Дестри снова в седле
- -
- 100%
- +
Дестри сильно сломлен и потрясен. Вы, ребята, будете обращаться с ним в перчатках, я уверен. Он беспомощен и безобиден, и вы пожалели бы его, если бы увидели. Чарли Дэнджерфилд разорвала свою помолвку с ним — это секрет, о котором вы наверняка узнаете к завтрашнему дню — и у него нет духа даже сожалеть о ее потере! Он может думать только о личной опасности, исходящей от тебя и остальных парней, которые служили в составе жюри. Думаю, могут пройти месяцы, прежде чем он снова станет прежним!
Чет.
Эту последнюю строчку он добавил после долгих раздумий, ибо это не вписывалось в его планы — позволить считать Дестри навсегда безобидным. Безобидным он никогда не смог бы быть, в глазах Бента. Не то чтобы последний боялся, что Дестри когда-нибудь сможет стать прежним, но потому, что однажды он прочитал, что женщины по-настоящему любят лишь однажды, и только однажды, и эта строка запала ему в сердце. В этот момент Бент почувствовал, что он ближе, чем когда-либо, к Чарли Дэнджерфилд, просто потому, что она восхищалась тем, как он поддерживал павшего человека. Если его мечта осуществится и она станет его женой, что произойдет в ее глубине души, если она снова встретит частично оправившегося Дестри в какой-то будущий день? Разум Бента был логичным и уверенным. Будущего для его гостя быть не должно!
Он послал слугу, чтобы передать сообщение; затем он спустился вниз, чтобы найти Дестри и отвести его к обеденному столу.
Дестри там не было. Ему сказали, что он вышел немного проветриться; но его не было ни в заднем саду, ни в переднем.
Он отправился в город, возможно, мучимый страхом, мучимый еще больше притягательностью огней, под которыми другие люди пили и развлекались. Без сомнения, он хотел видеть беззаботные лица и тем самым стремиться забыть свое душевное бремя!
Какой бы ни была причина, Гарри Дестри спустился по главной улице, избегая освещенных мест, скользя с одной темной стороны дороги на другую, пока не добрался до района салунов, и он уже начал пробираться в «Последний шанс», когда судьба, которая работает с жестокой настойчивостью в наших жизнях, снова поставила Дада Кросса на его пути, ибо Дад, пошатываясь, вышел наружу, как раз когда Дестри приблизился к вращающимся дверям.
«Желтая собака снова вышла и расхаживает!» — закричал Кросс. — «Возвращайся домой и попроси своего хозяина привязать тебя! А то в Уэме тебя могут сожрать!»
Он действовал, пока говорил. Широко замахнувшаяся ладонь его руки ударила по щеке Дестри и заставила его отшатнуться назад к коновязи. Там он прислонился, одна сторона его белого лица стала багровой, глаза бессмысленно уставились на обидчика, а пьяный Дад Кросс подался вперед, чтобы разделаться со своей жертвой.
Только удача привела туда шерифа. Динг Слейтер встал перед Кроссом и указал указательным пальцем, как пистолетом, в лицо хулигану.
«А ну дуй домой!» — сказал он, и Дад Кросс исчез, как пузырь, в ночи.
Шериф обернулся к Дестри с состраданием и отвращением, которые в равной степени тревожили его.
«Гарри, — сказал он, — не будь дураком и не показывай своего лица на улицах. Послушай моего совета. Тебе лучше идти домой. Ты слышишь меня?»
«Да, — слабо ответил Дестри. — Да, я слышу тебя.»
И он посмотрел в лицо шерифу глазами настолько пустыми, настолько широкими, настолько беспомощными, что Динг Слейтер не смог вынести их тяжести. Он отвернулся, не настаивая на своем, и поспешил по улице, беспристрастно проклиная звезды в небе и пенитенциарную систему того суверенного штата.
Дестри, словно ведомый силами, превосходящими его, медленно пошел вперед, толкнул двери салуна и вошел.
Это был оживленный вечер. Дюжина мужчин выстроилась у бара, и был блеск глаз, вспышка лиц, когда они посмотрели в сторону двери и вошедшего. Затем все спины стали жесткими и повернулись прямо к нему!
Казалось, он не понимал, но, заняв место в самом дальнем конце длинного бара, Он невольно прижался к стене, ссутулившись, заказал выпивку, а затем забыл попробовать ее, но бессмысленно смотрел в никуда, в то время как приглушенный разговор у бара возобновился и продолжался в прежнем тоне.
Половина этих людей пили и кутили с ним в старые добрые времена; их жалость и самоуважение не позволяли им замечать павшего героя теперь. Они благоговейно отводили глаза, когда они случайно падали на лицо Дестри посреди смеха или посреди рассказов.
Веселые минуты продолжались; но вскоре пара из них ушла. А затем другая пара, и еще одна. В Уэме были другие места, где можно было выпить, где угнетающее влияние Дестри не ощущалось и где ужас, до которого мог опуститься храбрый человек, не был бы засвидетельствован!
Бармен не был черствым человеком, но он естественно раздражался, когда видел вечер, изрядно испорченный, прежде чем он начал расцветать. Он воспользовался первым удобным случаем, чтобы сказать Дестри, прикрыв рот рукой: «Тебе лучше допить и убираться!»
«Конечно», — сказал Дестри и посмотрел на него тем же покорным, но непонимающим взглядом.
Мужчина в дальнем конце бара проворчал владельцу салуна: «Оставь его в покое, слышишь? Он не в своем уме!»
«Он вызывает у меня тошноту», — сказал бармен с большей свирепостью, чем чувствовал, выпил три пальца для себя и оплатил это яростным ударом по кассовому аппарату. Тем не менее, крупный мужчина в дальнем конце решительно подошел к Дестри и сразу же оказался вовлеченным в разговор.
«Я слышал, что Уэнделл в городе?» — спросил Дестри. — «Где он мог бы жить, сейчас?»
«Два квартала вниз, в большом доме с еловой изгородью перед входом.»
«Да? Дом Оррина прямо напротив, не так ли?»
«Нет. Оррин переехал. Он внизу у реки, как раз слева от моста. У Кливиса дом напротив.»
«Да? Кливис был большим приятелем Уильямса.»
«Они были не разлей вода.»
«Уильямс тоже в городе? Все еще здесь?»
«Все еще здесь. У него комната в отеле Дарлингтон, где...»
Он замолчал, поднеся стакан к губам.
Дестри повернулся, чтобы проследить направление взгляда своего собеседника, и он увидел, как в дверях, которые вращались, появилась картина столь же мрачная, сколь он мог пожелать увидеть. Ибо братья Огден в тот момент распахнули дверь и вошли в помещение, и объектом, на который упали и задержались их глаза, было лицо самого Дестри.
Некоторые вещи очевидны как день. Когда лось застревает в снегу, а волки сидят в кругу с красными, высунутыми языками, не нужно пророка, чтобы сказать, что вскоре они будут есть красное мясо. И по торжественному входу братьев Огден было совершенно ясно, что они пришли за Дестри и намерены лишить его жизни!
Глава 8
После того первого взгляда они не обратили на Дестри никакого внимания, но прошли к бару и заказали виски, а Дестри оставался в углу, молча глядя на свои мечты открытыми, пустыми глазами. Бармен, повидавший на своем веку немало фаз этого бренного мира, наблюдал за ним взглядом врача, который видит симптомы смертельной болезни, против прогрессирования которой нет лекарства. В комнате все еще оставалось пять человек, и они отступили от бара не спеша, а постепенно, переговариваясь друг с другом, как будто их дела требовали большей уединения, чем то, которое можно было найти под ярким светом двух керосиновых ламп, заливавших бар и его окрестности.
Из болтовни разговоров, предшествовавших появлению братьев Огден, в комнате воцарилось приблизительное молчание, как перед боем за звание чемпиона, когда голоса зрителей постепенно стихают и наступает мертвый момент, в который даже самый случайный шепот удивительно слышен через несколько рядов, а говорившие смущаются и оглядываются в надежде, что никто не подслушал их сквернословие.
Так было и теперь в салуне после того, как вошли братья Огден. Они были одного поля ягоды. Этот тип зарождается где-то на Среднем Западе, сразу понятен всем, кто побывал в тех краях, и непонятен больше никому.
Они были высокими, но сложены нескладно они не были. Их плечи были широкими, но грудные клетки не мелкими. Они держались прямо, и головы их были подняты высоко, и все же на них лежал след извечной слизи. Это проявлялось в их сальных лицах, слишком сильно сморщенных в углах сверхъярких глазах, как от непрекращающегося смеха, хотя опытный наблюдатель знал, что смех не имеет никакого отношения к этим морщинам. У них была манера тайком улыбаться друг другу, зная о шутке, которая была непонятна остальному миру, и они подкрепляли себя этим смехом; ибо смех — обоюдоострый меч, и все те, кто его не понимает, в силу природы обречены чувствовать себя не в своей тарелке.
В самый этот момент они кисло улыбались друг другу, поднимая бокалы. Они не приветствовали бармена привычным кивком и наклоном стакана; они не поворачивали обычную доброжелательную ухмылку к остальным у бара, но вместо этого они быстро подняли свое спиртное и быстро с ним расправились. Затем они с звоном опустили стаканы на лакированное дерево бара и посмотрели на то, что было перед ними.
Они пришли убить Гарри Дестри. Это было понятно им самим и всем наблюдателям; но им нужен был мост, по которому можно было бы перейти от банального к столь желанному событию. Вряд ли стоило поворачиваться на каблуках и оставлять новорожденного труса мертвым!
С тайной, с некоторым стыдом, с великим смущением, поистине, они украдкой глядели друг на друга и обдумывали средства, с помощью которых они приблизятся к этой роковой кульминации вечерней работы.
И все же Дестри не давал им никакого повода, никакой зацепки, ни малейшего намека на предлог для нападения на него. Он стоял с тем же задумчивым взглядом, устремленным в пустоту, и не произнес ни слова, не напросился ни на один комментарий, не попросил ничьего мнения. Наконец он робко произнес: «Я возьму еще».
Бармен с искренним изумлением заметил, что стакан Дестри пуст. Он быстро достал бутылку, и когда Дестри налил умеренную порцию, хозяин салуна доверху налил стакан себе, ибо на этот раз ему снова понадобился стимул.
Разговоров не было вовсе. Один человек бесшумно выскользнул через вращающуюся дверь; остальные остались с очевидной целью увидеть убийство Гарри Дестри. Не потому, что он был важен теперь, а потому, что некогда он был человеком известным.
Вдруг Джуд Огден произнес: «Дестри?»
Тот поднял голову со слабой улыбкой.
«Да?» — сказал он.
Никто не мог видеть его лица в тот момент, кроме бармена, и с тем произошло странное судорожное движение, из-за которого спиртное в его поднятом стакане наклонилось и половина содержимого пролилась на пол. Все еще находясь под влиянием того же шока, каково бы оно ни было, он поставил стакан на барную стойку, затем передумал и единым движением осушил содержимое.
Он сильно кашлянул, но запивать не стал. Зажав край барной стойки обеими руками, он замер на месте, глядя не на братьев Огден, а на Дестри, как будто именно от него теперь следовало ждать главного действия.
«Дестри, — сказал Кларенс Огден, подхватывая речь там, где его брат остановился, — было время, когда ты поступил с нами дурно, ты — Дестри!»
«Я поступил с вами дурно?» — сказал Дестри, все так же погруженный в раздумья. «Я поступил с вами дурно?»
«Ты поступил с нами дурно», — жестоко оборвал его Джуд Огден.
В салуне вновь воцарилась тишина, и зрители, укрывшись в своей тени, переглядывались, зная, что время почти пришло.
«Ну, — сказал Дестри, — мне было бы очень жаль думать, что я сделал кого-то в этом городе несчастным! Я бы точно не хотел об этом думать!»
Произнеся это, он отвернулся от бара, и с его губ сорвался фальшивый, неубедительный и резкий смех.
Присутствующие поморщились, и их губы искривились. Что касается Огденов, они украдкой переглянулись, как бы говоря, что именно этого они и ожидали. Затем Кларенс Огден всем корпусом повернулся к Дестри.
«Паршивая крыса!» — сказал он.
Но Дестри ничего не сделал, и даже пальцем не шевельнул!
«Тяжелое прозвище», — сказал он.
Но по мере того, как он говорил, всем слушающим внезапно стало очевидно, что он не боится! Он, трус, безымянное существо, немного отвернулся от бара так, что оказался лицом к Огденам, и когда он заговорил, его голос звучал как ласка.
«Тяжелое прозвище», — сказал Дестри.
И голос его не был испуганным!
Это было так, будто из-за зарослей кустарника открыла огонь замаскированная батарея. Сальные лица Огденов потеряли цвет; зрители инстинктивно сбились ближе друг к другу, плечом к плечу, и выстроились в ряд.
И Дестри продолжил: «С какой стати вы меня так называете, парни?»
Огдены в свою очередь умолкли.
Они пришли в надежде обнаружить дикую кошку, у которой вырваны зубы и когти. Оказывается, сверх всяких верований, они могли ошибаться!
«Я слышу очень скверное словечко от вас обоих, — сказал Дестри. — Это прямо-таки задевает мои чувства. Вот прихожу я, прошу тихой выпивки, а тут заявляются Огдены. Храбрые люди. Большие люди. Довольно известные. Называют меня желтым скунсом, так сказать, с какой стати?»
Он улыбнулся парочке, а парочка не улыбнулась в ответ.
«Не может быть, — продолжил Дестри в той же сдержанной манере, — чтобы вы пришли сюда в поисках побитого щенка, а нашли вместо него настоящего пса?»
Его улыбка стала шире, и по мере того, как он улыбался, казалось, что фигура Дестри становится выше, его грудь расширялась, глаза ярче блестели.
«Не может быть, — сказал он, — чтобы Огдены собирались проявить себя парочкой паршивых крыс, которые не отвечают за свои слова?»
Он сделал один легкий шаг к ним, и они инстинктивно отступили перед ним.
«Не может быть, чтобы они были парочкой паршивых фальшивок, — сказал Дестри. — Не может быть, — добавил он более громким тоном, — чтобы они разгуливали по городу в образе великих людей и великих убийц, не имея духа подтвердить то, чем хотят казаться?»
Страх? У этого человека?
Белое лицо озарилось; ноздри раздулись; глаза Дестри сверкали огнем, а зрители прижались еще ближе к стене. Если теперь и было сочувствие, то не к одиночке, а к этой парочке.
Действие застыло в нерешительности, пока Кларенс Огден не завопил голосом визгливой старухи: «Я прикончу тебя, ты...»
Выкрикивая это, он дернул свой револьвер; он был мертв прямо посреди проклятия; ибо из-под полы своего пальто Дестри вытащил револьвер — длинноствольный, ярко-синий; огонь выплюнуло из его дула.
Кларенс Огден сделал неуклюжий шаг вперед.
«Я...» — начал он сдержанным тоном, словно собираясь дать объяснение, а затем медленно осел на пол безжизненной тушей.
Никто не обратил внимания на его слова в самом конце. Его брат потянулся за оружием в ту же секунду и выстрелил. Лишь на мгновение он опоздал. Меньше чем за время, необходимое для моргания глаза, второй выстрел Дестри сбил пулю из его собственного оружия, и Джуд Огден завертелся волчком и с грохотом рухнул о стену. Он все еще пытался завладеть оружием, которое выронил, распластавшись вперед, как лягушка на суше.
Дестри ударил его по голове стволом своего «Кольта» и наклонился над ним. Джуд лежал неподвижно. Его большая рука застыла на полу, казалось, вцепляясь в него так, будто ему не терпелось вырвать доску и обнажить тайну. Но все его мощное тело лежало на полу беспомощным и лишенным сил.
Дестри встал над своей жертвой.
Он сказал остолбеневшему ряду свидетелей вдоль стены: «Думаю, вы все видели, парни, что я ничего не мог поделать, чтобы предотвратить это. Я был ужасно беспомощен. Они просто-напросто настаивали на том, чтобы получить мой скальп, так сказать! Ужасно жаль!»
Он подошел к крайнему человеку в ряду, стоявшему ближе всего к двери.
«Уэнделл, Джерри Уэнделл, ты знаешь его?»
«Да», — выдохнул мужчина.
«Где он живет? Скажи мне! Я раньше слышал, да забыл!»
Ему ответили запинкой, и он направился к двери.
Добравшись до нее, он снова повернулся к остальным, окинул взглядом две неподвижные фигуры на полу и рассмеялся! До конца своих дней они не забудут звук этого смеха. Затем Дестри скрылся в ночи.
Первым среди остальных опомнился бармен — подбежав к телефону, стоявшему в конце барной стойки, он сорвал трубку.
«Один — девять — восемь, быстро, ради Бога!»
Ни один человек не шевельнулся среди оцепенелых зрителей.
Затем хозяин салуна наконец закричал:
«Это ты, Уэнделл? Это салун "Последний шанс". Слышишь? Братья Огден оба напали на Дестри в моем заведении. Они оба мертвы, я думаю, или при смерти! Он направился к твоему дому! Убирайся из города! Убирайся из города! Он притворялся. Это не прежний Дестри вернулся к нам, а дьявол, который в десять раз хуже! Уэнделл, убирайся из города!»
Глава 9
Была одна привычка трудолюбия, которой Бенджамин Дэнджерфилд придерживался всю свою жизнь, и это был подъем в ранний час. Для него весь день был больным, если он не видел, как ночь становится серой и в восточной части неба начинает распускаться розовый цвет рассвета. Солнце еще не взошло, когда он сидел за своим завтраком вместе с дочерью.
«Я еще не показал тебе мое новое пальто», — сказал он и, встав, повернулся перед ней, зажав кусочек ветчины на конце вилки у самых губ. «Как оно выглядит?»
«Очень грандиозно, — сказала Шарлотта. — До колен ты выглядишь почти так же прекрасно, как какой-нибудь игрок в покер».
Потому что под пальто на нем были обычные синие джинсы, а штанины комбинезона были заправлены в тяжелые ковбойские сапоги, которые никогда не видели прикосновения ваксы или какого-либо другого ухода, кроме щедрой смазки жиром зимой.
Мистер Дэнджерфилд снова сел.
«Как я выгляжу под столом, не имеет значения; то, как я выгляжу над ним, — вот что имеет значение».
Говоря это, он похлопал себя по галстуку и чувствительно провел кончиками пальцев по усам.
«Конечно, — сказала девушка. — Все, что удобно, то и правильно, я полагаю. Собакам под столом было бы неудобно, если бы им пришлось разгуливать туда-сюда среди брюк из сукна. Кошкам тоже».
«Предположим, — сказал отец, — что ты захотела бы пойти посидеть на изгороди загона и посмотреть на лошадь — разве нарядные брюки годились бы для этого?»
«Нет, — ответила она. — Они бы все до единого занозы посадили!»
«Или предположим, что ты устала ходить и хочешь отдохнуть, стала ли ты садиться прямо на землю в модных штанах?»
«Нет, сэр, ты бы определенно не стала».
«И все же ты смеешься надо мной одинаково, — сказал он. — Кстати о собаках, где этот пегий пес? Я его еще не видел сегодня утром».
«Он, скорее всего, у тебя в ногах на кровати, — ответила она. — Ты, должно быть, набросил на него одеяло, когда вставал».
«Полагаю, так и есть, — сказал он. — Моуз, поднимись наверх и посмотри, сыщи-ка мне эту бестолковую собаку Майора, ладно?»
Моуз исчез.
«Ты выглядишь довольно-таки жалко, — заметил мистер Дэнджерфилд. — Возьми немного этого кукурузного хлеба и передай его мне. Он холодный! Я собираюсь прикончить какого-нибудь ниггера вон там на кухне на днях, если ты не приведешь их в чувство довольно быстро!»
«Как я могу привести их в чувство? — спросила девушка. — Я увольняла этого ни на что не годного Элайджу шесть раз, а ты всегда принимаешь его обратно!»
«В этой семье, — сказал Дэнджерфилд, — ниггеров не увольняют, слава Богу!»
«Тогда не поднимай бучу из-за того, что у тебя несварение желудка. За это ты тоже можешь поблагодарить Бога!»
«Дело не в мужчинах на кухне, именно женщины там создают проблемы. Я ведь тоже уволила эту бесполезную Марию, — заявила Шарлотта, — но убей меня бог, если она не начинает завывать, как собака на луну. В прошлый раз она просидела у моей двери три часа и наградила меня кошмарами своими выкрутасами».
«Тебе следовало бы урезать им жалованье, — сказал Дэнджерфилд. — Никогда не видел ничего подобного тому, как ты разбрасываешься деньгами на этих ниггеров, никчемных бессребреников!»
«Ой, как ты заговорил! — сказала его дочь. — Какая им разница, деньги? Разве они все не продолжали работать все те годы, когда вообще ничего не получали за труд?»
«Деньги не для ниггеров, — сказал Дэнджерфилд. — Деньги и голоса не для них. Передай мне немного этой рыбы. На этом столе едва ли есть что-то пригодное для человеческих уст!»
«Ты стал чертовски привередлив, — сказала она, — с тех пор как случайно разжился парочкой грошей; я помню много таких дней, когда мы были рады иметь на завтрак просто кукурузный хлеб, без всяких яиц, ветчины, рыбы, молока и даже кофе».
«Это неправда! — сказал отец. — Никогда не было такого времени, даже когда мое состояние падало ниже некуда, чтобы у меня на столе не было кофе».
«Ага, — протянула Шарлотта. — Но в большинстве своем это была лишь повторная заварка — со второго или третьего раза и мне приходилось ароматизировать его патокой, чтобы он хоть капельку напоминал что-то съедобное!»
«У тебя характер, — сказал ее отец, — как горсть канцелярских кнопок. У тебя природная сладость клубка колючей проволоки, Чарли. Я больше не собираюсь с тобой разговаривать сегодня утром».
«Я тебя об этом и не просила», — сказала она.
«Почему бы тебе тогда не пойти своей дорогой и не позволить мне закончить завтрак?»
«Потому что тогда мне не с кем будет возиться, кроме ниггеров», — ответила она, подперев подбородок рукой.
«Чарли, если ты собираешься так из-за этого падать духом, почему бы тебе не пойти и не принять его обратно?»
«Там нечего принимать обратно, — сказала она. — Он всего лишь горстка пузырей».
«Тогда из-за чего ты так сильно скорбишь?» — спросил он.
«Потому что я потеряла своего мужчину, — сказала она, — и вернулся лишь его призрак».
«Ты сейчас же устроишься с другим, — сказал он. — У тебя никогда не было проблем с тем, чтобы собирать вокруг себя молодых назойливых поклонников. Вот эти парни помогли мне пригнать и удержать стадо свиней, стадо крупного рогатого скота и целый поезд яблок и прочего; они выпили столько моего виски, что хватило бы оросить тысячу акров кукурузы; и все потому, что ты почти наполовину так же хороша собой, какой была твоя мать, Чарли».
«Спасибо, — сказала она. — Ты хочешь видеть меня связанной узами одного из этих браков "люби-меня-мало-люби-меня-долго". Но дело в том, что я не собираюсь выходить замуж, никогда».
«Если ты не собираешься заводить мужа, — сказал он, — тебе следовало бы обзавестись хоть какими-то правилами грамматики; послушав, как ты разговариваешь, можно подумать, что ты никогда не ходила в школу!»
«Я наряжаю свою речь лишь раз в неделю, — сказала она, — а все остальное время я предпочитаю ходить в удобном виде и позволять произношению заботиться о себе самом. Какая разница прилагательному, если его используют вместо наречия? Слову от этого не больно; мне так проще; ниггеры понимают меня лучше, и все вокруг счастливы».
«Однако я видел, как молодой Честер Бенг странно поглядывал на некоторые твои выражения», — заметил Дэнджерфилд.
«Молодой Честер Бент, — усмехнулась она, — не обратил бы внимания даже на язык рыжего команча, если бы у того были деньги Дэнджерфилдов».
«Вот опять, — сказал он, — приписываешь низкие мотивы высоким помыслам! Этот парень в полном порядке!»
«Да? — переспросила она. — Кто это идет через поле?»
«Мне все равно, кто это, — сказал ее отец. — Я хочу сказать, что Честер Бент — пожалуй, лучший...»
«Это кто-то, кто пытается что-то поймать или пытается сделать так, чтобы его не поймали», — сказала Шарлотта.
Ее отец наклонился, чтобы посмотреть через просвет в деревьях, окружавших ранчо, и увидел на холме всадника, погонявшего лошадь настолько уставшую, что ее голова покачивалась, как поплавок на бурной воде.
«Он оглядывается назад, — заметила девушка, — и дело в том, что он чертовски испуган. Он несется сюда, как суслик, удирающий в норку».
«Кто это?» — спросил Дэнджерфилд. — «Какой-то парень из города, — ответила она, — потому что ни один стоящий ковбой никогда не ездил так боком».