Дневник недалёкого будущего

Я сделал глоток. По телу разлилось спокойствие — я был собран и одновременно расслаблен. Всё, что было до этого, казалось помутнением рассудка. Но тут же меня скрутил спазм. Еле-еле я добежал до уборной — меня вырвало той же зловонной накипью. Вода была очищена, но этого оказалось мало, чтобы вывести из меня всю грязь, копившуюся годами.

Я вернулся к кровати, допил чай до дна — и меня накрыло. Сон пришёл мгновенно, я упал на кровать в одежде и провалился в темноту. Я проспал до самой ночи.

Я проснулся от стука в дверь — соседка, самая противная из всех. Открывать не стал. На улице было темно, где-то на горизонте уже брезжил рассвет. Впервые за год я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Снова уснуть не пытался — решил пройтись. Комендантский час меня не пугал: я уже понял, что большинство людей меня не замечает, а те, кто замечает, сторонятся.

Я спустился на лифте. Стеклянная панель на стене раньше кричала рекламой, теперь она молчала — и я увидел в ней своё отражение. Я выглядел почти живым: глаза посветлели, белки наконец стали действительно белыми.

Лифт качнулся — я приехал. Двери открылись. Мельком взглянув на себя в экран, я заметил, что глаза у меня стеклянно-голубые, выразительные, но словно потухшие.

Я вышел на 24-м этаже. Здесь ещё был Средний город, но до Нижнего уже рукой подать. Место спокойное — можно гулять, не боясь, что ограбят или втянут в историю. Но всё равно тревожно.

Я бродил по коридорам в поисках балкона с хорошим видом. И вдруг услышал звуки. Надо было развернуться и уйти, но я пошёл на них. За углом я увидел двух ведомых. Они ломились в чью-то дверь. Обычная ночная процедура — после таких визитов люди исчезали. Становились ведомыми или... Я не хотел думать, что «или».

Чёрт его знает. Я шмыгнул за угол, но потом понял: если бы они могли меня заметить, они бы уже заметили. А значит, я всё ещё невидим. Я пристроился к косяку, готовый в любой момент скрыться. Сердце колотилось.

Я стал наблюдать. Ведомые постучали — никто не открыл. Неудивительно: человека не разбудишь простым стуком под таким количеством весёлых снов. Один из них выставил руку в перчатке — привод в перчатке гулко ударил в железную дверь, и она вылетела. У всех давно стояли двери с биомаркерами, но не здесь. Ведомые вскрыли бы такую за секунды, но с обычной дверью возились дольше.

Дверь влетела внутрь — начался хаос. Двое грузных мужчин в защитных костюмах, похожих на смесь мотоциклетной брони и средневековых доспехов, выволокли бедолагу. Но он извернулся, достал маленький дамский пистолет и выстрелил в голову одному из ведомых. Тот даже не понял, что произошло, — осел и затих. Второй бросился за беглецом. Топот стих внизу. Я не кинулся помогать — страх опьянял меня, и этот баланс на грани стал одним из самых завораживающих моментов в моей жизни. Я не запомнил лица беглеца — только мелькнуло, что он блондин.

У выстрелов есть странное свойство: ты слышишь только первый, а потом лишь тихое жужжание и язычок пламени. Так и я — оглушённый, смотрел на тело, которое ушло без судорог, без агонии, просто перестало быть.

Я подошёл к телу. Ведомый сидел, прислонившись к стене. Я хотел помочь, но было поздно. Странно — ведомые умирали тише всех: ни крика, ни агонии, просто падали как тряпичные куклы. До прихода СОНПНО — отряда по нейтрализации последствий неудачных операций. Они уберут тело, замоют кровь, и завтра здесь никто не вспомнит о смерти.

Я приподнял его, прислонил к стене, заглянул под стекло шлема — молодой парень, совсем мальчишка. Дальше смотреть не стал. Мне почудились шаги, но это был лишь шум моей собственной крови. Я редко вижу мёртвых, но каждый раз убеждаюсь: мы просто биохимический матрас в кожаной панировке. Набор азота, кислорода и водорода.

Можно ли считать смерть ведомого утратой? Мне почему-то стало досадно. Их трудно было назвать людьми в привычном смысле — они казались механизмами. В основном это были те, кто не смог оплатить налог СИТ — на самостоятельное пользование телом, — и лишился его, став собственностью корпорации и её ИИ. Некоторые агенты добровольно отдавали себя в погоне за повышением. Странно, что я об этом думал. Раньше я не обратил бы внимания на смерть такого инструмента. А теперь я бунтовал — непонятно против кого. Наверное, против самого себя.

По телу прокатилось новое чувство — словно что-то сверкнуло внутри и зажглось. В груди заработали жернова, сердце забилось чаще. Я понял: это ярость. Но не на беглеца, а на стечение обстоятельств, при которых один человек неизбежно должен был выстрелить в другого.

Мне захотелось догнать беглеца, помочь ему обезвредить второго ведомого. Но они были уже далеко. И помогать было поздно. Только сейчас я понял, какой шум мог привлечь этот выстрел. Мои рассуждения были наивны.

Я спустился ещё на три этажа, нашёл крайний балкон. С него открывался вид на океан — как летняя терраса. Я придвинул стул к поручням, сел и достал чай из поилки, которую когда-то притащил с конференции, куда ходил вместо начальника.

Волны бились об угол соседнего здания, разлетались на сотни брызг, насыщая воздух йодом. Город горел огнями — чтобы проплывающие мимо суда не врезались в нас. Капли отражали свет, превращаясь в искры, которые вспыхивали и тут же гасли.

Я сидел и думал обо всём: кто этот блондин, что со мной происходит, о новых чувствах — я тогда даже не смог бы дать им названия. О Филиппе, о людях, которых ценят не больше вещей. О том, почему я раньше этого не замечал.

И снова искра потухает в темноте,

Луна, теперь ты мой ночной корабль,

И реквием погибели не тех сыграл блондин,

Хоть он и душегуб совсем не рьяный.

Виной всему лишь случай,

И темнота вокруг...

Сегодня нас покинул жертва обстоятельств,

Возможно чей-то сын, наверно чей-то друг...

Следующие два дня я провёл в уединении. Впервые я был спокоен, расслаблен, делал только то, что хотел. Я замечал, как меняюсь я, как меняется мой взгляд, а вместе с ним — и всё вокруг. Важно не то, что вас окружает, а то, как вы смотрите.

Глава 3 — Intermedia

Теперь жизнь стала кардинально другой. Она играла совсем другими красками. Я смотрел на море, на закаты и рассветы, и мне казалось, что раньше я видел всё это сквозь мутное стекло. Порой я пытался рисовать — хотя любое творчество было запрещено, правда, не для верхнего города. И у меня даже получалось. Я не знал, есть ли у меня талант, но сам процесс рисования приносил странное успокоение — словно я вытаскивал из себя что-то, что годами лежало под спудом.

В один момент я стал абсолютно невидим для окружающих, а они стали незаметными для меня. Теперь в каждом из них я видел не более чем ведомого — не потому что они были плохими, а потому что их глаза смотрели, но не видели. Как мои глаза смотрели раньше.

Я рисовал обычно по ночам. Меня мучила бессонница — она пришла ещё в офисе, когда я перестал питаться с пищевым автоматом, и теперь никак не отпускала. Я сидел на балконах, самых разных, лишь бы они обеспечили мне тишину и одиночество. И рисовал: то океан, то звёзды, то ночное небо. Иногда я смотрел на свои наброски и не верил, что это сделал я. Будто кто-то другой водил моей рукой.

Через несколько дней, которые я провёл так спокойно, что это уже начинало напоминать медитацию, о себе напомнил Филипп. Честно говоря, я до сих пор думал, что он сдаст меня Агентотделу за фальсификацию имплантов. Но даже если бы это случилось, я был бы благодарен ему за эти три дня. Три дня свободы — больше, чем у многих.

Ночью третьего дня ко мне постучались. Я открыл дверь, приложив ладонь с биомаркером к сенсору. На пороге стоял незнакомый мужчина — сгорбленный, словно от постоянной тяжести на плечах, лет сорока-пятидесяти, с хрипловатым голосом. Он немного невнятно произнёс:

— Вам посылка от мистера Ф. Он велел так сказать.

В руках он держал пошарпанный кейс, который, видимо, прослужил долгие годы. Я взял его, дал мужчине чаевые и отправил восвояси. Почему-то мне было его жаль. Хотя, если честно, в его лице я жалел себя. Ещё одна неотделимая черта человеческой личности — эгоизм. Чужая боль не чувствуется, пока она не становится твоей.

Я грохнул кейс на стеклянный столик, удобно перед ним расположился и распахнул крышку. Она податливо открылась, показав содержимое. Внутри была целая тьма книг. Я быстро пролистал все: тут были книги по словесности, по математике, по географии, очень много художественной литературы — в основном либеральной, как говорили в распределительном центре. Даже была информатика, запрещённая для свободного изучения ещё тридцать лет назад. И вся эта мудрость была ещё не испорчена цензурой диктата.

Я помню, как на несколько часов просто сел и читал без остановки. Не мог оторваться от очарования прошлого, которое не было обработано и приглажено настоящим. Я читал Достоевского и чувствовал, как его слова резонируют с тем, что я видел каждый день. Я читал Замятина и узнавал Город в его образах. Я читал Хаксли и понимал, что мы живём в мире, который он предсказал с пугающей точностью. Каждая книга была как окно в другую реальность — и я с жадностью заглядывал в каждое.

Когда я достал все книги из кейса, я увидел экранную панель на его дне. Ничего умнее, кроме как приложить руку, я не придумал. Видимо, на это Филипп и надеялся: крышка тут же поддалась и открылась. Внутри лежала папка, а на ней листок с надписью: «Обязательно для ознакомления».

Я распахнул папку. Внутри лежали кредитные чипы. Наличность была полностью упразднена и вытеснена цифровыми деньгами — они казались безопаснее для владельца, его не могли ограбить на улице, но зато легко могли обобрать в банке. Счёт могли заморозить, а затем забрать весь актив. Одно лишь ощущение финансовой небезопасности делало людей куда более покладистыми. И теперь банк получал процент с любой транзакции.

Рядом с чипами лежала чья-то фотография. В ней я узнал вчерашнего блондина. Он был очень молод, но что-то стёрло ребячливость с его лица раз и навсегда. Видно было, что он пользовался успехом в женском обществе — он обладал мужской красотой, но не резкой, будто сошёл с одного из нордских сказаний. Одно лишь портило его: странное бельмо на глазу, явно появившееся в результате хирургических вмешательств.

На обратной стороне фотографии было написано ровным и аккуратным почерком, сразу выдававшим Филиппа:

«Мы со вчерашнего дня не можем связаться с одним из наших. В коробке ты увидишь магнитную карту, она будет лежать рядом с кредитными чипами. Приложи к виску и скопируй данные. Имплант сразу настроится на частоты биомаркера, так ты сможешь найти одного из наших. Я понимаю, что ещё рано и ты, возможно, ещё не освоился, но более удачного шанса проявить себя у тебя может и не быть.

P.S. Выходить лучше после заката.

Организация»

Я тут же вернулся к чипам и нашёл среди них коробочку, похожую на ту, что он дал мне при первой встрече. Внутри лежал матово-чёрный металлический кругляш. Я приложил его к виску. Он сразу же попросил разрешить копирование, я разрешил. Процедура шла недолго — секунд пятнадцать. Когда она закончилась, я тут же получил координаты маркера блондина. Некий Билли находился на несколько этажей ниже меня.

Солнце пока ещё не село, поэтому я снова принялся за книги. Времени было около трёх часов до заката. Я взялся за информатику. За это время я обнаружил у себя огромные пробелы в знаниях. Я плохо знал математику, словесность, вообще не знал информатику. Эта наука считалась забытой с того момента, как нейросеть начала обслуживать себя сама. Но я читал, вникал, пытался понять системы счисления, алгоритмы, логику. И постепенно картинка начинала складываться. Мой мозг, освобождённый от чипа, жадно впитывал новое. Я чувствовал, как нейронные связи — те, что годами были подавлены, — начинали прорастать заново.

Солнце садилось. Пора было выходить.

Город погрузился в темноту. Я отправился выполнять поручение Филиппа. Для меня не всё до конца было ясно, но я согласился и пошёл. Странно было, что этому блондину нужна была помощь — он уже вчера оказал сопротивление и наверняка сбежал, по крайней мере я так думал.

Всё равно к прошлой жизни я вернуться не мог. Я накинул самое простое и потёртое пальто, какое у меня было, и отправился в Нижний Город, куда меня направлял диск на виске. Я уже представлял себя заголовком завтрашних новостей: что-то вроде «Офисный работник пропал на нижних этажах» или «Жертва неудачного ограбления». Для защиты я прихватил с собой старый кухонный нож, хотя это было больше похоже на самоуспокоение. У того лезвие было безопасное — сделано в целях предотвращения самоубийств. Оружия у меня не было, как и у любого другого: после Потопа его изымали, якобы в мирных целях, но держали в больших количествах на нижних этажах, и я уже знал для чего. Поговаривали, что им вооружили новую регулярную армию, но этого знать я не мог.

По указанию биомаркера я спустился на восьмой этаж. Я ожидал встретить кого-нибудь в лифте — может быть, даже кого-то знакомого, — но все тридцать этажей я проехал в одиночестве. Все боялись выходить после заката. И правильно делали: беду не находит тот, кто не ищет.

Когда я приехал, я стал блуждать по этажу в поисках нужного места. По дороге я насмотрелся на всё очарование нижних этажей. Здесь было всё и одновременно ничего: отдалённое напоминание игральных заведений, свой игорный дом, даже квартал красных фонарей. Город здесь жил круглосуточно. Среди тех, кто проводил здесь время, было даже много высокопоставленных лиц, но отдых здесь был более чем персональным.

Меня сразу же заметили. Как любого нового человека, меня принялись со всеми знакомить и предлагать услуги. Проблема была только в том, что большую часть этих людей я уже знал из своей повседневной жизни или с работы.

Наконец, не без чужой помощи, я нашёл нужную квартиру. После заветного «Вы достигли точки назначения» внутрь меня втащили пара рук. Я хотел было постучаться в дверь, но они уже знали о моём приходе. В комнату я вкатился почти что кубарем.

Когда я пришёл в себя и присмотрелся, то увидел знакомые лица: блондина, как оказалось, моложавого, Филиппа, но уже в очках. Не знал я лишь одного — мужчину лет сорока, полного, но нисколько не слабого. Наверное, это он меня зашвырнул в комнату, так что чуть не сбил меня с ног. Последний, в то время пока я размышлял, сидя на полу, с несвойственной ему живостью оглянулся, не было ли за мной хвоста, и закрыл дверь.

Они, как ребёнка, посадили меня на какой-то стул. Сами расселись передо мной на диване всей троицей. Я ещё не успел прийти в себя.

— Не сильно ли ты его приложил? — спросил блондин у полноватого.

Ответа не последовало. Видимо, всем было ясно, что можно было и послабее.

— Почему ты пришёл? — спросил Филипп.

— Ты попросил, — ответил я простую истину.

— Но с чего ты взял, что это я? — Действительно, с чего? Ни подписей, ни инициалов на посылке не было, только пресловутое «Организация».

— Больше было некому, — сказал я фразу, которая сразу выдала во мне члена современного общества.

— Ну почему ты послушался?

— Не знаю. Наверное, не хотелось возвращаться к прошлой жизни. Да я бы и не смог уже в неё вернуться.

Тут лицо блондина выдало удивление вперемешку с уважением и каким-то жалостливым пониманием. Я такого не любил.

— Правильней ответа и не придумаешь, — удовлетворённо сказал Филипп и взглядом предложил блондину пересадить меня в кресло.

— Рад, что ведомый тебя не догнал, — сдуру ляпнул я, когда он пододвинул ко мне кресло.

— Ты агент или шпион? — сказал он, уже потянувшись за пистолетом.

— Нет, не похоже, — возразил толстяк. Наверное, это меня и спасло.

— Мистер Б, настоятельно рекомендую его отпустить, — возразил Филипп.

Они общались пока лишь инициалами. Мне они пока не доверяли — вполне естественная мера предосторожности, так что винить их было не в чем.

В этот момент я смог поподробнее рассмотреть блондина. Глаз его был полностью заплывший, видимо, после хирургических вмешательств. Хотя больше было похоже, что он удалил глазной имплант. Судя по всему, не в клинике. Было неясно, кем он был раньше: глазные импланты устанавливали многим — учёным в качестве микроскопа, врачам в качестве сканера или рентгена, в качестве портативной камеры.

Мои мысли перебил Филипп:

— Боюсь, мы не представились. — В своей полу-джентльменской манере начал он. — Мы куда более приветливы, чем это может показаться на первый взгляд. Блондина с очень сомнительными манерами зовут Билли, а толстяка, который так неуважительно швырнул вас через всю прихожую, зовут Рон. Ну а со мной вы уже знакомы. Я ещё вас уже представил, Макрен.

— Откуда вы знаете? Наверняка справки наводили в корпорации? — зачем-то спросил я.

— Не без этого. Но во всём важна осторожность, — спокойно ответил Филипп.

Тут тема резко переменилась. Рон задал вопрос:

— Ты часто проходил обновление в Шифроне?

— Да, очень часто, — ответил я.

Все трое переглянулись. Мне показалось, что блондин даже слегка покосился на меня.

Филипп неожиданно заговорил:

— Знаете ли вы, мой друг, что наш мозг используется всего на десять процентов? Поэтому при какой-либо условной травме или недуге он может легко переключиться на другие десять процентов. А теперь представьте множество нейронных связей, выстроенных на основе вашей занятости, предпочтений и опыта. И вот мы имеем чип, подобный такому, действие которого сейчас подавлено в вашей голове, за счёт чего ваша жизнь так изменилась. Он способен считывать информацию, заключённую в ваших нейронах, способен обрабатывать её, использовать, контролировать все процессы в организме и вызывать или подавлять чувства, а вместе с тем и влиять на ваше видение мира. А если вы захотите стать невыгодным, он способен перестроить вас, переписать воспоминания. Вы даже не заметите, как перестали быть собой в традиционной форме. Его можно заглушить с помощью такого колечка с определённым скриптом, но это лишь будет напоминать своеобразный «аспирин»: он вас не освободит, а только приглушит симптоматику.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить услышанное, и продолжил:

— Освободиться всё-таки можно двумя способами. Первый — искусственная травма нейронов, вследствие которой ваш мозг выстроит новые, уже не подвергнутые контролю со стороны чипа. Но это явно нам не подходит — вы можете банально перестать быть собой. Второй — активное строительство новых нейронных цепочек с параллельным угнетением старых. Это значит, что вы будете приобретать всё новые и новые знания и навыки и параллельно активно терять старые. В этом вам может помочь чтение книг, на которое у вас вряд ли раньше было время, рисование, которым вы так недавно увлеклись, даже ведение дневника может вам в этом помочь. И скоро десять процентов вашего мозга, задетых влиянием чипа, снизится до восьми процентов, потом до четырёх, а потом уже и до двух.

— А что, если он уже переписанный? Мы же должны это как-то проверить? — не переставал беспокоиться о мерах предосторожности Билл.

— Я проверял. Биография его, просто частями скрытая, — ответил Филипп.

— В каком смысле? — переспросил я.

— У вас, друг мой, некоторые куски биографии как будто бы вырваны. Кто-то вас затирал.

— Это можно как-нибудь поправить? — отчаянно выяснял я.

— Есть один способ, но абсолютное возвращение памяти не гарантирую, да и метод этот больше экспериментальный, — неоднозначно ответил Филипп.

— А в чём он состоит?

— В лёгком угнетении нервной системы, — отвечал Рон. Видимо, он сам освободился именно таким способом.

— Какого плана?

— Такого, что я сейчас спущусь на пару этажей вниз, возьму у старушки снизу, которая мнит себя местной ведуньей, немного зверобоя и мака, приготовлю специальный отвар, и мы ненадолго «откроем» твой мозг. После чего посмотрим на реакцию нервной системы.

— Что значит «откроем»?

— Сделаем его более податливым для внешних раздражителей, — ответил толстяк. Напряжение не стихало.

— Мне всё равно неясно.

В этот раз никто не попытался ничего мне объяснить. Рон просто вышел и пошёл к ведунье. Пока его не было, Билл и Филипп о чём-то еле слышно переговаривались. О чём конкретно, я не понял, но в разговоре было чересчур много нейрохирургической терминологии. Наука эта была очень старая, почти уже вытесненная. Её я не изучал. Да и, если разобраться, образованным я не был. Скорее я был подготовлен под определённые задачи. Не очень простые, но и не очень сложные. Мне не давали дополнительной почвы для размышлений, но и овощем стать не позволяли. Видимо, меня сразу растили работником — без лишних идей, задатков и талантов. Ведь кому нужен умный инструмент, который задумается, что хорошо, а что плохо? Согласитесь, никому.

В раздумьях я даже не заметил Рона, который так скоро вернулся и стал варить своё снадобье. У него были разные причудливые кастрюльки, в которых он перегонял раствор, который, по его словам, «откроет» мой разум.

Когда всё было готово, он перелил это в кружку, перемешал и протянул мне. Не знаю почему, но я молча повиновался.

Зрелище наверняка было умопомрачительное! Снадобье оказалось очень горькой и плотной зелёной мутной жижей, больше напоминавшей мне болотную трясину, нежели какой-либо напиток. Я пытался пить её залпом, но всё бестолку — из-за горького вкуса пилось тяжело. После того как я сделал последний глоток, рассудок мой помутился, свет как будто бы стал ярче и интенсивнее, голова закружилась, и в конце концов взгляд мой застлала тьма.

Когда я очнулся, все трое смотрели на монитор. Он был справа от меня. Сам я сидел в каком-то кресле, пока они рассматривали трёхмерную модель моего мозга, всячески вертели её и что-то моделировали. Тут я почувствовал вибрацию, исходившую прямо от головы. На голове я нащупал обод. Видимо, он и давал им нужную информацию.

Они повернули модель моего мозга так, что смотрели как бы на затылок.

— Продолговатый мозг уже освободился. Значит, мировосприятие не искажено, — подметил Филипп. Видимо, раньше он был врачом.

Тут на экране по левому полушарию прокатилась волна оранжевого цвета. Рон тут же принёс мне стакан воды и тазик. Меня слегка вырвало. Этот процесс тут же получил отражение на экране.

Затем я решил снять со своей головы кольцо, встать и пройтись. Меня остановили. Но в полупохмельном бреду после этой жижи я не послушался. Тут же Филипп подметил:

— И опорно-двигательные функции ничем не нарушены.

— Зачем кому-то оккупировать двигательную систему офисного работника? — ответил Билл.

Тут все трое услышали грохот. Это я зачем-то всё-таки встал и тут же состыковался с землёй. Они усадили меня назад в кресло и снова надели на голову «обруч» — так они его называли. Как только он слетел с моей головы, картинка на мониторе потухла. Он был лёгкий, удобный и продолговатый по краям. На его окончаниях были две круглые бляшки. Их называли «лапы». Лапами обруч держался прямо за мои виски.

Все снова вернулись к монитору. После чего Филипп нажал кнопку. На экране высветилась надпись: «Диагностика запущена». Обод поплотнее прихватил меня за виски и завибрировал.

«Активны 9,98% черепно-мозговой коры» — эта короткая фраза обрадовала всех присутствующих, кроме меня. Я один не понимал, что это значило.

Даже самый назойливый и предвзятый, как мне казалось, Билли сказал:

— Отлично, его можно перестраивать.

Они снова начали рассматривать изображения и подмечать что-то для себя. Но мне почему-то казалось, что по-настоящему понимал все эти проекции лишь один Филипп. Для всех остальных это был просто снимок мозга, на котором постоянно бегали туда-сюда оранжевые волны.

Тут Филипп ещё пару раз повернул трёхмерную модель, отметил что-то на листочке, сам для себя это задокументировал — теперь не было сомнений, что раньше он был врачом. И подошёл ко мне, чтобы высказать свой диагноз.

— Многие зоны мозга подвергались угнетению со стороны имплантата в течение, по-видимому, нескольких лет. Сильно пострадали гиппокампус, префронтальная кора и миндалевидное тело. Причём гиппокампус, как мне подсказывает опыт, был искусственно выключен. У тебя часто случались проблемы со сном?

— Как перестал питаться с пищемата — это был прибор, выдававший пищу после того, как ты прикладывал к нему свой маркер, формальный обмен часов, проведённых в офисе, на еду, ещё один эквивалент эффективности моего труда, — с того момента и начал страдать хронической бессонницей.

— Отлично, — иронично, как мне показалось, ответил Филипп.

— Как это отлично?

— Значит, скоро ваш организм сам начнёт вырабатывать мелатонин. Еда из пищемата больше не понадобится.

— Почему?

— Мой опыт подсказывает мне, что организм, хоть и является лишь переноской для твоего мозга, но глупым не является. Когда ты начинаешь получать переработанные ресурсы извне, он сразу же разучится их производить. Так же и со сном: твой организм перестал вырабатывать мелатонин лишь потому, что ты получал его синтетический аналог. Так что, если его поступление прекращается, организм снова должен сам вырабатывать нужные вещества. И скоро он это поймёт. Так что мучиться бессонницей осталось недолго. Ещё один вопрос: ваше видение мира изменилось?