К югу от Явы

SOUTH BY JAVA HEAD

First published in Great Britain by Collins 1958

Copyright © HarperCollinsPublishers 1958

Alistair MacLean asserts the moral right to be identified as the author of this works

All rights reserved

© Д. В. Попов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Посвящается Иэну

Глава 1

На умирающий город погребальным покровом лег удушливый, непроницаемо-густой черный дым. Он затягивал, закутывал в мрачную безликость своего вяло вихрящегося кокона каждое здание, будь то административное или жилое, целое или разбомбленное. В неумолимом дыму утопала каждая улица, каждый переулок, каждая портовая гавань. Чад распростерся повсюду, едкий и губительный, практически недвижимый во влажном воздухе тропической ночи.

Ранее вечером, когда дым валил только из горящих домов, наверху еще оставались широкие беспорядочные прорехи, сквозь которые проглядывали яркие звезды в безоблачном небе. Стоило, однако, ветру слегка сменить направление, и дыры эти заволокло сплошным клубящимся чадом из взорванных топливных резервуаров на окраине Сингапура. Откуда именно принесло дым, никто не знал. Возможно, от аэропорта Каланг, а может, с электростанции, или же через весь остров с военно-морской базы на севере, или с нефтяных островов Пуло-Самбо и Пуло-Себарок, в четырех-пяти милях от города. Никто не знал. Чтобы что-то знать, нужно что-то видеть, а мрак ночи был почти абсолютным. Даже пожарища не давали света: здания практически полностью выгорели и разрушились до основания, и на развалинах лишь тлели угольки, вспыхивали в последний раз и угасали, как и жизнь самого Сингапура.

Город умирал, уже объятый мертвой тишиной. Время от времени над головой с душераздирающим свистом проносился снаряд и плюхался в воду, не причиняя ущерба, или врезáлся в здание, взрываясь вспышкой света и коротким раскатом грохота. Однако и звук, и свет, мгновенно подавляемые всеохватывающим дымом, обладали каким-то особенным мимолетным свойством и воспринимались естественной и неотъемлемой частью непостижимости и отстраненной нереальности ночи, и после их исчезновения тишина становилась еще даже более глубокой и напряженной. Порой из-за холмов Форт-Каннинг и Пёрлз-Хилл и с северо-западных окраин доносились беспорядочные винтовочные выстрелы и пулеметные очереди, но и они создавали впечатление очень далеких и нереальных, словно невнятное эхо из сна. Той ночью вообще все обрело некую фантастическую природу, загадочную и бесплотную; даже те немногие люди, которые все-таки перемещались по вымершим, заваленным обломками улицам Сингапура, напоминали неприкаянных скитальцев из сновидения, робких, отрешенных и неуверенных, бредущих вслепую меж курящимися берегами дыма, – маленькие фигурки, потерянно и обреченно пробивающиеся сквозь туман кошмара.

По темным улицам в направлении береговой линии двигалась небольшая группа солдат, всего около двадцати человек, шедших медленно и неуверенно, словно изможденные старики. Они и выглядели как старики, по-стариковски волочили ноги и горбились, вот только стариками они не были: самому старшему из них едва минуло тридцать. Эти люди устали, смертельно устали, устали до степени бесчувственной изнуренности, когда уже ни до чего нет дела и когда проще продолжать плестись, чем останавливаться. Утомленные и измученные, израненные и терзаемые болезнями, они действовали бездумно, на автомате, их сознание балансировало на грани отключения функционирования. Однако полное психическое и физическое истощение несет в себе и собственное благо, собственное лекарство и утешение, и их тусклые, безжизненные глаза, оцепенело уставившиеся в землю под заплетающимися ногами, демонстрировали это со всей очевидностью: какие бы телесные страдания по-прежнему ни претерпевали эти люди, они хотя бы перестали вспоминать.

Они больше не вспоминали, по крайней мере сейчас, кошмар наяву последних двух месяцев: лишения, голод, жажду, раны, болезни и страх, когда японцы гнали их на юг по всему бесконечному Малайскому полуострову и затем через Джохорскую дамбу, нынче уже взорванную, в иллюзорную безопасность острова Сингапур. Больше не вспоминали своих пропавших товарищей, вопли ничего не подозревающего часового, растерзанного во враждебной тьме джунглей, осатанелые кличи японцев, сметающих наскоро подготовленные оборонительные позиции в самый темный час перед рассветом. Больше не вспоминали отчаянные, самоубийственные контратаки, приносившие разве что несколько квадратных ярдов суши, неистово и бессмысленно отбитых лишь на мгновение, и позволявшие разве что увидеть ужасно изуродованные пытками тела своих плененных товарищей и гражданских, не проявивших достаточной расторопности в сотрудничестве с врагом. Больше не вспоминали свой гнев, замешательство и отчаяние, когда с неба исчезли последние истребители – «брюстеры» и, уже под конец, «харрикейны», оставив их совершенно беззащитными перед японской авиацией. Даже их полное неверие в распространившуюся пять дней назад новость о высадке японских войск на самом острове, даже испытанная ими горечь, когда тщательно пестовавшийся миф о неприступности Сингапура развеялся прямо у них на глазах, – все это тоже стерлось из их воспоминаний. Они больше не вспоминали. Слишком ошеломленными, измученными, израненными и ослабевшими были они, чтобы вспоминать. Но однажды – и скоро, если выживут, – они вспомнят, и тогда ни один из них не останется таким, как прежде. Пока же они устало волочились, понурив головы, уставившись в землю, не следя за дорогой и не заботясь, куда она выведет.

Но один человек следил. Одного человека это заботило. Он медленно брел во главе двойной колонны солдат, то и дело включая фонарик, чтобы отыскать проход через завалы на улицах или убедиться, что они продвигаются в нужном направлении. это был невысокий худощавый мужчина, единственный в отряде, кто носил килт и балморал, шотландский берет с помпоном. Откуда взялся килт, знал только сам капрал Фрейзер: во время отступления на юг через Малайю этого предмета одежды на нем совершенно точно не было.

Капрал Фрейзер устал, как и все остальные в отряде. Как и у других, глаза у него были налиты кровью и воспалены, а лицо – мертвенно-бледное и осунувшееся от малярии, или от дизентерии, или же от обеих болезней вместе. Левое плечо у него было заметно выше правого, почти достигая уха, словно капрал страдал от врожденной физической патологии, – однако то была вовсе не патология, а всего лишь грубая марлевая прокладка с перевязью, которую днем ранее санитар наскоро запихал ему под форменную рубашку в чисто символической попытке остановить кровотечение из рваного осколочного ранения. К тому же в правой руке капрал нес ручной пулемет «брэн», десять килограммов массы которого представляли собой практически непосильную ношу для его ослабленного тела, так что оружие оттягивало ему правую руку и задирало левое плечо еще ближе к уху.

Кривобокость, балморал набекрень и хлопавший по исхудалым ногам килт придавали коротышке комичный и нелепый вид. Но ничего комичного и нелепого в капрале Фрейзере не было. Кернгормсский пастух, для которого лишения и изнуряющие физические нагрузки являлись неотъемлемой частью существования, еще не использовал последние резервы своей силы воли и выносливости. Как солдат Фрейзер пока оставался в строю – причем как превосходный солдат. Долг и обязанности значили для него очень многое, собственная боль и слабость не существовали, и все его мысли целиком были посвящены ковыляющим позади людям, слепо следующим за ним. Два часа назад офицер, командующий их растерянной и дезорганизованной ротой на северной границе города, приказал Фрейзеру отвести всех ходячих раненых и тех, кого они могли унести, с линии огня в какое-нибудь относительно спокойное и безопасное место. То был лишь символический жест, как прекрасно понимали и офицер, и Фрейзер, поскольку враг подавлял последние очаги обороны и Сингапур был обречен. К концу завтрашнего дня каждый на острове будет мертв, ранен или пленен. Но приказ есть приказ, и капрал Фрейзер упорно продолжал брести, направляясь к устью реки Каланг на юге.

Время от времени, когда попадался свободный от завалов участок улицы, он отступал в сторонку, пропуская солдат вперед. Навряд ли кто из отряда вообще его замечал, будь то тяжелораненые на носилках или менее пострадавшие, но тоже больные ходячие, которые их несли. И каждый раз капралу приходилось дожидаться последнего из колонны – высокого и худощавого парнишку с безвольно покачивающейся из стороны в сторону головой, непрерывно бормочущего что-то несвязное. Юноша не был болен малярией или дизентерией и не имел ранений, но все же из всех них он был самым нездоровым. Каждый раз, когда Фрейзер брал парня под руку и настойчиво подгонял к основной группе, тот безропотно ускорял шаг, глядя на капрала равнодушно и без всякого проблеска узнавания. И каждый раз Фрейзер окидывал его неуверенным взглядом, качал головой и затем спешил вперед, чтобы снова возглавить колонну.

В темноте заполненного дымом, извилистого переулка плакал маленький мальчик. Совсем маленький, едва ли старше двух с половиной лет. У него были голубые глаза, светлые волосики и белое личико, теперь все перепачканное и заплаканное. Одет он был лишь в тонкую рубашечку и штанишки цвета хаки на лямках. Обуви на нем не было, и он безостановочно дрожал от холода.

Мальчик плакал и плакал, потерянно и горестно, но вокруг не было никого, кто мог бы обратить на него внимание. Да и расслышать-то его можно было только с нескольких ярдов, потому что плакал он очень тихо, а краткие приглушенные всхлипывания прерывались долгими судорожными вздохами. То и дело мальчуган тер глаза костяшками чумазых кулачков, как это делают маленькие дети, когда плачут или хотят спать, – так он пытался унять боль от черного дыма, не перестававшего щипать наполненные слезами глаза.

Маленький мальчик плакал потому, что очень-очень устал, ведь лечь в постель ему полагалось уже много часов назад. Плакал потому, что хотел есть и пить и дрожал от холода – даже тропические ночи не всегда теплые. Плакал потому, что был растерян и ему было страшно. Мальчик не знал, где его дом, где его мама. Две недели назад он со своей старой малайской няней пошел на ближний базар, и, когда они вернулись, на месте их дома были дымящиеся после бомбежки завалы, а он был слишком мал, чтобы понять их значение. Вечером того самого дня, 29 января, он должен был вместе с мамой уплыть на «Уэйкфилде», последнем большом судне, уходившем из Сингапура… Но больше всего он плакал потому, что остался один.

Его старая няня Анна полусидела-полулежала рядом на развалинах, словно бы забывшись во сне. Она долго бродила с ним по темным улицам, последние полтора-два часа держа его на руках, а потом вдруг поставила малыша на землю, схватилась обеими руками за сердце и опустилась на камни, сказав, что ей нужно отдохнуть. И уже полчаса она сидела совершенно неподвижно, с неестественно склоненной к плечу головой и широко раскрытыми немигающими глазами. Пару раз мальчик потянулся к старушке и потрогал ее, однако этого ему оказалось достаточно. Теперь он в страхе держался подальше, боясь смотреть на нее, боясь прикасаться, смутно осознавая своим детским чутьем, что отдыхать старая няня будет очень-очень долго.

Мальчику было страшно уходить и страшно оставаться, но в конце концов, в очередной раз украдкой взглянув на няню сквозь растопыренные пальцы, он вдруг решил, что оставаться все-таки страшнее. Ребенок двинулся по переулку, не разбирая дороги, спотыкаясь о разбросанные кирпичи и камни, падая, поднимаясь и снова бросаясь бежать, не переставая всхлипывать и дрожать в прохладе ночи. В конце улицы кто-то высокий и худой, в драной соломенной шляпе, опустил оглобли рикши и протянул к нему руки, чтобы остановить. Этот человек вовсе не имел дурных намерений. Сам больной – в Сингапуре большинство страдающих чахоткой рикш обычно умирали через пять лет, – он все еще не был чужд жалости к другим, особенно к маленьким детям. Однако мальчик только и увидел, что тянущуюся к нему из мрака высокую зловещую фигуру, и его страх мгновенно перерос в ужас. Увернувшись от чужих рук, он помчался из переулка на пустынную темную улицу. Мужчина не стал догонять его, лишь поплотнее закутался в одеяло и снова взялся за оглобли повозки.

Как и маленький мальчик, две девушки из торопливо пробирающейся по улице группы медсестер тоже тихонько плакали. Они как раз проходили мимо единственного все еще горящего здания в деловом квартале города и потому отворачивались от жара пламени, но даже так можно было разглядеть их гладкие круглые лица с азиатскими глазами. Эти две медсестры были китаянками – из народа, который обычно не дает волю чувствам, однако обе были еще юны и обе находились очень близко от места взрыва, когда их грузовик Красного Креста отбросило снарядом в кювет у южного съезда с дороги Букит – Тимор. Девушки до сих пор не пришли в себя от потрясения, их по-прежнему мутило.

Две другие медсестры были малайками. Одна молодая, как и китаянки, а возраст второй давным-давно перевалил за средний. В больших темных глазах молодой девушки отражался страх, и она постоянно оглядывалась назад. На лице старшей застыла маска почти полного безразличия. Время от времени она пыталась протестовать против скорости, с которой они двигались, но остальные ее не понимали: женщина тоже сидела очень близко от места взрыва, и вследствие контузии у нее были заблокированы речевые центры – возможно, лишь временно, пока было рано судить. Раза два она даже касалась рукой медсестры, шедшей во главе группы, чтобы остановить ее, однако та мягко, но решительно отстраняла руку и нисколько не сбавляла темп.

Пятая медсестра, которая и вела остальных, была высокой и стройной девушкой лет двадцати пяти. Она потеряла шапочку, когда взрывом ее перебросило через задний борт грузовика, и теперь густые иссиня-черные волосы постоянно падали ей на глаза. То и дело медсестра раздраженно откидывала их назад, и тогда становилось заметно, что она не малайка и не китаянка – у них не бывает таких поразительно голубых глаз. Возможно, ее происхождение было евразийским, но уж точно не европейским. В мерцающих желтоватых отблесках разглядеть черты ее лица и цвет кожи не представлялось возможным, тем более что она сильно перепачкалась в грязи и пыли. Но даже слой грязи не мог скрыть длинный шрам у нее на левой щеке.

Медсестра эта была главной в группе, и она заблудилась. Сингапур она знала, и знала хорошо, но в обволакивающем улицы дыму и темноте ощущала себя чужестранкой, потерявшейся в чужом городе. Ей было сказано, что где-то на южной морской набережной находится отряд солдат, многим из которых срочно требуется медицинская помощь, – и если они не получат ее этой ночью, то в японском лагере для военнопленных рассчитывать на нее им однозначно не придется. С каждой упущенной минутой возрастала вероятность того, что японцы найдут их первыми. Чем дольше группа плутала по пустынным улицам, тем беспомощнее чувствовала себя старшая медсестра. Согласно полученным указаниям, искать раненых нужно было где-то напротив мыса Кейп-Ру на реке Каланг, однако она даже береговую линию найти не могла, не то чтобы разглядеть в темноте Кейп-Ру.

Прошло полчаса, затем час, и даже ее собственные шаги начали замедляться, когда ее впервые охватило отчаяние. Что, если они так и не отыщут нуждающихся в помощи солдат в этом нескончаемом хаосе и мраке? Со стороны их главного врача, майора Блэкли, было очень несправедливо требовать от них выполнения этого распоряжения. Но едва лишь подобная мысль пришла медсестре в голову, как она поняла, что несправедлив вовсе не Блэкли, а она сама: с наступлением рассвета на окраинах Сингапура жизнь любого человека – мужчины ли, женщины – целиком и полностью будет зависеть от настроения японцев. Девушке как-то довелось столкнуться с ними, и после той встречи у нее остались горькие воспоминания и шрамы, с которыми ей придется жить. Чем дальше от кровожадных японцев, тем лучше. Кроме того, как верно заметил майор, состояние всех пяти женщин не позволяло им оставаться на прежнем месте. Старшая медсестра безотчетно покачала головой, вновь ускорила шаг и свернула на следующую темную и пустую улицу.

Страх и смятение, боль и отчаяние – все эти чувства владели блуждающими солдатами, маленьким мальчиком и медсестрами, равно как и десятками тысяч других людей той ночью 14 февраля 1942 года, когда под последними оборонными укреплениями города затаились торжествующие, несокрушимые японские войска, дожидаясь рассвета, дожидаясь штурма, кровавой бойни и победы, сомневаться в которой уже не приходилось. Однако по крайней мере для одного человека страх, боль и отчаяние не существовали.

Высокому пожилому мужчине, сидевшему в освещаемой свечами приемной военной администрации к югу от Форт-Каннинга, подобные переживания были неведомы. Он думал только о стремительном течении времени, о чрезвычайной безотлагательности, которую он когда-либо испытывал, и о почти нечеловеческом бремени ответственности, лежащем лишь на нем одном. Он был так поглощен этими вещами, что отринул все прочее; но ничто из этого не отразилось на морщинистом красном лице под седой шевелюрой, хранящем бесстрастное спокойствие. Разве что кончик бирманской сигары, небрежно выступавший из-под пышных седых усов и орлиного носа, рдел слишком ярко, да и поза старика в плетеном кресле казалась чересчур расслабленной – но и только. Всем своим видом Фостер Фарнхолм, бригадный генерал в отставке, демонстрировал полную умиротворенность.

Дверь у него за спиной отворилась, и в комнату вошел усталый молодой сержант. Фарнхолм вынул сигару изо рта, неторопливо повернулся к нему и приподнял косматую бровь в знак вопроса.

– Я передал ваше сообщение, сэр. – Голос парня полностью соответствовал его измотанному виду. – Капитан Брайсленд сейчас выйдет к вам.

– Брайсленд? – Седые брови сошлись в прямую линию над глубоко посаженными глазами. – Какой еще капитан Брайсленд, черт побери? Послушай, сынок, я просил о встрече именно с твоим полковником, и мне необходимо видеть его немедленно. Сейчас же. Понимаешь?

– Быть может, я все-таки смогу чем-то помочь.

В дверном проеме за сержантом появился еще один человек. Даже в мерцающем свечном освещении можно было заметить, что глаза у него налиты кровью, а на желтоватых щеках проступает лихорадочный румянец, и все же голос его с мягким уэльским акцентом звучал вполне обходительно.

– Брайсленд?

Молодой офицер молча кивнул.

– Разумеется, вы сможете помочь, – сказал Фарнхолм. – Вашего полковника, пожалуйста, и немедленно. Я не могу терять ни минуты.

– Это исключено, – покачал головой капитан. – Он уснул впервые за трое суток, и одному богу известно, насколько он будет нам нужен завтра утром.

– Понимаю. И все же мне необходимо поговорить с ним. – Фарнхолм умолк, дожидаясь, пока не прекратится лихорадочная очередь тяжелого пулемета неподалеку, и затем спокойно, но твердо продолжил: – Капитан Брайсленд, вы даже представить себе не можете, насколько жизненно важна моя встреча с вашим полковником. По сравнению с моим делом Сингапур – ничто. – Он сунул руку под рубашку и вытащил черный автоматический кольт сорок пятого калибра. – Если мне придется браться за поиски самому, я воспользуюсь этой штуковиной и найду его. Но уверен, что до этого не дойдет. Скажите своему полковнику, что его ждет бригадный генерал Фарнхолм. И он придет.

Какое-то время Брайсленд пристально смотрел на посетителя, потом неуверенно кивнул и, не говоря ни слова, скрылся за дверью. Через три минуты он появился вновь и пропустил вперед себя другого мужчину.

Полковнику, по прикидке Фарнхолма, могло быть около сорока пяти, уж точно никак не больше пятидесяти. Однако выглядел он на все семьдесят, а его нетвердая походка, почти как у пьяного, говорила о нечеловеческой усталости. Ему явно было трудно удерживать глаза открытыми, но он сумел улыбнуться, медленно пересек приемную и протянул руку для приветствия:

– Добрый вечер, сэр. Откуда же вы к нам прибыли?

– Добрый вечер, полковник. – Фарнхолм поднялся на ноги. Отвечать на вопрос он не стал. – Значит, вам известно обо мне?

– Совершенно верно. Впервые я услышал о вас… всего три дня назад.

– Вот и прекрасно, – удовлетворенно кивнул Фарнхолм. – Это избавит меня от объяснений, на которые просто нет времени. Так что сразу перейду к делу. – Он бросил взгляд в окно, когда комнату сотрясло от разорвавшегося совсем недалеко снаряда и взрывной волной едва не затушило свечи, затем вновь повернулся к собеседнику. – Мне нужен самолет из Сингапура, полковник. Мне все равно, что это будет за самолет, и все равно, кого вам придется высадить с борта, чтобы выделить место мне, и все равно, куда он полетит – хоть в Бирму, хоть в Индию, на Цейлон или в Австралию, – все это несущественно. Мне нужен самолет из Сингапура, и немедленно.

– Вам нужен самолет из Сингапура, – повторил полковник бесцветным голосом, таким же невыразительным, как его лицо. Внезапно он улыбнулся, хотя и вымученно, словно это стоило ему больших усилий. – Как и всем нам, бригадный генерал.

– Вы не понимаете. – Фарнхолм медленно, явно сдерживаясь, затушил в пепельнице сигару. – Я знаю, что сотням раненых и больных, женщин и детей…

– Последний самолет уже улетел, – перебил его полковник. Он устало провел запястьем по глазам. – День, может, два дня назад, точно не могу сказать.

– Одиннадцатого февраля, – уточнил Брайсленд. – «Харрикейны», сэр. Они улетели в Палембанг.

– Точно, «харрикейны», – кивнул его начальник. – И весьма поспешно.

– Последний самолет, – бесстрастно проговорил Фарнхолм. – Последний самолет. Но… были же еще, я знаю. Истребители «брюстер», «вайлдебисты», в конце концов…

– Все эвакуированы или уничтожены, – ответил полковник, посмотрев на посетителя с рассеянным любопытством. – Но даже если бы какие-то и оставались, это ничего бы не меняло. Селетар, Сембаванг, Тенгах – все эти аэродромы в руках японцев. Не знаю насчет Каланга, но уверен, что на него тоже не стоит рассчитывать.

– Понял. Да, я понял. – Фарнхолм опустил глаза на кожаный саквояж, стоящий у него в ногах, и снова посмотрел на полковника. – А гидросамолеты? «Каталины»?

Тот медленно, со всей доступной категоричностью покачал головой. Несколько секунд Фарнхолм не сводил с него немигающего взгляда, но в конце концов понимающе кивнул и затем посмотрел на часы.

– Полковник, могу я поговорить с вами наедине?

– Конечно, – не раздумывая ответил полковник. Дождавшись, пока за Брайслендом и сержантом не закроется дверь, он с тусклой улыбкой произнес: – Боюсь, сэр, последний самолет действительно улетел.

– И не думал сомневаться, – ответил Фарнхолм, одновременно расстегивая на себе рубашку. – Вам же известно, кто я такой? Я имею в виду, род моих занятий?

– Я знаю о вас всего три дня. Строжайшая секретность и все такое… Поползли слухи, будто вы находитесь где-то в наших краях. – Теперь полковник разглядывал посетителя с нескрываемым любопытством. – Начальник отдела контрразведки в Юго-Восточной Азии последние семнадцать лет, владеющий бóльшим количеством азиатских языков, чем кто-либо другой…

– Не вгоняйте меня в краску. – Расстегнув рубашку, Фарнхолм принялся возиться с широким прорезиненным ремнем на поясе. – Полагаю, полковник, сами вы никаких восточных языков не знаете?

– За мои грехи, знаю. Именно поэтому я здесь. Японский. – Мужчина невесело усмехнулся. – Не сомневаюсь, в концлагере очень пригодится.

– О, японский? Это упрощает дело. – Фарнхолм расстегнул молнии на двух кармашках на ремне и разложил их содержимое на столе перед полковником. – Вот, что скажете об этом?

Полковник внимательно посмотрел на него, затем перевел взгляд на фотоснимки и фотопленку, лежащие на столе, кивнул, вышел из комнаты и вскоре вернулся с очками, увеличительным стеклом и фонариком. Минуты три он молча сидел за столом, неотрывно изучая материалы. Снаружи доносились то грохот разрыва тяжелого снаряда, то отдаленная отрывистая пулеметная очередь, то зловещее завывание хаотичного рикошета, слепо разрывающего задымленную ночь. В самой же комнате не раздавалось ни звука. Полковник напоминал каменное изваяние, у которого жизнь сохранялась только в глазах. Фарнхолм с новой сигарой во рту вытянулся в плетеном кресле, не выказывая никакого интереса к происходящему.

Время от времени полковник поднимал голову и смотрел на Фарнхолма. Когда он заговорил, голос его, как и руки, в которых он держал фотоматериалы, слегка дрожал:

– Чтобы понять смысл этих документов, даже японского знать не нужно. Боже мой, сэр, откуда они у вас?