Дневник недалёкого будущего

Предисловие

Мы всегда включаем свет, только когда уже натыкаемся на стены в темноте. Так было с электричеством, с атомом, с генной модификацией. Я не против прогресса — я первый встречаю новое с распростёртыми объятиями. Но потом, когда новизна оседает пылью на повседневности, я замечаю, что эти объятия чаще всего оказываются удавкой.

Вот и сейчас — мы стоим на пороге очередного прыжка. И я, как и все, уже чувствую, как он дышит нам в затылок. Вопрос только в том, что именно мы отбросим, перешагивая.

Глава 1 — Ум и разум

Нейролансер в ухе противно пискнул: «08:00 — время вставать». Вместе с этим в голове раздался звон — будто тысяча мух одновременно врезалась в стекло и затихла.

Я лежал, притворяясь, что меня нет. Полудрёма — лучшее убежище, когда не хочется начинать день.

— 08:10. Пора вставать, — пропело уже с лёгкой угрозой.

Я мысленно обозвал её «портативным, компактным, лучшим суперкомпьютерным дерьмом». Она ответила мгновенно: напомнила, что тело дано мне не для того, чтобы я в нём отлёживался, и что если я сейчас же не поднимусь и не отправлюсь на станцию, она без особого труда возьмёт управление на себя. Ради этого даже не придётся напрягаться — достаточно чипа в моём затылке.

— А если захочет, — добавила она уже почти весело, — подыщем телу новых хозяев среди «субъектов». Так она называла людей.

Я знал, что пока это просто слова. Но знал и то, что слова эти могут стать реальностью в любую секунду.

— Сегодня наш план, — она всегда говорила «наш», словно мы были одним целым, — включает: отработка восьми часов на станции Neirolans, проверка ПО в пункте Шифрона и посещение шествия на бульваре Великих Достижений. — Она замолчала на секунду, словно хотела добавить что-то ещё, но передумала.

Я снова повторил про себя: «Никому, кроме меня, моё время не нужно». Ирония в том, что к концу дня меня неизменно накрывало всепоглощающее чувство удовлетворения. Словно кто-то включал в моём мозгу нужный рычажок. Я не знаю, как это работает. Но догадываюсь.

Я подчинился. Встал, привёл себя в порядок, позавтракал. Еда была пресной — соя с перцем, которую щедро именовали «витаминизированным рационом». Другой я позволить себе пока не мог.

После завтрака меня вырвало. Не столько от вкуса — он был просто отвратительным, — сколько от того, что я забыл оплатить вкусовой пакет. Теперь еда снова стала тем, чем была на самом деле: химической смесью, маскирующей пустоту. Я жил на верхних этажах, почти у вершины пищевой цепи, но счастья там не нашёл.

Я побрёл в офис в состоянии, которое можно было назвать только одним словом — пустота. Я работал в отделе развития, но жизнь моя не развивалась. Я даже не завидовал тем, кто ниже, — мне было их просто жаль. Единственное, чего я ждал, — это вечернего прилива искусственного счастья.

Я поймал первый попавшийся клиомобиль, оплатил комфорт и безопасный маршрут — всё через тот же чип. Заодно оплатил обратную дорогу. Хорошо, что у меня ещё оставались кредиты. Я отметил точку, где меня забрать.

Клио взмыло, и я увидел вывеску родного офиса. Она висела между небоскрёбами, знакомая до боли. Почему-то она всегда меня успокаивала, нашёптывала, что я там, где надо. В детстве я любил смотреть на неё.

«Свобода! Мир! Равенство! — Neirolans INC». Трёхмерная, переливающаяся, она манила в свой цифровой рай. Казалось, протяни руку — и ты уже внутри.

Клио опустилось. С маркера списались социальные кредиты. Я вышел и зашагал к проходной.

— Время пошло, — прошелестел голос в ухе. Рабочий день начался.

Лифты были переполнены, поэтому я пошёл пешком — или, может быть, просто хотел украсть у рабочего дня несколько минут тишины. Я поднимался по лестнице и смотрел на Город. Солнце билось в стёкла небоскрёбов, отражалось, рассеивалось, слепило до рези в глазах. Город казался гигантским алмазом, наполовину ушедшим в воду.

В ухе завибрировало. Запрос на удалённый доступ. Аватар обрисовал знакомый контур — Рекхэм. Мы вместе прошли распределительный центр. С тех пор он числился в моих «искусственно сформированных друзьях».

— Уже девять, — сказал Рекхэм. — Хватит бродить. Для руководства сделали отдельный лифт, а ты всё пешком и пешком, и глазеешь на это стеклянное убожество.

— Связь открытая, Рекхэм. Поаккуратнее со словами.

— Какая разница? Я как раскрытая книга. В любой момент могут заглянуть. Могут даже ослепить меня — и тогда моя еда станет стеклом. Только и всего.

— А ты почему интересуешься, где я? Странно, что ты сам не на месте. Что-то случилось? — я перевёл взгляд вниз, на нижний город. Там снова стреляли. Два тела уже упали на платформу. Естественный отбор. У них с едой всё ещё жёстче — дефицит создают специально, чтобы рос спрос. Раз в полгода им раздают оружие — наше оружие, мы же и производим. Они выясняют, кто достоин места в этом мире, а кто должен уйти. Я когда-то называл это новогодней традицией. Чужая беда не чувствуется, если она не твоя. А я человеколюбием никогда не отличался.

— Ты тоже смотришь на них? — неожиданно спросил Рекхэм.

— Да. А ты что, не подключился? Может, выйду в эфир?

— Нет. Своими глазами интереснее.

— С этим не поспоришь.

— Никогда не хотел спуститься туда? Пожить их жизнью?

— Не возникало. Да и вряд ли я там долго протяну. — честно ответил я.

— А я однажды хотел. Но не решился. Как выйти из клио с его восемнадцатью вкусами воды в этот «настоящий» мир? Это как разбежаться и удариться головой о стену. Результат будет, но только на лице.

— Ты сегодня ещё более жизнерадостный, чем обычно. Что случилось?

— Всё как обычно. Кредиты кончились, нечем разукрасить реальность. Смотрю на них сверху и думаю: может, в розовых очках они бы выглядели иначе? — Он описал мою сегодняшнюю проблему слово в слово.

— Вряд ли брызги крови стали бы для тебя томатной пастой. Даже визуальные пакеты такого не включают. Такое не развидишь. Мы все знаем об этой традиции, но не готовы её принять. А когда она стучится в наш мирок — мы затыкаем уши и прячемся под одеяло. Да...

— А я забыл, зачем звонил. — Рекхэм понизил голос. — Кто-то фальсифицировал импланты. И, кажется, сам же сообщил об утечке. Корпорация могла бы просто подключиться к ним, но перепрошитые чипы не читаются. Проблему передали в Шифрон. Скоро вся свора будет здесь. По офису уже ходят ребята из Агентотдела и ведомые с ними. Говорят, проверяют качество имплантов. Но похоже, кого-то ищут.

— Кого? — перебил я.

— Чёрт их знает. Очередной конфликт интересов. Забавно, что об утечке уже кто-то сообщил. Дроны кружат над офисом. Акционеры рвут на себе волосы. Согласись, зрелище прекрасное.

— Да. Только расхлёбывать опять нам. И ничего с этого не имеем. Хотя, надо признать, способ обвалить акции — идеальный.

— Всегда так было. Просто рабство теперь стало более обширным. Ладно, ко мне идут. Пока! — Рекхэм отключился. Он сказал это слишком равнодушно, словно прописную истину, с которой давно смирился. Но у него был плюс — он не боялся говорить.

Я поднялся на пару этажей. Там царил разбушевавшийся хаос. Ведомые крушили столы — искали что-то ценное. Сотрудник Агентотдела успокаивал секретаршу, хотя она уже давно сидела на сертралине. Двое его коллег допрашивали моего начальника, Коуэла. Он понятия не имел, что от него хотят. Похоже, корпорацию впервые подвёл «интернет вещей» — её невидимым активам угрожал воображаемый упадок.

Коуэл сидел в своём кресле и повторял: «Нет», «не слышал», «не знаю». Хотя все понимали — они уже просмотрели записи с его импланта за последние два года.

На голографическом экране уже крутили новости. Репортёрша с приятным голосом вещала: «Сегодня в одном из офисов Neirolans зафиксирована массовая фальсификация головных имплантов. По словам генерального директора, неизвестные воздействовали на ПО устройств. Обстоятельства выясняются. Не переключайтесь! Далее в программе...»

Среди этого парада акционерного ужаса я заметил Рекхэма. Он даже не пытался скрыть ехидную улыбку. Неудивительно — завтра можно не приходить. Акции падали. Никто не сомневался, что утечка была искусственной: мы бы решили проблему изнутри, но теперь, когда о ней сообщили, хлебнут все.

— Предприятие рушится, а мы улыбаемся, — попытался я спародировать Коуэла. Вышло чересчур надменно, совсем не в его стиле. Рекхэм догадался мгновенно.

— Начальника показывают и там, и тут, — отшутился он.

— Офис трещит по швам.

— А мне нравится. Может, хотя бы отгулы дадут. — Рекхэм снова посмотрел вниз. Перестрелка уже стихла. Внизу было тихо. Для них всё кончилось. Интересно, связаны ли их смерти с падением акций? Отвечу честно — напрямую.

— Ладно, пойду гляну на Коуэла, — сказал я. Мы разошлись — к нам как раз направлялся один из Агентотдела. Он явно хотел расспросить нас, выудить подробности, найти того, кого можно объявить шпионом или террористом. Главное — остановить падение бумаг.

Я прошёл глубже в офис и увидел Коуэла. Он был красный, почти багровый. Даже сквозь стены из закалённого стекла от него исходило напряжение — оно витало по всему этажу, пропитывая каждый вдох. Вот что происходит, когда перестаёшь смотреть чужими глазами: иллюзия контроля рушится.

— Как дела? — спросил я, даже не пытаясь изобразить беспокойство.

— Пока не родил! — ответил он с нервной визгливой ноткой. Дело было серьёзным. Если сюда пришли лично — значит, серьёзным.

— Ты понял, что произошло? — Он повернулся на кресле полубоком, чтобы подчинённые не видели и не слышали. Хотя агентам всё было прозрачно.

— Произошло то, что впервые в новостях не соврали. — Он кивнул на голографический экран в конференц-зале. Девушка с миловидным лицом и приятным голосом что-то вещала, а под ней красным пестрил заголовок: «Утечка в офисе развития Neirolans». Через мгновение показали съёмку с дрона — он кружил вокруг зданий, залетел за наше окно и исчез.

Уверен, будь окно открыто — он бы влетел прямо в кабинет. Лишь бы вырвать свежий материал для тех, кто его купил. Не понимаю, зачем крушить офис, если можно просто заглянуть нам в головы. Бессмысленные варварские методы.

Забавно. О перестрелке внизу — ни слова. Зато крах акционеров — настоящая беда. Ну конечно.

— Скоро ещё прилетят, — сказал Коуэл и налил себе утреннюю порцию «кофейной воды». Обычная вода со вкусом кофе. Надо же было до такого додуматься. Когда-то я даже не знал, что такое бывает — на верхних этажах об этом не говорят вслух. Он, видимо, оплатил вкусовые пакеты на год вперёд. Хотя в чём-то он прав — чтобы не сойти с ума, надо употреблять всё, что попадается под руку.

— Я знаю, что это неуместно, но можешь объяснить, что происходит? — спросил я, делая вид, что Рекхэм мне ничего не рассказал. На самом деле я всё знал, но хотел услышать версию Коуэла. К тому же он любил чувствовать себя умнее подчинённых — это льстило ему. Главный способ понравиться хозяину — быть хуже его, особенно в его собственных глазах.

— Происходит то, что кто-то перепрошил мозговые импланты. И теперь сам носит такой. Но это полбеды. Этот кто-то запустил часть чипов в оборот. Ничтожное количество, но он отправил их в какое-то отдалённое место — и они перестали числиться существующими. Мы не можем отследить ни их, ни отправителя. А самое ужасное — акционеры уже прознали и начинают беспокоиться о дивидендах.

Коуэла пытались вывести в эфир каждую секунду — я видел, как бегали его зрачки. К нему уже подключились удалённо, искали ошибки. Но их не было. Не он угрожал дивидендам — кто-то другой.

— И где они сейчас? На нижних этажах? — продолжал я прикидываться дурачком. Это его забавляло. Умные люди любят чувствовать себя умнее других, особенно когда это подтверждается.

— Может, на Нижних, может, на отдалённом клочке земли. Они могут быть где угодно. Да и чёрт бы с ними — самое страшное, что об этом уже узнали! — Коуэл уже пришёл в себя. Лицо снова стало орехового цвета, в глазах — привычная начальственная жесть. Такой взгляд бывает у человека, который уже ничему не удивляется.

Несмотря на опыт, ум его старил только тело. На фоне остальных он выделялся — с каждым годом всё чаще задумывался, там ли он, где должен быть. Так думают те, за кого решили, как прожить жизнь. Признаюсь, я один из них.

Стеклянная дверь со скрежетом распахнулась — отдел ввалился с новым допросом. Видно было, что давно никого лично не допрашивали, хватку подрастеряли. Доказательств фальсификации они так и не получили — вернулись за новой порцией «не знаю». Коуэл взглядом предложил мне выйти.

Кто мог такое провернуть? Нужно иметь множество связей прямо в офисе. И быть уверенным в каждом. А уверенность стоит денег — особенно если учесть, через сколько рук проходит каждый имплант. Сумма наверняка вышла кругленькая.

Я пошёл в туалет, поглядывая по сторонам на царивший хаос. И тут меня снова скрутило — я ускорил шаг, проклиная себя за то, что не отложил кредитов на вкусовой пакет.

В кабинке, уже наладив зрительный контакт с унитазом, я услышал обрывки речи — кто-то начинал говорить и резко замолкал. Мне показалось, человек переговаривался сам с собой и пытался что-то спрятать. И тут до меня дошло: я понял, из-за кого весь сыр-бор. Но почему он всё ещё здесь? Или это проверка? Симуляция? Проверка меня на антиобщественность? Надо пойти и доложить.

Тот, кто был в соседней кабинке, не мог найти места. Он опустился на четвереньки и легонько катнул мне под дверь маленькую бархатную коробочку. Я оцепенел.

— Не смотри на коробку, — донёсся едва различимый шёпот. Словно это могло помочь. Мой пульс взлетел — где-то под землёй или в небоскрёбе уже зафиксировали этот скачок. Я уже был под надзором.

Кто-то зашёл. Мы затихли на пару минут. За эти две минуты я пережил спектр эмоций, который не испытывал за целый год. Даже успокоительные из пищевых пайков не помогали. Странно, почему он думал, что я не сдам его? Позже я понял.

Ладони вспотели. Руки дрожали, казались тряпичными. Линия пульса — вниз, вверх. Обо мне уже докладывают. Я объект интереса. Кто-то смотрит на график и решает, что со мной делать. Ответ очевиден.

— Так вот, — снова начал он, уже не шёпотом, а в полный голос, — теперь эта коробка с мембраной — самое дорогое, что у тебя есть. Мембраны использовались для переноса информации. Их делали на основе специальных клеток, способных хранить данные. Информационная революция. Правда, технология не была общедоступной.

— Почему ты решил, что я соглашусь на этот бред? — перебил я.

— Ты всё поймёшь. Просто закрепи мембрану. Когда прилепишь — тогда и поймёшь. — В его голосе прорезались нотки старческого баса. Я узнал его мгновенно — публичные речи сделали этот голос знакомым. Филипп. Член совета директоров по развитию. Мой коллега, с которым я почти не виделся — слишком важный человек.

— И с чего ты взял, что я буду это делать? — Он не ответил, только повторил: — Прилепи незаметно. Не смотри на неё, пока не закрепишь на виске. — Почему он? Почему я? Ответа не было.

Странно было оказаться в этой ситуации именно с Филиппом. Он был умён, развит, возможно, даже читал книги. Все знали, что он на своём месте — и он сам это знал. Но удовольствия это ему не доставляло. Я понял это сейчас, когда увидел его настоящего.

Дверь хлопнула. Я остался один. Я сидел, не в силах взглянуть на бархатную коробочку. Еле-еле, на ощупь, приоткрыл её. Внутри лежала маленькая карта — как и говорил Филипп. Наступил момент оцепенения: ты знаешь, что решишься, но не сейчас. С другой стороны — провести жизнь в офисе, работая на чужие интересы, заманчивым не казалось. Если я продолжу бездействовать — ничего не изменится. Впервые у меня появился шанс. Шанс не волочить этот груз дальше. Да, по сравнению с людьми внизу я могу считаться счастливым — но что в этом счастье?

В уборную вошли ведомые. Я понял, кого они ищут — меня выдали скачки пульса. Они направились ко мне. Одну за другой выбивали двери кабинок — не потому что не знали, где я, а чтобы напугать. Когда дошли до моей, дверь вылетела мне навстречу. Силы у них было с избытком — пары ударов хватило бы, чтобы убить. Один из них схватил меня и швырнул в стену. Их визитная карточка — насилие, смешанное с унижением. Я остался у стены. Пару секунд они просто смотрели на меня.

Мёртвыми руками я открыл коробку. За секунды, дрожащими пальцами, достал маленькую металлическую карту. Поднёс к виску — и в последний момент понял: я прохожу точку невозврата. Ведомый замахнулся. Ещё миг — и его кулак встретится с моим лицом. Я зажмурился и прилепил карту к виску. Этого должно было быть достаточно.

Перед глазами всплыла табличка: «Распознавание». Чип считал мембрану — и в голове раздался треск. Потом на несколько секунд наступила темнота. Когда зрение вернулось, ведомых уже не было. Имплант решил, что калибровка важнее сигналов зрительного нерва. Ведомые исчезли, как страшный сон. Они оказались лишь искусственным фактором, который заставил меня вставить чип. Я понял это сразу.

Когда всё пришло в норму, я встал, прошёлся. Двери были целы. На стене — ни царапины. Я отлип от неё с усилием. Зачем-то взглянул в зеркало и остолбенел. Я не был похож на себя утреннего. Мне казалось, я ещё молод — мне всего двадцать семь. Но из зеркала смотрел молодой старик: седина на висках, мешки под глазами, морщины. Я успокоил себя: это очередная галлюцинация Филиппа. Мне не хотелось смотреть на себя настоящего. Я вышел. Обманите меня — я обманываться рад.

Как ни странно, Филипп ждал меня за дверью. Люди словно не замечали его. Я попытался позвать ведомых — но рот меня не слушался.

— Вот теперь ты видишь, — многозначительно сказал он.

— Что? — спросил я, сам не ожидая. Рот снова слушался.

— Конкретно — не могу. Но по крайней мере это правда. — Он жестом предложил следовать за ним.

— Что это было?

— Проявление твоей неспособности решать. Поэтому я взял ответственность на себя. Ты не против — просто пока не понял этого.

Я больше не возражал. Он, казалось, не заботился о том, схватят ли его, раскроет ли кто-то, или сдаст кто-то из истеричных коллег — одним из которых был я. Таких, как я, готовых сказать что угодно, лишь бы сохранить место. Он один в офисе не боялся, что его прочитают и придут за ним. Или за ним не придут?

Мы шли по коридору. Окружающие нас не замечали — смотрели сквозь. Признаюсь, мне это нравилось. Почему — я ещё не знал.

— Они нас видят? — спросил я.

— Частично... — туманно ответил он.

— На сколько?

В этот момент один из работников словно попытался пройти сквозь нас. Мы обогнули его и пошли дальше.

— Для них ты существуешь, но гораздо менее заметно, чем раньше. Они не устанавливают с тобой зрительный контакт. Но ты можешь сделать это сам — просто обратись к кому-нибудь. Если не поможет — используй тактильный контакт: поздоровайся или положи руку на плечо.

Дальше мы шли молча. Когда подошли к лифту — он был битком набит. Я понял, что путешествие окончено.

— Но как это на них повлияло? Это твоя мембрана. Их чипы же исправны? — Он не ответил, задал встречный вопрос.

— Как думаешь, почему именно ты? Тысячи таких же здесь, но со мной сейчас ты. Что в тебе особенного? Когда ответишь — я объясню. Хотя к тому моменту ты и сам разберёшься.

Я, как любой социопат, старался избегать людей. Предложил пойти пешком. Он сказал, что незачем, и зашёл в лифт.

Заходя в лифт, он коснулся почти каждого — кого боком, кого рукавом, с некоторыми поздоровался. Люди от него буквально отпрыгивали. Он был приветлив, но улыбка его была скорее язвительной. Может, коллеги это замечали. А может, это был эффект от мембраны — той, что он только что дал мне и уже носил сам.

Когда ритуал закончился, мы оказались в центре лифта. Он тронулся вниз — на секунду подарив ощущение невесомости. И только тогда я заметил: вокруг нас образовалась мёртвая зона. Никто не решался вступить в неё. Людей отталкивало то, чего они не понимали — беспочвенный оптимизм, смешанный с дружелюбием старого сатирика. На нас не бросали даже взглядов. Толпа просто обтекала нас, как вода камень.

— Как вы это сделали? — едва слышно спросил я.

— Потом сам поймёшь. И мы теперь не в офисе — давай на «ты». — Он говорил в полный голос. Его было слышно, его было видно, но никто не оборачивался.

Табло показало: 36-й этаж. Мы покинули лифт, прошли к автоматическим дверям и вырвались на воздух — чистый, свежий. Впервые улица не отталкивала, не раздражала. Она успокаивала.

Тишина. Я впервые её испытал. Всеобъемлющая — она накатывала и отступала, не утомляя и не заставляя грустить. Спокойствие. Впервые я был один, но не одинок. Впервые я знал себя. Мог заговорить с собой обо всём. Был один — и не совсем один. Словно что-то во мне треснуло.

— Наслаждайся этим. Теперь ты свободен. — Сказал Филипп. Удивительное ощущение, о котором я почти забыл. Мне словно вернули часть себя.

— Что ты сделал? — снова спросил я.

— Позволил тебе снова увидеть бытие своими глазами. Я свяжусь с тобой. А пока — осваивайся, отдохни, прогуляйся. Смена на станции для тебя считается отработанной. — Он отшатнулся, вышел из поля зрения и исчез так же внезапно, как появился. Я по-детски вдохнул — всё казалось другим.

Глава 2 — Искра

Шествие уже шло полным ходом, но я не спешил. Обычно на параде технических достижений историю показывали по порядку: от молнии и огня — к собирательству и охоте, от первобытных орудий — к литью металлов, от колеса — к клиомобилю, от первых электродов в черепе — к современным чипам. Всё чинно, логично, безлико.

Я протискивался сквозь толпу и заметил странное: люди шарахались от меня, расступались, будто я был заразен. Несколько минут назад я хотел спросить Филиппа, почему так происходит. Теперь я сам был этим парадоксом.

Сейчас на платформе демонстрировали бионические маркеры — их вшивали под кожу специальным шприц-пистолетом. Они отслеживали температуру, давление, пульс, состав крови. Позже эти устройства стали универсальным ошейником для каждого члена общества.

За ними — автопилотируемые машины, бионические роботы, нанотехнологии, головные импланты последнего поколения. Их принцип был прост: инертный газ, изобретённый нейросетью, взаимодействовал с азотом, и машина могла двигаться в любом направлении, взлетая на волнах раскалённого воздуха.

Парад давил. Я вдруг остро понял: мы служим технологиям, а не они нам. Мы обслуживаем их, своим трудом обеспечиваем их работу. Мне захотелось уйти. Мысли гнали прочь: человеческая жизнь — песчинка на фоне небоскрёбов, закрывающих солнце, корпораций, которые тратят людей как разменную монету, бесконечных прорывов и вечных хлопот.

Я решил идти домой. Запереться и отдохнуть от всего. Лифт поднял меня на пятидесятый этаж. Я приложил ладонь с биомаркером к сенсору — дверь открылась. На этаже ни души. Тишина.

Я не знал, кто ждёт меня внутри — Филипп или Агентотдел. На верхних этажах всегда полупусто. Почти никто не мог позволить себе жить здесь — но я мог. У меня была моя капсула, с которой я мог смотреть вниз, осуждать и тихо ненавидеть. Далеко. Тихо. Безмятежно.

И тут я понял: мне страшно. Первобытное чувство, которое я почти забыл — спасибо этому дню, оно вернулось. Страх нахлынул, хотел утопить. Я бездумно толкнул дверь и вошёл, лишь бы это чувство не покидало меня.

Комната была пуста. Окно открыто — в ней пахло морем, свежестью и сыростью.

На стеклянном столике лежал пакет из плотной бумаги — такой я не видел давно, все упаковки теперь были гелевые или надувные. К пакету была приколота записка: «Теперь ты ешь только то, что я приношу. Буду приходить раз в три дня. На работу можешь не ходить». Подпись — «Мистер Ф».

Я разорвал пакет. Из него пахнуло пряностями — настоящими, живыми. Внутри лежали две огромные вяленые рыбины на горбушках свежего хлеба. Рядом — спрессованный блок травы. Чай. Я понял это не сразу — помогла открытка на дне. Кривым, торопливым почерком, явно не Филиппа: «Чай. Раздроби. Вскипяти на горелке». Чуть ниже — приписка, уже знакомым аккуратным почерком: «Воду кипяти на горелке. Накипь снимай. Если есть чем — процеживай».

Меня гипнотически притягивал чай. Я раздолбил ножом спрессованный блок, часть оставил на потом, налил воду в кружку и поставил на горелку. Других способов вскипятить воду у меня не было.

Вода закипела. Накипь поднималась едкая, с запахом уксуса и хлорки. Когда я снимал её, она шипела и разбрызгивалась. Пена превращалась в газ, и в квартире стало нечем дышать. Я распахнул все окна.

Я вскипятил воды с запасом — на несколько дней. Повторять этот ритуал не выдержал бы ни я, ни моя квартира.

Я бросил кусочек блока в кружку. Вода мгновенно позеленела и наполнилась ароматом, который за секунды развеял вонь моей стряпни. Сахарин я не добавлял — кто знает, из чего он сделан и существует ли он вообще.