Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х

Она также гордилась, что недавно начала курить, хотя, как и многих женщин, в курении ее привлекал не эффект никотина, а элегантный мундштук – аксессуар, придуманный, чтобы крупинки табака не попадали на накрашенные губы, а на самом деле используемый для флирта, как и веер. Ближе к утру, когда небо уже светлело, а Диана ехала домой в такси с одним из своих воздыхателей, водителю иногда велели выбирать более долгий путь, а Диана позволяла поклоннику себя поцеловать – разумеется, не выходя за рамки благопристойности.

Если бы Вайолет узнала об этих компрометирующих занятиях дочери, она пришла бы в ужас, но Диана, собственно, этого и добивалась. Она хотела быть оригинальной, и это желание никак не укладывалось в материнские стандарты; она стремилась быть дерзкой, порочной и непохожей на других. «В годы накануне Первой мировой войны все казалось новым, все несло на себе яркий отпечаток Пуаре и Бакста; викторианская эпоха наконец закончилась, и мы ощущали небывалую свободу. Мы чувствовали ее и упивались ей», – вспоминала она.

Улизнув от компаньонок, Диана не всегда шла танцевать в «Пещеру золотого тельца»: иногда она купалась по ночам в озере Серпентайн или Темзе, хотя это было противозаконно; иногда отправлялась в пабы в Лаймхаусских доках или каталась с парнями на мотоциклах. Она зачитывалась сочинениями Обри Бёрдслея, Бодлера, Оскара Уайльда и Макса Бирбома – с их подачи они с друзьями стали называть себя «Порочным кружком», и лишь отчасти в шутку. Они жаждали новых ощущений, впитывали крамольные идеи, вели себя цинично и богохульно. «Мы гордились тем, что не боимся говорить, что думаем, можем пить и не пьянеть, не стыдимся декадентства и пристрастия к азартным играм».

На самом деле члены «Порочного кружка» вели себя как расшалившиеся дети. Они придумывали салонные игры, например, «Вот это новость» – в этой игре надо было изображать знаменитых женщин, внезапно узнавших о смерти своих детей. Устраивали розыгрыши: Денис Энсон изображал эпилептические припадки, Морис Бэринг поджег себе волосы во время игры в фанты, Диана же вовсе рискнула вызвать всеобщее осуждение, явившись на официальный прием к герцогу Вестминстерскому в платье, увешанном фальшивыми медалями.

Эти маленькие акты неповиновения заставляли друзей упиваться своей отвагой и принесли им определенную скандальную известность. У нескольких членов «Порочного кружка» были весьма высокопоставленные родители, и пресса ими заинтересовалась, а наибольшее внимание привлекла леди Диана Мэннерс. И пусть внутри она все еще ощущала себя «бланманже» и считала, что ей далеко до ума и оригинальности друзей, стороннему взгляду она казалась блистательной. В зале, полном гостей, играющих в шарады или в «родословную» после ужина, Диана всегда притягивала взоры; она тащила всех танцевать под граммофон и сыпала забавными остротами.

У нее не было отбоя от приглашений, ведь если Диана присутствовала на вечеринке, веселье было обеспечено. Кроме того, она расцвела и стала настоящей красавицей, высокой и очень стройной, с классически овальным лицом и мечтательным, слегка рассеянным вследствие небольшой близорукости взглядом; но несмотря на романтичный вид, она отличалась чрезвычайной бойкостью и общительностью. Писательница Энид Багнольд вспоминает, как впервые увидела Диану; та спускалась по лестнице, окидывая зал «рассеянным взглядом голубых глаз», и Энид ощутила «шок наподобие электрического». Юным воздыхателям, которые писали ей любовные письма и выстраивались в очередь, чтобы с ней потанцевать, Диана казалась «богиней», «орхидеей среди примул». Более зрелые мужчины также становились жертвами ее чар. Одним из ее поклонников был легендарный американский финансист Джордж Гордон Мур; он утверждал, что по первому зову Дианы разведется с женой. Он осыпал ее «золотыми дарами» и подарил ей горностаевую шубу, гигантский сапфир, якобы принадлежавший Екатерине Великой, и даже ручную обезьянку Армиду с бриллиантовым пояском и цепочкой.

Диана наслаждалась подарками и славой. Когда Дафф Купер в шутку предложил ей выйти за него, она гордо ответила, что «слишком любит удовольствия, театр и веселую жизнь – никто не захочет видеть эти качества в жене». Ей также стали досаждать злые языки. Те, кто не поддавался ее магнетизму, называли ее пустой кокеткой и «охотницей за скальпами». В анонимных письмах ее обвиняли в развращении юношей.

На самом деле Диана вела себя куда целомудреннее многих своих ровесниц. В 1909 году вышел роман Герберта Уэллса «Анна-Вероника», в котором описывалась тенденция продвинутых девушек воспринимать девственность как досадную преграду на пути ко взрослой жизни. В том же 1909 году двадцатидвухлетняя Энид Багнольд позволила писателю Фрэнку Харрису себя соблазнить, и, по ее собственным словам, ощутила безумное облегчение. Художница Нина Хэмнетт хотела повесить памятную табличку на дом, в котором лишилась девственности. Диана была осторожнее, но и известнее этих женщин. В начале 1914 года она испытала на себе негативные последствия своего «дурного поведения», когда «Порочный кружок» впервые столкнулся со смертью. Разбился один из близких друзей «Кружка» Густав Хамель, шведский авиатор-любитель и автогонщик, летевший на частном самолете из Франции в Англию. А вскоре после этого Денис Энсон утонул в Темзе во время ночных купаний. Пресса обвинила в этих смертях «безумную молодежь», а главной подстрекательницей называли Диану.

Репортаж о похоронах Энсона появился в газетах с заголовком «Любовь Дианы», и по Лондону поползли слухи, что Денис и Густав погибли, соревнуясь за ее внимание. К горю Дианы добавился первый неприятный опыт социального остракизма. Ее имя исключили из списка участниц летнего Гвардейского бала; те, кто знал ее с самого детства, присоединились к всеобщему осуждению. Леди Десборо, мать ее друзей Джулиана и Билли Гренфеллов, на время отказалась принимать ее в своем доме, а Марго Асквит во всеуслышание называла ее бессердечной кокеткой.

Все это очень встревожило герцогиню Ратленд. Прошло уже два года с момента первого выхода Дианы в свет, и перспективы младшей дочери внушали все больше опасений. Чем дольше затягивался промежуток между девичеством и замужеством, тем больше шансов становилось у девушки прослыть старой девой, и Вайолет волновалась, что Диану воспринимают как неподходящую кандидатуру для замужества. Она по-прежнему твердо верила, что только в браке женщина может обрести стабильность. «Если Диана найдет удачную партию и родит мужу сына и наследника, пусть дальше занимается любыми причудами и даже заводит любовников», – так рассуждала Вайолет. Сэр Генри не был единственной ее любовью, как и она – его; следуя вековой традиции прагматичного высшего общества, оба нашли страсть за пределами супружеского ложа. У сэра Генри были любовницы и рыбалка, у Вайолет – Гарри Каст.

Этот культурный красивый мужчина, «Руперт Брук нашего времени», как его называла леди Хорнер, несколько лет являлся центром вселенной для Вайолет. Они встречались ранним вечером – в это время Вайолет якобы отправлялась «с визитами». Хотя их роман был недолговечным, Вайолет все устраивало, ведь таким образом она сумела разделить любовь и долг. Видимо, она рассчитывала, что Диана и две ее старшие дочери заключат с собой такой же «компромисс». Летти и Марджори уже нашли подходящих супругов: ими стали Эго Чартерис, сын герцога Уимса, и Чарли Пэджет, маркиз Англси. Диана была самой красивой из трех дочерей; за ней ухаживали Павел, принц Югославский, и лорд Роксэвидж, так что Вайолет надеялась, что ее партия окажется самой блестящей. Принц Уэльский был на три года младше нее, но долгую помолвку никто не отменял. Королевская семья проявляла интерес к их возможному союзу, так как популярность Дианы могла оказаться полезной. Что до Вайолет, более прекрасной будущей королевы она не представляла.

Однако Диана не интересовалась никем, кроме людей из своего ближнего круга, а среди них, по мнению Вайолет, не было перспективных женихов. Из-за тревоги герцогиня стала более критичной и бдительной. Всякая респектабельная незамужняя девушка неукоснительно соблюдала правило везде ходить в сопровождении компаньонки; даже очень независимым девушкам, которые учились в университете, не разрешалось посещать лекции в одиночку. Но Диана считала эти ограничения абсурдными. Ее не пускали в отели, только в «Риц», находившийся рядом с лондонским домом Мэннерсов. По вечерам герцогиня запрещала ей закрывать дверь комнаты и следила, во сколько она вернется домой, а наутро требовала предоставить полный отчет: с кем дочь танцевала, кто ее сопровождал, кто привез.

Диана любила мать, но ее терпение заканчивалось; к тому же она узнала одну подробность личной жизни герцогини, из-за которой строгость матери выглядела абсурдным лицемерием. Когда Диане исполнилось восемнадцать, Эдвард Хорнер сболтнул, что у Вайолет с Гарри Кастом был роман; мало того, похоже, все, кроме нее, знали, что Гарри – биологический отец Дианы. Их внешнее сходство и впрямь было поразительным: светлая кожа, форма лица – все указывало на генетическую связь, и, услышав об этом, Диана признала факт отцовства Каста почти без колебаний. Гарри всегда ей нравился, и она считала себя «живым памятником сексуальной невоздержанности»; ее это даже забавляло.

И все же новость явилась для нее потрясением, отдалила от матери, выбила почву из-под ног и укрепила желание вырваться на свободу. Ей исполнилось двадцать два года. Дни по-прежнему казались «радужными» и «пьянящими», стоило надеть новое платье или услышать ритмы регтайма; она все еще находила удовлетворение в любовных письмах, комплиментах, газетных вырезках о себе. Но за внешним фасадом ей не давала покоя «унылая монотонность» жизни, в которой она оставалась, по сути, ребенком, финансово зависимым и вынужденным соблюдать множество запретов. Ее глодала смутная неприятная тоска, причин которой она не понимала, и совершенно не знала, как ее победить.

Она не задумывалась, что женщины по всему миру испытывали ту же смутную неудовлетворенность. В детстве она горячо заявляла, что рада родиться девочкой. «Кто-то всегда будет обо мне заботиться», – говорила она. Став взрослой, она не причисляла себя к суфражисткам и не понимала этих женщин, сражавшихся за избирательное право, рискуя попасть в тюрьму и даже умереть. Они вызывали у нее в лучшем случае жалость, в худшем – насмешку. Однажды на вечеринке в загородном доме Диана и ее кузина Энджи Мэннерс разыграли «уморительную» сценку, одевшись в фиолетовый, белый и зеленый – цвета Женского социально-политического союза; они залезли на крышу беседки и начали швыряться в глазевших на них мужчин картонными коробками от печенья. Но несмотря на свою политическую несознательность, Диана наверняка согласилась бы с феминисткой Агатой Эванс, утверждавшей, что жизни женщин, от которых «требовали быть красивым украшением и пустышкой», пока те искали себе мужа, отличались «печальной предсказуемостью», как и последующий «приговор» – степенная супружеская жизнь и материнство.

Впрочем, были и исключения: мать Дианы едва ли можно было назвать «степенной», а богатые и амбициозные светские дамы, с которыми та водила знакомство – маркиза Казати, леди Кунард и леди Рипон – обладали существенным влиянием в обществе. Случись Диане найти мужа, который устроил бы и ее, и мать, она могла бы стать очередной леди Рипон – покровительствовать «Русскому балету» Дягилева и блистать в лондонском культурном обществе. Но в августе 1914 года началась Первая мировая война, с которой жизнь и ожидания Дианы, как и множества ее сограждан, претерпели резкую смену курса.

Объявление войны потрясло ее и застигло врасплох. Прежде она жила в коконе своих маленьких забот и не придала значения убийству эрцгерцога Франца Фердинанда в июне; она также не понимала, что это событие сдвинуло тектонические плиты европейской политики. Современница Дианы, куда более сознательная двадцатилетняя студентка Вера Бриттен в своем дневнике с ужасом размышляла, какой будет современная война: «Возможна атака по земле, с воды и воздуха, а разрушения, на которые способна современная военная техника, имеющаяся в распоряжении наших армий, немыслимы и невообразимы». Другие ее ровесницы, более политически активные, ринулись к лондонскому Кингсуэй-Холлу с антивоенной демонстрацией, осуждая войну как проявление мужской алчности и агрессии.

Хотя Диана все еще надеялась, что войны удастся избежать, и наивно полагала, что самые влиятельные члены «Кружка» смогут убедить премьер-министра Асквита добиться международного мирного соглашения, масштаб новой драмы и ее вероятные последствия для ее собственной свободы вызывали у нее радостное предвкушение. Ее первым побуждением было вызваться медсестрой в полевой госпиталь Красного Креста на самой линии фронта. Она наивно полагала, что будет рядом со своими друзьями, уже записавшимися в программу строевой подготовки. Она не собиралась уступать подругам, которые планировали служить медсестрами во Франции, – своей кузине Энджи и Розмари Льюсон-Гоуэр, обрученной с братом Дианы Джоном. Диана простодушно надеялась, что война станет самым захватывающим приключением в ее жизни.

Однако Вайолет наотрез отказалась поддержать ее благородный порыв. Она так и не оправилась от смерти Хэддона, своего первого и самого любимого ребенка, и не могла даже в мыслях допустить, что Диане будет грозить опасность. Она не сомневалась, что на войне дочь изнасилуют и бросят умирать пьяные солдаты, и даже если этого не произойдет, она окажется в кошмарных условиях. Об ужасах, с которыми сталкивались молодые британки, вступившие в добровольческий отряд, уже ходили слухи: одна медсестра писала, что в военном госпитале Салля во французском городе Сомюре почти не было горячей воды и электричества, что ей приходилось работать с грязными непорядочными санитарами, набранными из солдат, которым «не хватило ума или сил сражаться». Но решимость Дианы послужить своей стране не ослабла, и вот в октябре, недовольная, упрямая и измученная спорами, она поступила на работу в больницу Гая.

Большинству новоприбывших труд казался изнурительным. Диане, в жизни не знавшей ничего, кроме просторной роскоши замка Бельвуар и особняка на Арлингтон-стрит, понадобилась вся ее отвага, чтобы пережить первые дни. С шести утра, когда автоматически включалась лампочка над ее кроватью, и до десяти пятнадцати вечера она подчинялась приказам профессиональных медсестер, совершающих обходы гулких стерильных палат. Никто не делал скидку на отсутствие опыта: ей сразу поручили дезинфицировать хирургические инструменты и выносить утки. Она должна была безропотно работать, несмотря на покрасневшие от холода пальцы, опухшие лодыжки, менструальную боль и усталость, какой никогда прежде не испытывала.

Ей сразу же пришлось столкнуться со зловонием и кровью отделения первой помощи. Она пыталась к этому готовиться – пошла на кухню дома на Арлингтон-стрит и заставила себя смотреть, как кухарка потрошит зайца. Но первое столкновение с реальными пациентами ее потрясло: одной женщине вырезали раковую опухоль из подбородка, другую оставили с послеоперационной раной в боку, «из которой медленно стекал ручеек зеленого гноя».

Диане было сложно совладать с брезгливостью, в том числе из-за социальных факторов. Она почти никогда не контактировала с представителями других классов, не считая слуг, и не могла сочувствовать пациентам-мужчинам. Ей с детства внушали, что благородный человек стоически терпит невзгоды, а эти мужчины, которые жаловались на боль и хватали ее за руки, казались ей «скулящими Калибанами». Но несмотря на шоры социальных предрассудков, работа в больнице с ее странным сочетанием жесткого регламента и хаоса казалась ей интересной. Она спокойно подчинялась всем, даже самым дурацким правилам, – в отличие от Энид Бэгнольд, которая в своих мемуарах 1917 года язвительно раскритиковала свою службу в добровольческом сестринском отряде и ушла из больницы ради более увлекательного занятия – поехала во Францию водить машину скорой помощи. Диана также подружилась с другими медсестрами и радовалась, что те приняли ее в свою компанию и позволили участвовать в ночных «общажных пирушках». Они делились сигаретами и конфетами, пели и смеялись вполголоса; все это было ей в новинку, и впервые она остро ощутила, чего лишило ее аристократическое воспитание – «сколько веселья я упустила, потому что никогда не училась в школе».

Диана приучила себя принимать все, что ее мать сочла бы позором и убожеством. Она с удивлением обнаружила, что может быть практичной и благоразумной; гордилась своим стоицизмом и никогда не брала выходных, лишь когда всерьез заболевала. Она ни разу не лишилась чувств во время операции и перестала «отводить взгляд при виде всяких мерзостей». Когда в романе 1918 года «Красивая леди» Арнольд Беннетт карикатурно изобразил ее как леди Куини Полль, невротичку, занимающуюся благотворительностью ради саморекламы, Диана очень обиделась: ей казалось, что она действительно приносит пользу обществу, работая медсестрой, что этот опыт ее изменил.

Но больше всего она ценила новообретенную независимость. Свободного времени оставалось не так уж много – всего три вечера в неделю и иногда – суббота и воскресенье, – зато она могла проводить его с друзьями. Ровно в пять минут девятого она «вылетала» из больницы «накрашенная, напудренная и разряженная (как мне казалось) в пух и прах». Они с кавалером садились в такси и ехали в парк или ужинали в единственном приличном ресторане в Саутуорке. И какими бы скромными ни были эти прогулки и ужины, мысль, что герцогиня не догадывалась, где и с кем ее дочь, придавала им особое очарование.

У Дианы не только появилась цель и возможность контролировать свою жизнь; она впервые осознала, что является частью чего-то большего и переживает то же, что и многие другие. В жизни женщин наступили перемены, затронувшие не только тех, кто вызвался в добровольческие отряды, но и тех, кто занял рабочие места ушедших на фронт британских мужчин. Ситуация менялась медленно, однако постепенно ручной труд и домашние обязанности перестали быть единственно возможным традиционно женским занятием [23]. К концу войны почти два миллиона женщин доказали, что могут водить автобусы и развозить посылки на мотоциклах, работать стекольщицами, банковскими клерками и кассирами, железнодорожными служащими, садовниками, фермерами, театральными режиссерами, библиотекарями, инженерами, полицейскими и учителями [24].

Суфражистки даже не догадывались, что именно война даст женщинам уникальную возможность опровергнуть статус слабого пола и перестать быть «украшением». В июле 1915 года богатая молодая англичанка Этель Биллборо писала: «Теперь все мы живем по-настоящему, сомнений быть не может; игры закончились». Лишь Вайолет отчаянно сопротивлялась этим переменам. Ей претила мысль, что дочь работает в таком несообразном ее положению месте, а поскольку домой Диана явно не рвалась, Вайолет разработала план по ее возвращению: решила отдать лондонский особняк Мэннерсов под офицерский госпиталь [25]. Другие частные дома тоже переоборудовали под эти цели, а дом 16 по Арлингтон-стрит был одним из самых просторных особняков в Лондоне. Даже с учетом того, что Мэннерсы продолжали жить в доме, в бальном зале и красивой позолоченной гостиной могли разместиться палаты на двенадцать и десять коек, а в спальне герцогини можно было устроить операционную – сама герцогиня временно переехала в комнату меньшего размера. Не успела Диана проработать в больнице и полугода, как мать предложила ей идеально оснащенную и весьма комфортную альтернативу.

Эта манипуляция вызвала у нее двойственные чувства. Хотя офицерским госпиталем на Арлингтон-стрит заведовали профессионалы, тот казался Диане странной декорацией в стиле Марии-Антуанетты. Позже она писала: «Работа в больнице внушает иллюзию собственной незаменимости; жизнь дома после этого кажется бессмысленной и тривиальной». Заходили друзья, приносили каштановые пироги и даже шерри ко второму завтраку – нелепый контраст по сравнению со ставшей привычной больничной диетой из маринованных яиц и заветренной рыбы. Дежурила она всего пять-шесть часов в день, не считая всплесков активности в связи с массовым поступлением раненых.

С другой стороны, вернувшись домой, Диана не отказалась от с трудом отвоеванной независимости, да и Вайолет уже не могла осуществлять над ней круглосуточный надзор, ведь слишком много всего происходило в госпитале. Вскоре Вайолет взялась переоборудовать замок Бельвуар в санаторий для выздоравливающих офицеров и стала надолго отлучаться из Лондона. Она не отказалась от своих несокрушимых убеждений по поводу приличий и брака, но даже ей стало ясно, что в мире, где воспитанные девушки из хороших семей выполняют черную работу, а молодых людей убивают на фронте, приставлять компаньонку к дочери уже бессмысленно.

В те полгода, что Диана провела в больнице Гая, война воспринималась как далекий фон, как что-то абстрактное. Работа отнимала все силы, а почти все ее друзья, которых мобилизовали, находились в безопасности в лагерях строевой подготовки. Но после возвращения на Арлингтон-стрит надежды на скорую победу померкли, и война стала реальностью. Красивых умных юношей, с которыми она танцевала, флиртовала и читала стихи, одного за другим отправляли на фронт, и там они погибали. Джулиан Гренфелл, которого приводила в восторг перспектива сражаться за «старое знамя… родину-мать и имперскую идею», умер медленной и мучительной смертью в антисанитарных условиях полевого госпиталя, получив ранение в голову осколком снаряда. Погибли кузен Дианы Джон и ее друзья Чарльз Листер и Джордж Вернон; последний надиктовал ей прощальную записку, в конце дрожащей рукой приписав первую букву ее имени – Д. – и еле различимое «люблю». Она читала ее с разрывающимся сердцем.

В больнице Гая Диана выхаживала гражданских, но в госпитале на Арлингтон-стрит, куда поступали искалеченные и контуженные, наконец осознала истинный масштаб кровопролития. Бывало, переодеваясь в чистый халат, ассистируя хирургу или успокаивая пациента, с криком очнувшегося от кошмара, она плакала от бессилия, не в силах сносить эти муки, казавшиеся ей бессмысленными.

Впрочем, уже через несколько часов она пила и танцевала. Страдания войны пробудили в лондонцах самозабвенный фатализм и жажду жизни. Мужчины погибали, уголь, масло и бензин выдавались по карточкам, еды не хватало и новой одежды было не достать [26], но всякий считал своим моральным долгом предаваться удовольствиям и веселиться, смеясь смерти в лицо.

Диана, которая и до войны придерживалась гедонистических принципов «Порочного кружка», теперь и вовсе стремилась жить так, будто каждый день был последним. Каждый вечер, кроме тех дней, когда поступали срочные раненые, она выходила куда-то с друзьями – с теми, кто остался в Лондоне или вернулся на побывку с фронта. Пресса по-прежнему пыталась за ними следить, но в сентябре 1916 года один репортер в отчаянии написал: «Вы заметили, что в последнее время ничего не слышно о леди Диане Мэннерс, мисс Нэнси Кунард и их друзьях? Это не дело». Действительно, Диана с друзьями сторонились репортеров, так как большинство их развлечений военного времени были попросту незаконными. Так, Диана любила бывать в отеле «Кавендиш», который славился отсутствием правил и разрешал шумные пирушки и нелегальное употребление спиртного в неурочные часы [27]. В отеле часто случались полицейские облавы, и Диане не раз приходилось прятаться в садике и ждать ухода стражей порядка. В декабре 1915 года она чуть не оскандалилась: ее застали, когда она пила бренди в ресторане «Кеттнерс» после двадцати двух тридцати. Ее спасло вмешательство друга, Алана Парсонса, который замолвил за нее словечко перед сэром Эдвардом Генри, комиссаром городской полиции. Тот пообещал «не давать делу ход».

Диана понимала, что ведет себя рискованно, но иначе уже не могла: «опасность, беспутство, отчаяние» слишком будоражили и позволяли забыть об ужасах войны. В 1916 году она попала на весьма сомнительную вечеринку, устроенную одним американским актером; там она встретила Даффа Купера, и ее крайне позабавила его реакция. Он был потрясен, увидев ее среди «самых низкопробных артисток и танцовщиц кордебалета», и решил, что она, должно быть, была единственной девственницей из присутствующих. Но смущение Даффа лишь усилило ее удовольствие от рискованной игры; она беспечно ответила, что хочет проверить, как низко можно пасть, «не потеряв репутацию».

Самым экстравагантным проявлением гедонизма военных лет стали вечеринки Джорджа Гордона Мура, который тот начал устраивать для Дианы и ее друзей осенью 1914 года. Эти празднества были пышными до нелепости; бальный зал огромного особняка Мура на Ланкастер-Гейт всякий раз декорировали в новой тематике – цирк, Дикий Запад, эротические картины Обри Бёрдслея, «Русский балет». Даже столы напоминали произведения искусства – их украшали каскады пурпурных орхидей и деликатесы, которые в военное время мог достать лишь Мур с его бездонными карманами, – авокадо, черепаший суп, мягкопанцирные крабы.