Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х

Спиртное лилось рекой: водка, абсент, шампанское в неограниченном количестве (тогда еще считалось, что женщинам неприлично пить виски, даже за закрытыми дверями особняка финансиста). Танцевали под регтайм и тропические гитары гавайского оркестра, а продолжалась вечеринка до рассвета, когда подавали яичницу с беконом. Точнее, вечеринка заканчивалась, как только Диана решала, что устала и хочет домой; в этот момент Мур резко останавливал оркестр и выпроваживал прочих гостей.

Все знали, что Мур устраивает эти вечеринки только для нее, но мало кто понимал, насколько сложными и компрометирующими стали их отношения. В первые месяцы войны влияние финансиста существенно усилилось. Деньги текли к нему из таинственных источников; по слухам, ему принадлежали коммунальные предприятия в четырех американских штатах, Канаде и Бразилии. Богатство обеспечивало доступ в высшее общество. Мур был близким другом сэра Джона Френча, главнокомандующего британскими войсками во Франции, с которым они жили под одной крышей [28]; именно поэтому Вайолет поощряла его интерес к Диане. Она отчаянно пыталась оградить своего единственного сына Джона от отправки на фронт и планировала воспользоваться влиянием Мура на Френча и устроить Джона на кабинетную должность в Генштаб.

Диана чувствовала, что оказалась в безвыходном положении. До войны ее впечатляла щедрость Мура, хотя ей и было из-за этого неловко, но ей совсем не нравилось, когда Джордж Гордон Противный – так она его называла – пытался ее поцеловать или приласкать. Крупный, горластый, с «прямыми черными волосами, плоским лицом и неуемной энергией», он внушал ей физическое отвращение. Однако мать вопреки своей обычной практике велела Диане преодолеть неприязнь и быть с ним «милой», чем весьма ее шокировала. Диана вспоминала: «Она была одержима идеей устроить брата в Генштаб. И думала, что только я смогу уговорить Мура оказать нам услугу». Теперь Диана должны была тратить драгоценное свободное время, посещая вечеринки, которые Мур для нее закатывал; мало того, ей приходилось терпеть, когда ее сажали рядом с ним за ужином, выслушивать нашептанные на ухо любезности, пока они отплясывали на танцполе, и позволять ему обнимать себя на прощание.

Джона должны были послать во Францию в конце февраля 1915 года; оставалась всего неделя, о кабинетной должности никто не заикался, и Диане пришлось проявить настойчивость. Она была дома, восстанавливалась после кори, когда Мур пришел к ней в спальню в три часа ночи. Герцогиня знала о его присутствии, и хотя нет подтверждений, что Диана разрешила Муру заняться с ней любовью, она явно позволила ему более интимный контакт, чем прежде. Вряд ли может быть совпадением, что Вайолет почти одновременно с приходом Мура получила письмо, в котором сэр Джон Френч сообщал ей о «хорошем плане» насчет Джона, и несмотря на решимость последнего отправиться на фронт, его в конце концов перевели на безопасную должность в Генштабе.

После случившегося Диана чувствовала себя грязной и в письме своему другу Рэймонду Асквиту признавалась, что приставания Мура «осквернили ее… травмировали и оставили шрамы». Еще более неприятным казалось лицемерие матери, которая по доброй воле поставила ее в столь компрометирующее положение, хотя всегда неукоснительно соблюдала приличия. Но несмотря на внутреннее противление и ненависть к матери, которая теперь пылала в ней ярким пламенем, Диана ничего не изменила в своей жизни. Она продолжала «дружить» с Муром, не разрывая с ним отношения и, видимо, оправдывая себя тем, что делает это ради победы в войне. Хотя Мур казался ей отталкивающим, его вечеринки были лучшими в Лондоне и особенно нравились офицерам на побывке. Диана вспоминала, что большинству молодых людей ее поколения казалось, будто они «кружатся в тарантелле», испытывая потребность в непрерывном движении, так как только это помогало забыть об ужасах войны. Вечеринки Мура раз за разом давали им возможность забыться; недаром их прозвали «балами смерти».

Друзья Дианы отвлекались от действительности с помощью танцев и алкоголя, но ей оказалось этого мало, и она стала прибегать к другим средствам. Когда стресс от работы в госпитале и утомление от вечеринок достигли предела, она начала успокаивать нервы дозой «старого доброго хлорчика» (хлороформа), свободно продававшегося в любой аптеке, или уколом морфина. Тогда это было в порядке вещей. Гашиш и новый импортный наркотик кокаин ассоциировались с преступностью и богемой, но морфин считался обычным лекарством. Бумажные пакетики с морфином рекламировали как лучший подарок солдатам на фронте, а те, кто остался в тылу, применяли морфин как лекарство от всех болезней – бессонницы, тревоги и любого физического недомогания.

Диане нравился блаженный покой, наступавший после укола, и ощущение «полной самодостаточности… как у китайцев или Господа до сотворения мира… когда хаос Его вполне устраивал и не беспокоил». Весной 1916 года ее ближайшего друга Рэймонда Асквита должны были перевести из тренировочного лагеря на фронт, и потребность Дианы в «блаженном покое» лишь возросла.

Рэймонд был старше Дианы на четырнадцать лет и являлся бесспорным лидером в их компании. «Он был всеобщим любимчиком», – признавалась она. Красивый, романтичный, умный, он не годился ей в женихи в силу большой разницы в возрасте, но с нежностью относился к взрослой не по годам девочке-подростку, с обожанием вторившей каждому его слову. Хотя в 1907 году он женился на сестре Эдварда Хорнера Кэтрин, их с Дианой дружба лишь окрепла. В его присутствии Диана могла быть собой, и нет ничего удивительного, что с возрастом близкая дружба переросла во что-то вроде любви.

Их отношения оставались целомудренными, так как ни Рэймонд, ни Диана никогда не осмелились бы навредить Кэтрин, но война все перевернула с ног на голову, и владеть собой становилось все сложнее. Когда стало ясно, что Рэймонд едет на фронт, Диана отправилась в его тренировочный лагерь в Фолкстоне. Ее не заботило, что подумают люди. Объятия Мура были ей ненавистны, она жаждала прикосновений Рэймонда. Они встретились в местной гостинице, и между ними явно что-то произошло, так как после он написал: «Твоя сияющая красота и милые ласки прошлой ночи озарили неугасимым светом даже эту грязную убогую ночлежку». Ответ Дианы был столь же пылким: «Мне так понравились два твоих последних письма, в которых ты умолял о встрече, и я мечтала, чтобы ты призвал меня снова, – а теперь я полностью тебе принадлежу». Впрочем, любовниками они не стали, и о каких бы «милых ласках» не шла речь, между ними не было интимной связи. Диана продолжала думать, что ничем не навредила его жене. Напротив, она считала, что любовь к Рэймонду сблизила их с Кэтрин, и в ночь, когда Рэймонда наконец перевели во Францию, они вместе в отчаянии укололись морфином.

Тайные чувства Дианы не мешали ей в открытую флиртовать с другими мужчинами. Ее постоянно видели в мужской компании; флирт был способом отвлечься, замаскировать истинные эмоции; более того, он являлся своего рода культурным феноменом военного времени. Диана считала, что «забота» о друзьях-офицерах на побывке – почетное дело; она позволяла юношам вроде Патрика Шоу-Стюарта себя целовать и выслушивала их признания в любви, делая вид, что у них есть будущее.

Тогда так поступали все. Среди представителей всех социальных классов в период с 1914 по 1918 год наблюдался всплеск внебрачной сексуальной активности: солдаты на побывке нуждались в физической ласке, а многие женщины были готовы ее предоставить. Иногда эти связи заканчивались поспешной женитьбой, иногда – нежеланными беременностями. Тогда никто еще толком не умел пользоваться контрацептивами, да их, можно сказать, и не было: толстые резиновые презервативы для мужчин и токсичные спринцевания для женщин не в счет. В одной лишь Британии в эти годы число незаконнорожденных выросло на 30 процентов.

Но Диана, как и прежде, была осторожна. Она презирала ханжество матери в вопросах секса, но не решалась рискнуть девственностью даже ради обреченного на смерть офицера. Она надеялась сохранить эту ценность до брачной ночи и в моменты искренности признавала, что у нее редко возникало искушение ею поступиться. Она любила чувственные наслаждения – танцы, кутеж, красивую одежду; ей нравилось дразнить и соблазнять, но секс все еще вызывал у нее внутреннее отторжение и казался чем-то слишком серьезным и грязным. Даже если мужчина нравился ей так сильно, что она допускала его в свою спальню в доме на Арлингтон-стрит в отсутствие герцогини, она никогда не позволяла ему заходить слишком далеко.

Патрик Шоу-Стюарт был самым настойчивым из ее кавалеров и умолял Диану переспать с ним, даже если позже она не согласится выйти за него замуж. Но больше всего уступок было сделано Даффу Куперу. Он был всегда под рукой: работал на государственной должности в Министерстве иностранных дел и имел иммунитет от призыва. Он казался Диане очень привлекательным, но почему – она сама не понимала. Он не был красив, как Рэймонд, у него была слишком большая голова, маленькие стопы и ладони, и он всегда смотрел себе под ноги, что придавало ему меланхоличный вид. В незнакомой компании он, пожалуй, даже производил впечатление тихони и нелюдима. Но среди близких друзей, особенно женщин, Дафф оживал, становился пылким и остроумным; в нем пробуждалось обаяние, оказывавшее на всех опасное действие.

Дафф обожал женщин и хорошо их понимал, так как был очень близок с матерью и сестрой. Он также гордился своими сексуальными похождениями и способностью одновременно крутить интрижки с девицей из кордебалета, титулованной дамой и женой известного художника. Но он давно твердил, что его идеалом была Диана, и еще до войны писал ей шутливые сентиментальные письма, в которых называл себя ее верным трубадуром: «Что до того, смогу ли я полюбить вас больше всех на свете – боюсь, это будет слишком просто. Я даже боюсь, что, если это случится, вы окажетесь жестоки и не смилуетесь надо мной».

Двадцать третьего июня 1914 года Диана получила от него очередное оригинальное послание, которое заканчивалось прощанием, оказавшимся, увы, пророческим, хотя тогда Дафф об этом не догадывался: «До встречи, дорогая, – надеюсь, все, кого ты любишь больше меня, очень скоро умрут».

Смерть всех, кого Диана «любила больше», действительно не заставила себя ждать: ребята, с которыми она танцевала и флиртовала до войны, один за другим погибали на фронте или получали тяжелые ранения. Дафф всегда был рядом и утешал ее, и вскоре она поняла, что не может без него обходиться. Он относился к ней с большой нежностью и в 1916 году написал: «Твое милое личико сегодня казалось таким грустным и осунувшимся… Мне захотелось остаться с тобой наедине и признаться, как сильно я тебя люблю». Он обнаружил, что пылкая страсть первых лет знакомства перерастает в более взрослую привязанность. В марте они вместе ходили в собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство; позже Дафф написал в дневнике, что Диана открыла его воображению «многое, чего он раньше не замечал… Находиться рядом с Дианой – неописуемое удовольствие».

Диана по-прежнему тосковала по Рэймонду, но постепенно начала влюбляться и в Даффа. Ее очаровывали даже его дурные привычки. Он злоупотреблял спиртным, играл в азартные игры и был неисправимым бабником, но ей нравилось скандалить с ним из-за этих его недостатков: после подобных ссор она испытывала приятное облегчение. Иногда ее тревожило, что ей не хватает пылкости, что она неспособна на глубокие чувства. Даже в моменты самых ожесточенных перепалок с матерью она редко кричала и хлопала дверью. Но когда они ссорились с Даффом, ее эмоции вырывались наружу бушующим чистым потоком, и это приносило ей удовлетворение; во время одной такой ссоры в 1915 году она даже ударила его и рассекла ему губу.

Безумство этой сцены ее возбудило, и еще сильнее возбудило последующее примирение. В общении с людьми Диана часто боялась, что ее вынудят открыться; детский страх показаться скучной и поверхностной до сих пор не давал ей покоя, и в обществе она предпочитала играть роль. Однако общаясь с Даффом, она не испытывала стеснения и ощущала уверенность в своей сексуальности, что случалось редко. Было очевидно, что он желает сближения с ней, но он никогда не навязывался, и это ее раскрепощало. Однажды он зашел к ней в комнату, когда она одевалась, готовясь к участию в «живых картинах» – популярном развлечении военных лет, когда красивые молодые женщины позировали в театральных костюмах и собирали деньги на фронтовые нужды. На Диане был расшитый кокошник и жемчужное ожерелье; Дафф попросил ее расстегнуть лиф платья, чтобы полюбоваться ею во всей красе в полураздетом виде, и она устроила ему спектакль, достойный Мод Аллан.

Подобное сочетание целомудрия и кокетства казалось Даффу очень соблазнительным. «Она… понимает смысл игры и знает правила… Самые сладкие любовные игры – те, после которых уходишь голодным», – писал он. Не замечая собственных двойных стандартов, он отмечал, что ее игра в «холодно – горячо» поддерживала остроту его чувств. Женщины, допускавшие его «чрезмерно близко», неизбежно вызывали у него «презрение и отвращение».

Диана была благодарна Даффу за такт, но начинала тревожиться из-за своей осторожности и неопытности. У нее складывалось впечатление, что ей не хватало романтичности и открытости, особенно по сравнению с поведением некоторых ее подруг. Две ее близких подруги – Айрис Три и Нэнси Кунард – использовали войну как предлог, чтобы отбросить все социальные ограничения. Они были на несколько лет ее моложе, но общались с самой бесшабашной компанией, завсегдатаями «Кафе Рояль» и ресторана «Эйфелева башня» в Сохо. Они арендовали секретную квартиру в богемном квартале Фицровия и там устраивали безумные вечеринки; их часто видели в обществе незнакомых мужчин и поговаривали, что они предаются с ними безрассудным развлечениям.

Поведение подруг отчасти раздражало Диану, она считала его наивным максимализмом. Она побывала в квартире у девушек, и та потрясла ее своей убогостью: незаправленные кровати, пол, заваленный мусором, оставшимся после вечеринок, – пустыми бутылками от шампанского с отбитым горлышком, чтобы не мучиться с пробками; переполненными пепельницами. В ванной были следы крови, спермы и рвоты. Но количество любовников Нэнси и Айрис ее впечатлило, хотя она и не желала себе в этом признаваться. «Они намного смелее меня: не упускают ни одного шанса и не жуя глотают любое угощение независимо от его вкуса; они очень счастливы, а я голодаю, колеблюсь и сдерживаю все импульсы, боясь упасть со своего ледяного пьедестала». Рядом с ними она чувствовала себя аномалией и вообще старухой. Ей казалось, что другая, более пылкая женщина давно бы ответила на притязания Даффа. Другая не упустила бы шанса и занялась любовью с Рэймондом в Фолкстоне.

Этот шанс был упущен навсегда: 15 сентября 1916 года в битве на Сомме, выводя свой отряд из блиндажа, Рэймонд получил смертельное ранение. Он стал одним из сотен тысяч погибших в самом кровопролитном и бесплодном сражении того лета. Женщины по всей Европе получали письма и телеграммы, в которых сообщалось о смерти их мужей, сыновей и возлюбленных. Но Диана могла думать лишь о Рэймонде. Ее горе было невыносимым. «Мысли крутятся так быстро, кричат вновь и вновь – Рэймонда убили, моего чудесного Рэймонда убили!» Когда умирали другие ее друзья, она плакала по несколько чудовищных часов и стоически возвращалась к больничным обязанностям или ежевечерней тарантелле отрицания. Но потеря Рэймонда принесла нестерпимые муки.

Примечания