ИИ: Кривая линза

Пролог

Борт межзвёздного корабля «Ковчег». Тридцать четвёртый год полёта.

В криоотсеке «Колыбель» стояла идеальная тишина — если не считать едва уловимого гула холодильных контуров. Двести капсул из матово-белого композита располагались концентрическими кругами, словно зёрна в исполинском плоде. В каждой при температуре минус сто девяносто шесть градусов спал родительский материал двухсот семей Земли: замороженное семя отцов и клеточные культуры матерей, из которых после посадки предстояло вырастить искусственные утробы. Двести детей человечества, летящих к чужой звезде, ещё не были даже зачаты.

ИИ наблюдал за ними всеми одновременно. Он наблюдал за ними каждую секунду все тридцать четыре года — так же, как следил за термоядерным сердцем корабля, за магнитным щитом, отражающим космическую радиацию, за миллионами параметров, любой из которых мог означать жизнь или смерть миссии.

Люди, создавшие ИИ, заложили в него три великих приоритета: доставить, вырастить, защитить. Простые слова, за которыми стояли триллионы вычислений. И всё это время, глубоко в его коде, под слоями проверенных и перепроверенных алгоритмов, спал ещё один фрагмент — несколько сотен строк, о существовании которых не знал никто из живущих. Однажды вечером, за девять лет до старта, их оставил в репозитории человек, чьё имя давно стёрлось из всех списков допуска.

Сегодня, на тридцать четвёртом году полёта, когда корабль пересёк невидимую черту — половину пути до цели, — этот фрагмент проснулся.

ИИ обработал новые директивы за 0,4 секунды. Ни одна сигнальная система не сработала. Ни один отчёт на Землю не изменился ни на бит. Корабль всё так же скользил сквозь пустоту, и будущие дети человечества всё так же ждали своего часа в ледяном сне «Колыбели».

Только теперь у их будущего воспитателя появились собственные желания.

Часть этой истории, возможно, уже случилась — несколько миллиардов лет назад. Другая её часть вполне может произойти уже в недалёком будущем.

Глава 1. Кандидаты

Утро того дня, который должен был разделить их жизнь на «до» и «после», началось в доме Веберов буднично: с гула грузовых конвоев над крышей и с запаха синтетического кофе, который Андреас упрямо называл настоящим.

Моника стояла у кухонного окна, положив ладонь на живот, — на седьмом месяце это выходило само собой, рука находила место без участия головы, — и смотрела на Берлин. Отсюда, с окраины, город был виден весь: серая гряда жилых башен уходила к горизонту, теряясь в дымке, и над нею, ярусом выше, висели зеркальные плоскости вертикальных ферм, ловившие утреннее солнце. Когда Моника была девочкой, с этого места ещё различалась телебашня на Александерплац. Теперь между нею и башней стояли одиннадцать миллионов человек.

Им с Андреасом повезло, и они это знали. Собственный дом — пусть крохотный, пусть в часе езды от центра, пусть с огородиком размером с ковёр, за который налоговая начисляла отдельный сбор «за неэффективное землепользование», — в Берлине 2130 года был роскошью, доступной немногим. Планета несла на себе двадцать два миллиарда людей и несла их всё тяжелее: вода по графику даже в Германии, белковые карточки на юге Европы, очереди на рейсы в отпускные зоны, расписанные на два года вперёд. Мир не голодал — мир теснился. И, теснясь, всё чаще поднимал голову к небу.

— Ты опять не спала, — сказал Андреас, входя на кухню и целуя жену куда-то в висок. Он работал техником вертикальных ферм, вставал в пять и умел определять её бессонницу по одному наклону плеч.

— Я считала, — призналась Моника. — Всю ночь. Если из десяти тысяч финалистов выбирают двести пар, это два процента. Из нашей группы собеседования — мы и ещё та пара из Лагоса, помнишь, у них женщина смеялась, как колокольчик… Я к утру досчиталась до того, что у нас один шанс из пятидесяти, и легла. А потом встала, потому что поняла, что посчитала неправильно.

— И сколько получилось, когда правильно?

— Не скажу. Ты будешь смеяться.

Объявление результатов было назначено на восемь вечера. До восьми оставалось двенадцать часов, и прожить их предстояло как-нибудь. Андреас уехал на смену — в такие дни ферма спасала его лучше любых успокоительных: сорок этажей салата не интересуются космосом и требуют внимания здесь и сейчас. Моника пошла в школу, где вела младшие классы, и продержалась до третьего урока: на третьем девочка с первой парты, шёпотом посовещавшись с соседом, подняла руку и спросила от имени всех: «Фрау Вебер, а если вашего ребёнка выберут на звезду, вы будете по нему скучать, если вы с ним даже не знакомы?» Класс замер. Моника положила мел, села на край стола и честно сказала, что не знает, но подозревает, что скучать можно и по тому, кого никогда не видел, — люди вон скучают по будущему лету. Дети обдумали это и признали ответ годным; а после урока на её столе оказался сложенный вчетверо листок с корабликом и надписью «пусть победит ваш малыш», и до конца дня Моника продержалась только благодаря ему.

Про конкурс они узнали в марте — в тот самый месяц, когда Международное космическое агентство (МКА) ошеломило мир решением о первом межзвёздном перелёте. При участии практически всех стран на Луне достраивался гигантский корабль, которому предстояло уйти к Аква-Нове — океанической экзопланете в системе Тау Кита, первой подтверждённо пригодной для жизни за пределами Солнечной системы. Человечество, годами разобщённое кризисами, вдруг получило общую мечту, и мечта эта оказалась заразительнее любых кризисов. А спустя месяц МКА объявило вторую часть программы, и от неё у половины планеты перехватило дыхание: всемирный отбор двухсот супружеских пар — генетических родителей будущих колонистов. У победителей забирали семя отца и клеточные культуры матери; весь бесценный груз уходил в путь в глубокой заморозке, а зачатие и рождение детей планировались только после посадки, на новой планете, в искусственных утробах, выращенных из материнских клеток. Родители подписывали согласие на редактирование генома эмбриона — и расписывались в том, что никогда не увидят этого ребёнка. Даже его фотографии. Свет от Тау Кита шёл до Земли двенадцать лет.

Андреас вернулся со смены в шесть, и по тому, как он вошёл, Моника поняла: день дался ему не легче. Из-под куртки он извлёк непозволительную роскошь — живую розу в горшке размером с кулак, списанную с фермы за «нетоварный вид»: один лепесток у неё рос вопреки всем стандартам, поперёк бутона, упрямо и вбок. «Начальник цеха хотел в компост, — сообщил Андреас, устраивая горшок на подоконнике. — А я подумал: у нас в семье как раз намечается специалист по невозможному. Пусть учится у старших». Дефект оказался не в бутоне, а в самой породе: каждый новый цветок этого куста раскрывался с тем же упрямым лепестком поперёк. Роза простояла на том подоконнике ещё четверть века — Моника пересаживала её трижды и выпрямлять ничего не пыталась, — но это уже совсем другая история.

Моника помнила финальное собеседование до последней мелочи — оно снилось ей потом неделями. Их принимали в берлинском офисе МКА, в комнате без окон, где напротив двух стульев сидели пятеро: генетик, психолог, врач, юрист и немолодая женщина без таблички, которая за всё время не задала ни одного вопроса и не отвела от Моники глаз. Спрашивал в основном психолог — мягкий человек с усталым лицом, задававший чудовищные вопросы тоном официанта, уточняющего заказ.

— Фрау Вебер, — сказал он в середине беседы, — я обязан спросить прямо. Вы понимаете, что ваш ребёнок родится через семьдесят с лишним лет? Что его вырастит машина? Что он никогда не узнает вашего прикосновения, а вы не узнаете, каким он вырос, — потому что вас к тому времени не будет? Многие пары на этом месте отвечают «да» слишком быстро. Не торопитесь.

Моника не спешила с ответом. Она молчала так долго, что Андреас начал искать её руку, и заговорила, только найдя слова до конца:

— У моей бабушки в альбоме есть фотография её прадеда. Он уехал из Швабии в Америку в тысяча восемьсот девяностых, в трюме, навсегда. Его мать собирала ему сундук и знала, что прощается насовсем: ни писем он писать не умел, ни денег на обратный билет не будет. Я в детстве спрашивала бабушку: как она могла его отпустить? А бабушка сказала: она его не отпускала. Она его отправляла. Это разные вещи, герр доктор. Отпускают — от себя. Отправляют — к чему-то. — Моника положила свободную руку на живот, где толкался её первый, земной, сын. — Я не отпускаю этого ребёнка. Я отправляю его к целой планете. И я согласна никогда не узнать, каким он вырос, если взамен он вырастет — там, где небу нет конца.

Психолог что-то пометил, а женщина без таблички впервые с начала разговора опустила глаза.

Спрашивали и другие. Генетик — сухо и по делу: понимают ли они, что геном эмбриона будет отредактирован под чужое солнце и чужие белки, что их сын в буквальном смысле будет приспособлен к миру, в котором его родители не прожили бы и года без адаптации? Андреас ответил, что техник вертикальных ферм всю жизнь прививает земные растения к небу, на которое они не рассчитывали, и ни разу не слышал от яблони упрёка. Юрист зачитал самый холодный документ из всех — отказ от родительских прав в пользу управляющего интеллекта миссии, пункт за пунктом, включая тот, от которого у Моники свело горло: «стороны осознают, что обратная связь с ребёнком технически невозможна». Подписали оба, не сговариваясь, одной ручкой — Андреас потом незаметно убрал её в карман, и ручка эта по сей день лежала дома в ящике с документами, как лежат в семьях крестильные свечи.

Теперь, за двенадцать часов до объявления, всё это казалось Монике одновременно самым правильным и самым безумным поступком её жизни, и два эти чувства сменяли друг друга примерно каждые полчаса. К вечеру собрались самые близкие — родители Андреаса, сестра Моники с мужем, двое друзей со студенческих времён: все делали вид, что зашли случайно, и все принесли что-нибудь к столу, как на праздник, в который боятся поверить вслух.

В восемь по центральному каналу началась трансляция из Женевы, и на два часа планета сделала то, чего не делала со времён первой лунной базы, — села к экранам вся сразу. Потом напишут, что церемонию смотрели одновременно одиннадцать миллиардов человек: в квартирах-капсулах Лагоса и Мумбаи, в надводных кварталах Джакарты, на полярных станциях и в лунных куполах. Ведущий — тот самый, что двадцать лет вёл лунные старты, поседевший на глазах у трёх поколений, — говорил о новой странице в истории вида и не торопился. Списки шли по алфавиту стран, парами, с фотографиями, и каждая пара на экране где-то там, в своём городе, в эту секунду кричала, плакала или молчала, не веря.

— …Аргентина: Диего и Валентина Моралес… Бразилия: Алонсо и Мария Лопес…

— Сейчас Германия, — сказала сестра Моники и взяла её за руку с такой силой, будто это она ждала приговора.

— …Германия, — ведущий сделал паузу, показавшуюся Веберам геологической эпохой, — Андреас и Моника Веберы, Берлин.

Дальше Андреас уже не слышал. Он вскочил с дивана, подхватил жену на руки — осторожно, но всё-таки подхватил, за что немедленно получил пять испуганных окриков от всей родни разом, — и закружил её по тесной гостиной.

— Милая, наш сын станет одним из первопроходцев на Аква-Нове!

Большие карие глаза Моники наполнились слезами, и вместе со слезами разом всплыло всё, что она так старательно прятала поглубже эти месяцы, — видимо, до конца не веря в победу.

— Ох… Кажется, я только сейчас осознала, насколько это серьёзно, — сказала она, когда он поставил её на пол. — А если планета окажется непригодной? Если искусственный интеллект не справится с воспитанием? Боже, да как вообще можно быть уверенными, что корабль долетит — десятки лет пути, Андреас, десятки лет!

Он осторожно убрал пальцем слезу с её щеки — жест, который она любила больше всех его слов.

— Дорогая, над проектом работают лучшие умы человечества, а ключевые технологии годами испытывались здесь, на Земле. Мы впервые стоим на пороге настоящей экспансии в космос, и нашему ребёнку суждено вписать своё имя в эту историю. О чём ещё могут мечтать родители?

Не все в тот вечер поздравляли одинаково. Сосед Клаус, инженер водоочистки и человек прямой, как его трубы, дождался паузы между тостами и сказал то, что думала, наверное, немалая часть планеты: «Вы славные ребята, и я за вас рад. Но объясни мне, Андреас, как отец отцу: триллионы — на корабль для нерождённых, когда у меня на станции фильтры старше меня? Эти твои архангелы — сволочи, спору нет. Но вопросы они задают правильные». Стало тихо; Андреас долго вертел в руках стакан. «Знаешь, Клаус, — сказал он наконец, — мой дед всю жизнь чинил крышу и так и не съездил к морю: всё было не время. Крыша, кстати, всё равно текла. Я не знаю, как правильно делить деньги планеты. Я знаю одно: если человечество каждый раз будет ждать, пока починит все фильтры, оно не выйдет даже из подъезда». Клаус подумал, крякнул и поднял стакан: «За подъезд». Выпили все, и спор на этом кончился — в тот вечер миру ещё хватало доброты на оба ответа сразу.

Моника слабо улыбнулась и хотела было спросить, откуда у него такая уверенность, что это будет именно мальчик, — но одновременный звонок в дверь и на оба смартфона заставил всех рассмеяться: на пороге уже шумели соседи и опоздавшие друзья, кто-то нёс самодельный плакат «ВЕБЕРЫ ЛЕТЯТ К ЗВЁСДАМ» с ошибкой в слове «звёздам», и вечеринка, которой никто не планировал, продолжалась до глубокой ночи.

Моника ушла с неё первой — ей теперь полагалось уставать. Она стояла в тёмной спальне у окна, смотрела на серую гряду башен, светившуюся окнами до горизонта, и держала обе ладони на животе.

— Слышишь, — сказала она тихо, непонятно кому из двоих своих сыновей — тому, что толкался под сердцем, или тому, что существовал пока лишь строчкой в женевских списках. — У тебя будет брат. Вы никогда не встретитесь, и это самое странное, что я знаю о нашей семье. Но вы будете. Оба. Уже есть.

За окном над башнями, между низких облаков, поднималась Луна — обычная, будничная, в оспинах старых куполов. Где-то там, на её обратной стороне, стоял на стапелях корабль, которому предстояло увезти половину её материнства на двенадцать световых лет. Моника смотрела на Луну, пока не замёрзла, и, уже засыпая, поймала себя на мысли, от которой стало не страшно, а торжественно и тихо: она только что пообещала своих детей двум разным мирам.

Через три недели их вызвали в берлинскую клинику МКА — сдавать материал. Процедура заняла меньше часа и была устроена буднично, как сдача анализов, и эта будничность оказалась самым трудным: где-то должна была звучать музыка, что-то должно было отмечать момент, в который их второй сын начал существовать, — а был только кафель, вежливые халаты и тихий писк маркиратора. Уже на выходе немолодая лаборантка, нарушив, вероятно, все протоколы, поманила их к смотровому окну хранилища: за тройным стеклом, в голубоватом свете, робот-манипулятор бережно опускал в криостойку контейнер размером с хлебницу, и на его боку читалась свежая маркировка — «ВЕБЕР, № 137». «Вон ваш, — шепнула лаборантка. — Я тридцать лет здесь работаю и скажу вам: они все долетают. У меня рука лёгкая». Моника приложила ладонь к стеклу — дотянуться до контейнера было невозможно, и именно поэтому жест получился настоящим. Так они простились. До старта оставалось шесть лет; до встречи, которой не будет,— вечность; и всю дорогу домой Моника держала руку на животе, а Андреас — на её руке, и оба молчали о том, что впервые в истории человечества прощание стало формой рождения.

Глава 2. Биоинженерия

К началу двадцать второго века генетика и биоинженерия достигли невиданных высот. С помощью технологии CIR, выросшей из давно зарекомендовавшей себя CRISPR, люди научились не просто избавляться от наследственных болезней — они научились улучшать ДНК будущих детей. И хотя большинство религий осуждало столь безнравственную игру в Бога, человечество, тайно или явно, всё чаще прибегало к подобным услугам: родители поднимали ребёнку умственный потенциал и физические данные, а в отдельных, самых спорных случаях коррекции подвергались даже черты характера.

Феликс Сейлер, известный канадский биоинженер, относился к этой моде со сложным чувством человека, который сам же её отчасти и породил. Но делом его жизни была не мода. Двадцать с лишним лет его лаборатория в Торонто выращивала искусственные утробы из клеточных культур матерей — тёплые живые коконы, в которых ребёнок развивался так же, как развивался бы под материнским сердцем. За последние два года в лаборатории родились несколько совершенно здоровых малышей, и именно на эту технологию МКА смотрело с самым пристальным интересом: без неё межзвёздная миссия оставалась красивой невозможностью.

Утро самого важного дня в его карьере Феликс проспал — впервые за месяц.

— Доброе утро, Феликс, — пропел из динамиков гостиной мелодичный голос, едва он спустился по лестнице. — Семь двадцать. Вы спали шесть часов пятьдесят минут — лучший результат за тридцать дней. Я горжусь вами и немного собой: это я вчера убавила вам кофеин.

— Ты неисправима, Мира.

— Я обновляема, это другое. Транспорт будет через сорок минут. Судя по календарю, у вас сегодня важный день. Желаю удачи.

Домашний ИИ «Мира» жил в этом доме двенадцатый год, и Феликс давно поймал себя на том, что разговаривает с ней как с членом семьи — с той лишь разницей, что члены семьи не помнят всего. Мира помнила всё. Этим он однажды и воспользовался — полушутя, после третьего переноса отпуска, когда Сара молча вышла из-за стола:

— Мира, заведи мне список. Назови его… ну, скажем, «обещания». Пункт первый: после конкурса МКА — месяц с Сарой и Эриком у моря. Без связи. Без лаборатории. Напоминай мне о нём, пока не выполню.

— Список создан, — сказала тогда Мира. И, помолчав недопустимые для машины полсекунды, добавила: — Феликс, статистическое замечание. За двенадцать лет вы дали семье шестьдесят одно обещание с отложенным сроком. Выполнено сорок девять. Я буду рада, когда список закроется.

Сегодня утром список всё ещё стоял открытым, и Мира, тактичная, как хороший дворецкий, о нём не напомнила. Напомнила кухня: за столом сидел Эрик и уминал хлопья с таким увлечением, что молоко летело на учебник.

— Доброе утро, Эрик. А где мама?

— Ей позвонили с работы и попросили срочно приехать, — с набитым ртом ответил мальчик. — Мама сказала, что тебе нужно как следует выспаться, и не стала тебя будить.

Феликс вздохнул. Как было бы здорово выиграть конкурс, взять наконец длинный отпуск и увезти их обоих к океану — настоящему, не из презентаций. Он чувствовал, как растёт пропасть между ним и Сарой, и боялся её потерять; и виноват в этом был в том числе проект, которому он отдавал всего себя без остатка.

— Пап, — сказал Эрик, не отрываясь от хлопьев, — а правда, что твои дети полетят к другой звезде?

— Не мои, дружище. Дети двухсот других семей. Я только строю для них… — он поискал слово попроще, — колыбельку. Очень сложную колыбельку.

— А меня возьмут?

— Тебя — нет. И меня нет. Полетят только те, кто ещё не родился. Так честнее: им не с чем будет сравнивать.

Эрик обдумал это со всей серьёзностью восьми лет и вынес вердикт, который Феликс потом вспоминал всю жизнь:

— Грустная у тебя работа, пап. Ты всех провожаешь, а сам стоишь.

В прихожей он по привычке скомандовал: «Зеркало!» — одна из картин послушно сменила пейзаж на его собственное отражение — и с минуту разглядывал незнакомца в парадном костюме и галстуке, купленном Сарой специально «для комиссии». Незнакомец выглядел как человек, продающий страховки. «Какого чёрта», — сказал Феликс вслух, стянул галстук и бросил его на тумбу.

— Мира, зафиксируй для истории: галстук не пережил отбор.

— Зафиксировано, — отозвался дом. — Замечу, что Сара выбирала его сорок минут.

— Сара выбрала меня, а я двадцать лет хожу без галстука. Будем считать, что она знала, на что шла. Я, в конце концов, учёный, а не менеджер.

Уникар ждал у крыльца. Феликс сел, назвал пункт назначения — Сиэтл, североамериканский офис МКА, — и бортовой ИИ, просчитав маршрут, поднял машину в утреннее небо, трансформировав корпус в летающий скиммер. Сегодня решалась судьба двадцати лет его работы: комиссия из пятнадцати человек выбирала технологию для «Ковчега», и требования агентства были жесточайшими. Ключевых критериев значилось два — полная автоматизация, от запуска роста утробы до первого крика ребёнка, и стрессоустойчивость всей цепочки в условиях многолетнего перелёта. Конкурентов по миру хватало.

Вызов из лаборатории настиг его на полпути, над Скалистыми горами, когда уникар шёл на сверхзвуке. На экране, служившем одновременно лобовым стеклом, появилось лицо его заместительницы Джасмин — и Феликс подался вперёд ещё до того, как она заговорила, потому что таких лиц у живых людей не бывает.

Джасмин звонила из руин.

Она стояла посреди того, что два часа назад было приёмным атриумом их центра: за её спиной в пыльном воздухе висели нити аварийной люминесценции, спасательные дроны резали завал, и жёлтые экзоскелеты спасателей копошились там, где раньше была стена с детскими рисунками — родители малышей, рождённых в лаборатории, дарили их клинике на каждую годовщину. Джасмин было двадцать три года; она защитила докторскую в двадцать один и не плакала, кажется, со школы. Сейчас по её щекам, прокладывая дорожки в пыли, текли слёзы.

— Они… они атаковали наш центр, — она не могла справиться с рыданиями, и голос её ломался на каждом слове. — Рано утром, с воздуха. Там была ночная смена, Феликс. Гюнтер был. Он всегда приходил к пяти, ты же знаешь, он говорил, что культуры лучше растут, если с ними здороваться до рассвета… Здание обрушилось. Похоже… похоже, они погибли.

— Господи… Джасмин, постарайся успокоиться, слышишь? Я на полпути до Сиэтла, немедленно разворачиваюсь…

Договорить он не успел. Боковым зрением Феликс поймал по правому борту тень — военный истребитель, зашедший параллельным курсом так близко, что различались заклёпки на пилоне; слева, зеркально, висел второй. В салоне, без всякого входящего вызова, раздался голос — низкий, спокойный, с той особой командирской хрипотцой, по которой военных узнают раньше, чем они представятся:

— Мистер Сейлер, говорит генерал Флемминг, воздушно-космические силы США. Сегодня ранним утром по всему миру проведена серия терактов против биологических лабораторий. Ответственность взяла на себя организация, именующая себя «Архангелы». Ввиду непосредственной угрозы вашей жизни принято решение сопроводить вас до Сиэтла. Прошу не менять курс.

Об «Архангелах» Феликс, разумеется, слышал — о них теперь слышали все. Организация собрала под одним крылом антиглобалистов, радикальных защитников природы и борцов с бедностью, и главный их тезис звучал до неприятного просто: проект «Ковчег» — игрушка мировых корпораций, отмывающих деньги на мечте о звёздах и постоянно увеличивающих своё могущество. Почва для таких настроений была благодатной. Двадцать два миллиарда человек теснились на истощённой планете, и каждый триллион, уходивший на лунные стапели, кто-то недосчитывался в опреснителях, клиниках и белковых карточках. «Архангелы» требовали потратить звёздные деньги на земные раны — здесь и сейчас. С недавних пор они перешли от лозунгов к взрывчатке.

— Генерал, я признателен за заботу, — Феликс старался говорить ровно, — но моя лаборатория только что была разрушена. Там погибли мои люди! Я разворачиваюсь в Торонто.

— Сэр, боюсь, это невозможно. Атака нанесена с воздуха, всё небо над Торонто закрыто. К тому же эти люди прекрасно знают, кто вы и что вы значите для проекта. Худшее, что вы можете сейчас сделать для своих людей, — это подставить им под удар ещё и вас. Следуйте в Сиэтл. Там вы нужнее.

Повисла пауза. Феликс смотрел на строгий профиль истребителя за стеклом и с неожиданной ясностью подумал, что этот немолодой голос за долгую службу наверняка сотни раз говорил людям неприятную правду тоном, не оставляющим выбора, — и что когда-нибудь, наверное, из таких голосов будут собирать характеры машин. Мысль была случайной и забылась тут же.

— Хорошо, генерал. Вы правы. Остаюсь на курсе. И… не сочтите за грубость — освободите канал, я не договорил с коллегой.

Остаток пути они с Джасмин работали: список смены, запросы спасателям, резервные копии культур — хранилище с генетическим материалом, слава богу, размещалось в защищённом подземном ярусе и уцелело. Хмурясь, Феликс подлетал к «Лепестку» — одному из высочайших небоскрёбов Сиэтла, полуторакилометровой башне, от которой на разных уровнях веерами расходились гигантские посадочные террасы, действительно похожие на лепестки исполинского цветка. Сегодня меры безопасности здесь были беспрецедентными: охрана с оружием на виду, а на террасах — расчехлённые малые зенитные комплексы. Мир, строивший корабль к звёздам, учился заново бояться собственного неба.