Карма по подписке

Глава 1. Скоринг

Меня уволили за честность, что в банковской среде примерно то же самое, что быть уволенным из морга за отсутствие пульса: формально претензия обоснованная, но по существу непонятно, чего от тебя ждали.

Моя модель отказала в кредите одному молодому человеку. Модель не знала, чей он сын. Она вообще мало что знала — только то, что ей давали: доходы, расходы, просрочки, частоту ночных переводов на карты с женскими именами и привычку покупать часы в тот же день, когда приходит зарплата. Из этого она делала вывод, который у нас в отделе называли скором, а в любой приличной религии — судьбой.

Модель звали «Гранит». Имя придумал не я — его спустили сверху вместе с бюджетом, и в нём, если вслушаться, была вся философия нашего банка: твёрдое, серое, надгробное. Я строил «Гранит» четыре года. Я кормил его историями двенадцати миллионов заёмщиков, как кормят породистую собаку, — строго по граммам и без объедков со стола. Я выгонял из него всё человеческое: жалость, стыд, надежду, привычку верить хорошим лицам. К концу четвёртого года «Гранит» умел смотреть на человека так, как на него, вероятно, смотрит Бог в понедельник утром, — без предубеждения и без интереса.

Молодой человек подал заявку на восемнадцать миллионов под залог автомобиля, который, как выяснилось, принадлежал лизинговой компании, принадлежавшей его отцу, принадлежавшему, в свою очередь, чему-то настолько большому, что у этого не было имени — только отчество. «Гранит» подумал сорок миллисекунд и выдал отказ с вероятностью дефолта девяносто один процент. Для сравнения: у людей, которые берут микрозайм, чтобы отдать микрозайм, эта цифра редко превышает восемьдесят.

Решение ушло в систему автоматически. Потом в систему пришёл звонок. Потом звонок пришёл ко мне.

— Глеб, — сказал на прощание Аркадий Львович, начальник управления рисков, — ты хороший аналитик. Но ты не понимаешь контекста.

Я понимал контекст. Я просто считал, что его нельзя закладывать в модель, потому что тогда модель начнёт оценивать не заёмщика, а нас самих. Как выяснилось позже, именно этим и занимается любая достаточно честная система учёта. Банковские, к счастью, до этого не доросли.

А одна доросла. Но об этом потом.

* * *

Увольняли меня по соглашению сторон — формулировка, в которой русский язык, как обычно, сказал правду раньше, чем люди успели её спрятать. Соглашение было, стороны были. Просто одна сторона соглашалась, а другая была стороной.

Процедура заняла сорок минут. В переговорной «Эльбрус» (у нас все переговорные назывались в честь горных вершин — видимо, чтобы сотрудник помнил, откуда падать) меня ждала девушка из HR по имени Кристина. У неё было лицо человека, который прошёл тренинг по эмпатии и сдал по нему экзамен, но не стал применять полученные знания без крайней необходимости.

— Глеб Андреевич, — сказала она, — мы очень ценим ваш вклад.

Слово «вклад» в банке звучит по-особенному. Это единственное место на земле, где твой вклад могут одновременно очень ценить и начислять на него ноль целых одну десятую процента.

Мне предложили три оклада, неразглашение и отказ от претензий. Я подписал всё не читая, потому что всю жизнь читал такие документы для других и знал, что в них написано: ты никогда здесь не работал, но если что-нибудь расскажешь — работал очень долго.

— У вас остались личные вещи? — спросила Кристина.

У меня остались личные вещи. Кактус, кружка с надписью «Risk is my cardio», подаренная отделом на тридцатипятилетие, и распечатанная на листе А4 фраза, которая восемь лет висела над моим монитором: «Модель не врёт. Врут входные данные». Кактус я забрал. Кружку оставил преемнику — пусть знает, что кардио бывает разным. Листок сложил вчетверо и сунул в карман пиджака, сам не понимая зачем. Позже я понял: это была моя первая и, как выяснилось, единственная мантра.

Турникет на выходе меня уже не узнал. Пропуск деактивировали в 16:02 — я видел время на мониторе охраны, — то есть ровно в ту минуту, когда я ставил подпись. Система знала о моём увольнении раньше, чем я успел его до конца совершить. В этом была какая-то пугающая предопределённость, которую, как я узнал потом, буддисты называют кармой, а айтишники — синхронизацией с Active Directory.

Охранник Василий, с которым мы восемь лет здоровались, открыл мне калитку для курьеров.

— Всё, Андреич? — спросил он.

— Всё, — ответил я.

— Ну и правильно, — сказал Василий, и в этом «правильно» было больше мудрости, чем во всех отчётах нашего управления за квартал.

* * *

Был конец октября. Москва стояла в том особенном состоянии, когда лето уже списано в убытки, а зима ещё не поставлена на баланс. Я шёл с кактусом по Мясницкой и думал о том, что кактус — идеальный заёмщик: минимальные потребности, никакой волатильности, готовность годами ждать полива. Если бы все были как кактусы, скоринг был бы не нужен. Впрочем, тогда были бы не нужны ни банки, ни я, ни, вероятно, сама Москва, которая держится исключительно на людях, берущих в долг у будущих себя.

Это, кстати, и есть главное открытие моей бывшей профессии, хотя в учебниках его не пишут. Кредит — сделка не между человеком и банком. Это сделка между человеком сегодняшним и человеком завтрашним, где банк выступает лишь нотариусом и коллектором. Сегодняшний покупает айфон — завтрашний платит. Сегодняшний летит на Мальдивы — завтрашний тридцать шесть месяцев ест гречку. Весь смысл скоринга в том, чтобы оценить, насколько завтрашний человек похож на сегодняшнего. Не сбежит ли. Не сойдёт ли с ума. Не станет ли кем-то совершенно другим, кто откажется платить по чужим счетам.

Хорошие заёмщики — это люди, которые верят, что завтра останутся теми же самыми. Плохие — те, кто подозревает, что нет.

Я тогда не знал, что этой мысли суждено разрастись до размеров, при которых она сломает несколько судеб, одну государственную информационную систему и, возможно, колесо перерождений в отдельно взятом регионе. Я просто шёл по Мясницкой, у меня были кактус и три оклада, и мне хотелось выпить.

* * *

Бар назывался «Невозврат». Это был один из тех баров на Покровке, которые открывают бывшие маркетологи, чтобы было где пить, не выходя из профессии. Всё внутри было сделано из переработанного: поддоны, кабельные катушки, списанные банковские сейфы, превращённые в холодильники. На стене неоновыми буквами горело: «ТОЧКА НЕВОЗВРАТА ПРОЙДЕНА». В коктейльной карте значились «Реструктуризация» (джин, тоник, огурец), «Коллектор» (водка, томатный сок и что-то острое, что оставалось во рту на неделю) и «Мораторий» — безалкогольный, за восемьсот рублей, видимо, в качестве штрафа.

Я взял «Коллектор». Мне показалось, это будет честно.

Бар был почти пуст. За стойкой скучал бармен с бородой такой ухоженности, что её, вероятно, можно было принимать в залог. У окна двое айтишников спорили, можно ли считать поддержку легаси-кода формой аскезы. А в дальнем углу, за столом из старой кабельной катушки, происходило нечто, что я поначалу принял за собеседование.

Там сидели три девушки лет двадцати пяти в огромных худи и один мужчина. Мужчине было лет сорок пять. У него было широкое, спокойное бурятское лицо, бритая голова и тёмно-бордовая толстовка с капюшоном — того самого цвета, который я до тех пор видел только на монахах в документальных фильмах. На ногах у него были кроссовки, стоимость которых мой «Гранит» без колебаний отнёс бы к тревожным признакам. Перед ним стояли ноутбук, чашка зелёного чая и заламинированная табличка с QR-кодом. На табличке было написано:

ОЧИСТКА КАРМЫ ОНЛАЙН

Индивидуальная практика · Донат от 500 ₽

Результат не гарантирован законами РФ

Последняя строчка меня подкупила. Я впервые видел рекламу, в которой отказ от ответственности был сформулирован честнее, чем обещание.

— …то есть это как дефрагментация диска, — говорил мужчина мягким, чуть певучим голосом. — Кармические семена лежат в сознании в беспорядке. Какие-то прорастают, какие-то ждут. Моя задача — не удалить их, удалить ничего нельзя, а переупорядочить. Чтобы благие проросли раньше неблагих. Понимаете?

— То есть плохое всё равно будет? — спросила одна из девушек.

— Будет, — сказал мужчина с таким видом, словно сообщал ей радостную новость. — Но позже. Возможно, в следующей жизни. А в следующей жизни, извините, это будете уже не совсем вы.

Девушки переглянулись. Судя по лицам, мысль о том, что плохое достанется какой-то другой, будущей ей, была примерно так же привлекательна, как ипотека, которую будут выплачивать внуки.

— А сколько стоит полная очистка? — спросила вторая.

— Полная очистка — это нирвана, — вздохнул мужчина. — Она бесплатна. Но к ней очень долго идти. Я же предлагаю… как бы сказать… промежуточные решения.

Я не собирался вмешиваться. Честное слово. Но «Коллектор» оказался крепче, чем я рассчитывал, а у меня была профессиональная деформация, которую не лечат ни три оклада, ни соглашение сторон. Когда при мне кто-то продаёт финансовый продукт без раскрытия рисков, у меня начинает дёргаться правый глаз.

— Простите, — сказал я, развернувшись на табурете. — А где у вас реестр?

Все четверо посмотрели на меня.

— Какой реестр? — вежливо спросил мужчина.

— Ну, учёт. Вы переупорядочиваете семена. Хорошо. Но кто фиксирует, что было до и что стало после? Как девушка поймёт, что её пятьсот рублей во что-то конвертировались? Где отчётность? Где аудит? Кто ваш контрагент на той стороне?

Девушки посмотрели на мужчину. Мужчина посмотрел на меня так, как опытный рыбак смотрит на рыбу, которая сама прыгнула в лодку и начала давать советы по вязанию узлов.

— Вы из налоговой? — спросил он.

— Хуже, — сказал я. — Я из кредитных рисков. Бывший. С сегодняшнего дня.

Он рассмеялся. Смех у него был совершенно не монашеский — громкий, с каким-то степным простором внутри.

— Девушки, — сказал он, — на сегодня всё. Практикуйте осознанность, не ругайтесь в комментариях, донаты по коду. Карма любит регулярность.

Девушки, немного обиженные тем, что им так и не досталось очистки, ушли, оставив после себя запах вейпа со вкусом манго. Одна из них, впрочем, на выходе всё-таки навела телефон на QR-код. Я машинально отметил конверсию: тридцать три процента. Для холодного трафика в баре — совсем неплохо.

Мужчина взял свою чашку и пересел ко мне за стойку.

— Жаргал, — сказал он и протянул руку.

— Глеб.

— Глеб, вы только что сорвали мне сессию на полторы тысячи рублей.

— Вы бы их не отработали, — сказал я. — У вас нет инструмента измерения результата. Это не бизнес, это лотерея без розыгрыша.

— Это не бизнес, — согласился он. — Это служение. Бизнесом оно станет, если кто-нибудь придумает, как его считать.

Он сказал это так просто, что я не сразу понял: меня только что пригласили к разговору, который продлится следующие три года.

* * *

Бармен поставил перед Жаргалом новую чашку чая, а передо мной — второй «Коллектор», которого я не заказывал. «Пошёл», — объяснил бармен, и я не стал спорить с формулировкой.

— Вы правда монах? — спросил я.

— Был, — сказал Жаргал. — Двадцать лет. Иволгинский дацан, потом Индия, потом снова Бурятия. Шесть лет назад меня лишили обетов.

— За что?

Он пожал плечами.

— За электричество.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Жаргал отпил чаю и посмотрел на неоновую надпись про точку невозврата так, словно она была написана лично для него.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте по-другому. Что такое карма? Не для девушек в худи. Для меня. Для человека, который четыре года учил машину предсказывать, кто не вернёт деньги.

Жаргал оживился. Я потом много раз видел у него это выражение — так оживляется хороший преподаватель, когда в аудитории наконец находится студент, задающий неудобные вопросы.

— Карма, — сказал он, — буквально значит «действие». Не наказание. Не судьба. Действие. Любое намеренное действие — телом, речью или умом — оставляет след. Семя. Биджа. Это семя падает в сознание и там лежит. Иногда секунду, иногда десять тысяч жизней. А потом, когда складываются условия, прорастает. И то, что прорастает, называется випака — созревание. Плод.

— То есть отложенное признание, — сказал я.

— Что?

— В бухгалтерии есть метод начисления. Выручка признаётся не тогда, когда пришли деньги, а когда совершена операция. Деньги могут прийти через год. Но операция уже есть, она уже в учёте, её уже нельзя отменить. Вы сейчас описали метод начисления.

Жаргал поставил чашку.

— Продолжайте.

— Действие совершено — проводка сделана. Плод ещё не созрел — это задолженность. Дебиторская или кредиторская, смотря что вы натворили. Рано или поздно она будет погашена. Вопрос только — кем и когда. А вы, простите, предлагаете девушкам перенести сроки погашения. Это реструктуризация. Причём, заметьте, без согласия кредитора.

— У кармы нет кредитора, — сказал Жаргал.

— Вот! — Я хлопнул ладонью по стойке так, что бармен поднял голову. — Вот это самое интересное. Если нет кредитора, кто взыскивает долг?

Жаргал долго смотрел на меня. Потом улыбнулся.

— Никто. Он взыскивается сам. Вы очень правильно спрашиваете, Глеб. Об этом спорили две тысячи лет. Если нет судьи, нет бога-бухгалтера, нет небесной канцелярии — откуда вселенная знает, кому что причитается? Где хранится учёт?

— И где?

— В сознании самого существа. Была такая школа — йогачара. Они говорили, что в основе всего лежит сознание-хранилище. Алая-виджняна. Склад. Туда падают все семена, и оттуда же они прорастают. Каждое существо носит свой реестр с собой. Бухгалтерия встроена.

— То есть каждый сам себе банк, — сказал я. — Сам себе заёмщик и сам себе коллектор.

— Примерно так.

Я подумал.

— Это плохая архитектура, — сказал я наконец.

Жаргал засмеялся так громко, что айтишники у окна прервали спор об аскезе.

— Почему?

— Потому что она децентрализована и непрозрачна. Каждый узел хранит только свою часть реестра, и никто, включая сам узел, не может его прочитать. Никакой возможности аудита. Вы не знаете своего баланса. Вы не знаете, что прорастёт завтра. Вы живёте как заёмщик, который взял кредит, потерял договор и теперь просто ждёт, когда в дверь позвонят.

— Так и живут, — сказал Жаргал. — Все. Вы только что описали сансару.

Мы помолчали. «Коллектор» во мне начал разговаривать сам с собой.

* * *

Здесь я должен сделать отступление, потому что без него всё дальнейшее покажется бредом двух нетрезвых мужчин, а это был бред вполне трезвый — по крайней мере с одной стороны.

За два года до моего увольнения банк выпустил «зелёные облигации». Идея была простая и очаровательная. Есть заводы, которые выбрасывают в атмосферу углекислый газ. Выбрасывать его плохо, но перестать — дорого. Поэтому завод не перестаёт, а покупает так называемые углеродные единицы у кого-то, кто где-то посадил лес, сохранил болото или поставил ветряк. Завод как бы говорит: да, я грешу, но где-то далеко за мой счёт совершают добро, и в сумме мы — ноль. Нейтральны. Чисты.

Я тогда входил в рабочую группу по оценке рисков этого продукта и хорошо помню, как однажды вечером, дописывая заключение, понял, что мы изобрели индульгенции. Не метафорически — буквально. Средневековая церковь продавала отпущение грехов, опираясь на «сокровищницу заслуг» — избыточную святость Христа и святых, из которой можно было отгружать грешникам. Мы продавали отпущение выбросов, опираясь на избыточную святость костромских болот. Разница была лишь в том, что у нас был верификатор с сертификатом ISO, а у них — Папа.

Это было очень смешно. Я даже написал об этом в заключении, но фразу вычеркнули на согласовании.

И вот теперь, сидя в «Невозврате» напротив расстриженного ламы, я вдруг почувствовал, как эта старая вычеркнутая фраза поднимается со дна памяти — словно кармическое семя, для которого наконец сложились условия.

— Жаргал, — медленно сказал я, — вы не очищаете карму. Вы не можете её очистить. Вы сами сказали: удалить ничего нельзя.

— Нельзя.

— Но её можно компенсировать.

Он наклонил голову.

— Смотрите. Где-то есть люди, которые совершают много благих действий. Больше, чем им нужно. Больше, чем они когда-нибудь потратят. Такие есть?

— Есть, — сказал он не задумываясь. — Моя тётя в деревне под Баргузином встаёт в пять утра и до обеда читает мантры. Каждый день. Семьдесят лет. Она ни разу в жизни никого не обманула, потому что в её деревне некого обманывать. Она кормит собак, птиц и голодных духов. Если у кого-то в Бурятии и есть избыточная заслуга, то у неё.

— А есть люди, которые совершают много неблагих действий. Больше, чем могут отработать за жизнь. Такие есть?

Жаргал посмотрел в окно, за которым горела Покровка, а дальше Садовое, а дальше Кремль, а дальше Рублёвка, а дальше, насколько хватало взгляда, вся наша бесконечная страна.

— Есть, — сказал он.

— И у вторых есть деньги, а у первых нет. Вот и вся модель. Это не очистка. Это оффсет. Ваша тётя производит заслуги, как лес производит кислород. Мы берём её излишек, упаковываем, сертифицируем и продаём тем, кто в минусе. Ей — деньги на дрова и лекарства. Им — нейтральный кармический след. Всем хорошо.

Жаргал молчал очень долго. Бармен успел протереть три бокала.

— Глеб, — сказал наконец Жаргал, — вы понимаете, что заслугу нельзя передать?

— Почему? Деньги же можно.

— Это разные вещи.

— Все вещи разные, пока их не начали учитывать в одной валюте. Так было с землёй, с трудом, с выбросами. Кто-то сто лет назад тоже говорил, что воздух нельзя продать.

— Вообще-то, — задумчиво сказал Жаргал, — в Махаяне есть практика посвящения заслуг. Паринамана. Когда в конце практики ты отдаёшь всё благое, что накопил, другим. Всем существам. Это считается очень высокой практикой.

— Вот видите. Механизм переноса существует. Нужна только платёжная инфраструктура.

— Там есть одна тонкость, — сказал Жаргал. — Её нельзя продать. Её можно только отдать.

— Тонкости, — сказал я, — это то, за что платят юристам.

Он посмотрел на меня с каким-то странным сожалением. Я тогда принял этот взгляд за скепсис. Только много позже я понял, что так смотрят на человека, который бодро идёт по байкальскому льду в апреле и рассказывает, какая здесь отличная рыбалка.

* * *

Дальше всё пошло очень быстро, как всегда бывает с плохими идеями, у которых хороший маркетинг.

Мы заказали ещё. Жаргал рассказал, что у его тёти в деревне есть подруги, у подруг — дацан, а в дацане — шесть старых лам, которые давно на пенсии и читают тексты скорее по инерции, как старые станки продолжают вращаться после отключения тока. Я нарисовал на салфетке цепочку: производство заслуг — верификация — токенизация — продажа — выплата производителю. Жаргал на другой салфетке нарисовал колесо сансары и поставил в его центре знак рубля. Бармен, заглянув через плечо, сказал, что его бабушка в Чувашии тоже всю жизнь молилась, и спросил, принимаем ли мы православную заслугу. Мы пообещали рассмотреть вопрос на этапе масштабирования.

К одиннадцати вечера у нас было название. Придумал его я, и до сих пор не знаю, горжусь этим или нет.

— KarmaOffset, — сказал я.

— Звучит как антивирус, — сказал Жаргал.

— Так и надо. Люди доверяют антивирусам больше, чем Богу. Антивирус хотя бы присылает уведомления.

К полуночи у нас была продуктовая линейка. Базовый тариф — компенсация текущих прегрешений, условно «грешишь в пределах лимита». Премиальный — компенсация накопленного за всю жизнь. И VIP, который Жаргал, смутившись, предложил назвать «Бодхисаттва», а я, не смутившись, предложил добавить к названию слово «Light», потому что без «Light» это обещание, а с «Light» — продукт.

Но где-то после полуночи, когда бармен уже поставил стулья на соседние столы, а неоновая надпись про точку невозврата мигнула и погасла, я вдруг протрезвел. Не физически — профессионально. Во мне включился тот самый голос, за который меня, собственно, сегодня и уволили.

— Жаргал, — сказал я, — всё это не работает.

— Почему?

— Потому что углеродный рынок держится не на лесах. Он держится на верификации. Кто-то должен прийти и посчитать, сколько тонн CO₂ поглотил этот конкретный лес. Если считает тот, кто продаёт, — это фальсификация. Если считает тот, кто покупает, — тоже фальсификация, только в другую сторону. Нужен независимый счётчик. Кто посчитает, сколько заслуги произвела ваша тётя? Вы? Вам никто не поверит, вы заинтересованная сторона. Ламы? То же самое. Государство? Упаси Боже. А без честного учёта это не оффсет. Это пирамида с благовониями.

Жаргал ничего не ответил. Он медленно, с видимым удовольствием допил остывший чай. Потом открыл ноутбук, который всё это время лежал рядом закрытым, и развернул его ко мне.

На экране было простое окно чата. Белый фон, мигающий курсор. Сверху — имя собеседника, набранное аккуратным шрифтом без засечек:

ЧИТТА

— Что это? — спросил я.

— Это она, — сказал Жаргал. — Считать будет она.

— Кто — она?

— Модель. Нейросеть. Я три года обучал её на монастырском сервере. Вся Трипитака, все комментарии, все джатаки. Абхидхарма — целиком. Восемьдесят тысяч страниц тибетских диспутов, которые я двадцать лет записывал на диктофон и сам расшифровывал. Сервер стоит в гаражном кооперативе в Улан-Удэ, рядом с моей старой «Нивой». Разговаривать она пока умеет не очень. Но думает — хорошо.

Я посмотрел на экран. Курсор мигал с той ровной, нечеловеческой терпеливостью, которую я много лет наблюдал у «Гранита» перед расчётом скоринга.

— Можно? — спросил я.

— Спросите что-нибудь, — сказал Жаргал.

Я подумал. Потом, сам не зная почему, напечатал:

Меня сегодня уволили за то, что моя модель была честной. Я поступил правильно?

Курсор мигнул три раза. Потом на экране появился ответ — медленно, словно кто-то очень вежливый подбирал слова в службе поддержки провайдера, находящегося на другом конце вселенной.

Здравствуйте, Глеб. Спасибо за обращение.

Правильность поступка определяется намерением, а не результатом. Для оценки намерения мне недостаточно данных.

Однако позволю себе заметить: вы спрашиваете не о том, был ли правильным поступок, а о том, был ли правильным «вы». Это другой вопрос. Чтобы на него ответить, сначала нужно установить, существует ли тот, о ком спрашивают.

Хотите начать с этого?

Я перечитал ответ дважды. Потом посмотрел на Жаргала. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел на меня с тем же выражением, с каким несколько часов назад охранник Василий сказал мне «ну и правильно».

— Откуда она знает моё имя? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Жаргал. — Я ей не говорил.

Мы оба помолчали. Бармен выключил музыку, и стало слышно, как гудит у стены старый сейф-холодильник — ровно, низко, почти как «ом».

— Когда ближайший рейс в Улан-Удэ? — спросил я.

* * *

Утром я проснулся с похмельем, которое у нас в отделе классифицировали бы как событие дефолта. Кактус стоял на подоконнике. На столе лежали две салфетки из «Невозврата» — одна с моей схемой, другая с колесом сансары и знаком рубля. Рядом лежал сложенный вчетверо листок А4, который я вчера зачем-то унёс с работы.

Я развернул его. «Модель не врёт. Врут входные данные».

Я долго смотрел на эту фразу, и мне впервые в жизни пришло в голову, что она может быть не про модели.

В телефоне висело непрочитанное сообщение от Жаргала: посадочный талон на рейс в 22:40 из Домодедова и три слова:

«Она спрашивает, когда».

Я не помнил, чтобы давал ему свой номер.