знаю, что ты не спишь.

Происходило что-то невероятное. Я же не экстрасенс, я не могу слышать или видеть призраков. Наверное, у меня посттравматический синдром. Доктор Миджли предупреждал меня о нём перед выпиской.

– Алекс, – волна холода накрыла мою пуховую подушку.

О. Боже. Мой. Она просто не может быть настоящей!

– Я знаю, что ты меня слышишь, – ворковала женщина. – Давай, поговори с миссис Уилсон. – Она потянулась, чтобы погладить меня по руке, но её ладонь прошла насквозь, оставив на коже холодный отпечаток – словно слизняк прополз.

Я сжал челюсти, чтобы не закричать. Можно ли почувствовать галлюцинацию?

– Батюшки святы! Ты ведь, наверное, ужасно устал. Какая же я глупая. – Я почувствовал, как она проплыла мимо моей кровати к окну. – Сейчас ведь середина ночи. А тебе ещё и в школу завтра. Ты же учишься в Рее, верно? Тебя выписали как раз к началу учебного года.

Тугой комок страха сдавил моё горло. Откуда она знает, что я учусь в средней школе имени Генри Луи Рея? Она что же, жила… Эээ… Обитала в нашем доме без нашего ведома? Я содрогнулся от мысли о том, как много ей о нас известно, но потом рассмеялся про себя. Глупости. Она существует только в моей голове. Только экстрасенсы класса «А» и «Б» могут слышать и видеть призраков. А я даже к классу «В» не отношусь. У меня нет никаких сверхъестественных способностей.

– Знаешь, а ведь я тоже там училась. Дай-ка подумать… – Я почти видел, как она считает, загибая пальцы. – Лет шестьдесят назад. С тех пор многое изменилось, – она цокнула языком. – Очень многое.

Я так сильно сжимал веки, что из глаз выступили слёзы. Что мне делать? Поговорить с ней? Продолжать молчать? Может, если я сделаю вид, что её нет, то она замолчит и я пойму, что она ненастоящая?

– Ну, если ты решил вести себя как грубиян и игнорировать меня, тогда мне лучше вернуться в гостиную, – надулась она.

Если она ненастоящая, я не смогу её увидеть. Я опасливо приоткрыл глаза и сглотнул. В двух шагах от моей кровати парила полупрозрачная женская фигура, постепенно удаляясь от меня. Она просочилась сквозь коробку со старыми спортивными трофеями:

– Может, сегодня твой отец смотрит что-то хорошее? Ох уж этот твой отец… Сплошные криминальные передачи, – она вошла в стену, её голос приглушился, а затем и вовсе стих.

Я вскочил с кровати и подбежал к шкафу с принадлежностями для оберегов. Даже если я и схожу с ума, защита лишней не будет. В два часа ночи я в одних трусах ползал по всей комнате с кистью в руках и тщательно перекрашивал печати. Спустя несколько часов я наконец снова заснул.

Зазвенел и заплясал на тумбочке старенький механический будильник. Ужасно назойливая штука: чтобы заставить его замолчать, пришлось сбросить на пол. Родители не разрешали мне иметь электронные часы. Мама говорила, что слишком велика вероятность впустить призрака по проводам и что телевизор в доме – это уже плохо. Я увидел на тумбочке кисть, тюбик и краски и чуть не рассмеялся. Наверное, мне просто приснился кошмар. А что? Вполне логичное объяснение: ведь это была моя первая ночь в доме после всего случившегося. После смерти мамы.

Я всякий раз вздрагивал, вспоминая об этом. Это я должен был погибнуть в той аварии. Я, а не она. Оставалось только гадать, какой кошмар хуже: тот, который я видел во сне, или тот, который переживал наяву. Не без труда я заставил свои мысли переключиться.

Откинув одеяло, я, прихрамывая, подошёл к комоду, натянул чистые трусы поверх по-прежнему ярко-красного шрама (уродливый рубец тянулся от левой ягодицы до бедра), надел старую футболку с эмблемой духобола и влез в джинсы.

И почему я должен возвращаться в школу именно сегодня, а? Папа разрешил бы мне побыть дома ещё несколько недель, если бы не настоял доктор Миджли. По его словам, мне лучше как можно скорее «вернуться к привычной жизни».

– Алекс? – позвал отец с первого этажа. – Ты готов, чемпион?

Нет. Я не был готов. И никогда уже не буду готов. Если бы это зависело от меня, я бы остался в больнице ещё на какое-то время. Я не хотел сидеть дома, но и в школу идти я тоже не хотел. До сих пор мне удавалось избегать встреч с моими товарищами по команде, но в школе это станет невозможно. Придётся разговаривать с ними, хотя я бы предпочёл остаться в одиночестве.