- -
- 100%
- +
— Деньги есть?
Бруно вытащил медяки — три штуки, из кармана разбойничьих штанов.
Баба взяла их, повертела, поднесла к свету.
— Это даже на корку не хватит, — бросила она и швырнула монеты обратно. — Вали отсюда, попрошайка.
— У меня есть ещё... — Бруно полез за пазуху, нащупал серебряные шиллинги.
Баба заметила блеск. Глаза её стали масляными.
— А ну покажи.
Бруно выложил оба шиллинга на прилавок. Баба схватила их быстрее, чем он успел моргнуть. Сунула за пазуху.
— Эй! — Бруно рванулся вперёд. — Отдай!
— Чего отдать? — баба нависла над ним, как туча. Толстые руки упёрлись в бока. — Ты, сопляк, мне должен за воздух. Дышишь моим воздухом, понял? Плати.
— Это мои деньги!
— Были твои! — баба рявкнула так, что в лавке задребезжали стёкла. — Стража! Стража! Во-о-ор!
Бруно отшатнулся. Толпа за его спиной загудела. Кто-то схватил его за шкирку — рука тяжёлая, грубая. Бруно дёрнулся, вывернулся, ударил локтем — и… чуть не упал, потому что никого не было. Просто показалось.
Он выбежал из лавки, скользя по грязи. Баба орала ему вслед: «Убью, падаль! Найду — кишки выпущу!»
Бруно бежал, не оглядываясь. Бежал, пока лёгкие не загорелись огнём. Бежал, пока не свернул в какой-то переулок — узкий, тёмный, вонючий.
Там он упал на колени и его вырвало. Желчью. Ничего другого в желудке не было.
— Сука, — прошептал он, вытирая рот. — Сука, сука, сука.
Отец учил его: в городе не верь никому. Мать учила: люди могут быть добрее, чем кажутся. Кто был прав? Оба. Но в этот момент Бруно хотелось верить только отцу.
Он выпрямился, прислонился к стене, перевёл дух.
Денег не осталось. Хлеба — нет. Еды — нет.
Только меч разбойника, обломок отцовского клинка и клятва, которая жгла сердце изнутри.
Первые три дня в Руане были адом.
Бруно спал, где придётся: под мостом, в подворотне, на паперти собора, пока сторож не пнул его сапогом в бок: «Вали, пёс, это святое место, а не ночлежка» . Он ел то, что находил: объедки с чужого стола, огрызки яблок, корку хлеба, которую кто-то выбросил, потому что она покрылась зелёной плесенью.
Он не воровал. Пока.
Отец сказал бы: «Воруй, если надо выжить». Мать сказала бы: «Не кради, это грех». Бруно выбрал отца. Но найти, что украсть, оказалось сложнее, чем он думал. Карманники в Руане были профессионалами, они чуяли новичка за версту. Дважды Бруно пытался стащить кошелёк у зазевавшегося купца — оба раза его ловили за руку. Первый раз просто оттолкнули, второй — врезали по морде так, что искры из глаз.
Он лежал в грязи, прижимая ладонь к разбитому носу, и слушал, как удаляются шаги.
— Ебаный город, — сказал он в никуда. — Ебаный мир. Ебаные люди.
На четвёртый день он встретил банду.
Пятеро мальчишек, чуть старше него, грязные, оборванные, с цепкими глазами и быстрыми руками. Они окликнули его на рынке, когда Бруно пытался стянуть яблоко с лотка.
— Эй, новенький! — позвал рыжий, с облупленным носом и щербатой улыбкой. — Слазь, не твоё.
Бруно замер. Яблоко было в руке. Лоточник отвернулся — торговался с бабой о цене на морковь.
— Я его первый увидел, — сказал Бруно, сжимая фрукт.
— Ах ты, сучонок! — Рыжий спрыгнул с бочки, на которой сидел, подошёл вплотную. Он был выше Бруно на голову. — Слышь, падаль, тут всё наше. Понял? Рынок — наш. Мост — наш. Соборная площадь — наша. Даже дерьмо в канаве — и то наше. Ты тут никто.
— Я Бруно.
— А мне насрать, как тебя зовут. — Рыжий ткнул его пальцем в грудь. — Деньги есть?
— Нет.
— Оружие?
Бруно прижал руку к поясу, где висел меч.
Рыжий увидел. Усмехнулся.
— О, игрушки. А ну покажи.
— Не подходи.
— Или что? — Рыжий шагнул ближе. Остальные четверо замерли за его спиной, готовые броситься по первому знаку. — Или ты меня зарежешь, щенок? Ты хоть раз кого-нибудь убивал?
Бруно выхватил меч.
Движение было резким, неуклюжим — не хватило ни силы, ни опыта, ни техники. Но лезвие сверкнуло, и рыжий отступил на шаг.
— Убивал, — сказал Бруно. Голос не дрогнул. — Двоих. На дороге. Разбойники. Я убил их, потому что они хотели убить меня.
Рыжий смотрел на него. Смотрел долго. В его глазах промелькнуло что-то — не страх, но уважение. Или любопытство.
— Двоих? — переспросил он. — Сам? Сопляк? Ну-ну.
— Хочешь проверить?
Тишина.
Рыжий склонил голову набок, разглядывая Бруно, как лошадь на ярмарке. Потом обернулся к своим.
— Слышали, падальщики? Новенький воюет. Двоих завалил.
Парни засмеялись. Но как-то неуверенно.
Рыжий снова повернулся к Бруно.
— Ладно, боец. Жить хочешь?
— Хочу.
— Жрать хочешь?
— Хочу.
— Тогда будешь с нами. Сегодня на дело. Покажешь, на что способен.
Рыжий протянул руку. Грязную, с обломанными ногтями.
Бруно посмотрел на его руку. Потом на меч, который всё ещё держал наготове.
— Как тебя зовут? — спросил Бруно.
— Кость, — ответил рыжий. — Ну что, идёшь или так и будешь тут торчать со своим мечом?
Бруно убрал меч в ножны. Пожал Костью руку.
Рука оказалась цепкой, сильной. Кость сжал пальцы так, что захрустели костяшки.
— Добро пожаловать в Руан, щенок, — сказал он. — Не обосрись.
Дело было ночью.
Цель — лавка того самого лоточника, у которого Бруно пытался украсть яблоко. Толстого, с кривыми ногами и жирными пальцами. У которого был сейф под прилавком, и в этом сейфе, по слухам, лежало серебро.
Банда Кости промышляла кражами на рынке: кто-то отвлекал, кто-то тащил, кто-то прикрывал. Работали шустро, но без особого размаха. В основном тырили еду, иногда — мелкие монеты.
В этот раз Кость хотел ударить по-крупному.
— Я следил за ним неделю, — объяснял он Бруно, пока они сидели в подворотне, ожидая темноты. — Каждый вечер, ровно в полночь, он уходит к шлюхам. Запирает лавку на два замка, но чёрный ход... чёрный ход дерьмовый, я его за час вскрою. Нам нужен кто-то, кто постоит на стрёме. И кто-то, кто потащит тяжёлое.
— Тяжёлое?
— Сейф, мать твою, сейф. Он маленький, но ебаный вес имеет. Донесёшь?
Бруно кивнул.
— А если кто придёт?
— Убьёшь, — Кость сказал это так равнодушно, как говорят «откроешь дверь» или «нальёшь воды». — У тебя же есть опыт, боец.
Бруно промолчал.
Полночь наступила быстрее, чем он ожидал.
Луна спряталась за тучами — Кость сказал, это хороший знак. Рынок опустел, лавки заперты, только где-то вдалеке лаяла собака да пьяный стражник горланил песню, пытаясь вспомнить слова.
Кость вскрыл чёрный ход за пятнадцать минут. Возился с замком, матерился шёпотом, но справился. Дверь открылась с протяжным скрипом, от которого Бруно замер и сжал рукоять меча.
— Заходите, — скомандовал Кость. — Тихо, как мыши.
Внутри пахло мукой, дрожжами и сахаром. Бруно принюхался — желудок дёрнулся, напоминая, что он не ел со вчерашнего вечера. Но сейчас было не до еды.
Кость и двое его парней — Зубило и Воробей — принялись шарить по лавке, выгребая монеты из ящиков. Бруно стоял у двери, сжимая меч, и всматривался в темноту.
Всё шло по плану.
Пока не пошло.
— Эй, вы там, — раздался голос с улицы. Пьяный, сиплый. — Кто в лавке? А ну выходи!
Стражник.
Бруно увидел его через щель в двери. Один. С факелом, с мечом на поясе, но шатается — еле стоит на ногах. Пьяный в стельку. Но опасный — даже пьяный стражник может позвать подмогу.
— Не выходи, — шепнул Кость. — Отсидимся, уйдёт.
— Эй, я сказал — выходи! — стражник толкнул дверь. Заперто. Он забарабанил кулаком. — Открывайте, суки, или я сейчас всех стражников сюда позову!
— Твою мать, — выдохнул Кость.
— Я выйду, — сказал Бруно.
— Ты охренел?
— Я выйду и отвлеку его. А вы делайте дело и уходите через чёрный ход.
Кость уставился на него. В темноте глаза его блестели — волчьи, настороженные.
— Ты труп, парень.
— Может быть. — Бруно отодвинул засов. — Но не сегодня.
Он вышел.
Стражник был пьян настолько, что сначала не понял, кто перед ним. Маленький, грязный, с мечом, который казался слишком большим для такого щенка.
— Ты кто такая? — спросил стражник, щурясь.
— Грабитель, — ответил Бруно. — Хотел украсть хлеб.
Стражник замер. Потом расхохотался, да так громко, что эхо покатилось по рыночной площади.
— Грабитель! Слышь, парень, ты или смелый, или тупой как пробка.
— Тупой, — сказал Бруно. — Но живучий.
Он шагнул вперёд, и стражник, всё ещё смеясь, выхватил меч.
— Ну давай, щенок, покажи, чему тебя мамка учила.
Он ударил первым — лениво, небрежно, ожидая, что Бруно просто отлетит в сторону.
Бруно не отлетел.
Он ушёл вниз, пропустил лезвие над головой, и ударил сам — не мечом, ногой. В колено. Стражник охнул, покачнулся, но не упал. Бруно ударил снова — на этот раз рукоятью меча в лицо.
Хруст. Кровь.
Стражник взвыл, отступил на шаг, закрываясь рукой.
— Су-у-ука! Я тебя, падаль...
Он бросился вперёд, размахивая мечом как косой. Бруно едва успел пригнуться — лезвие свистнуло в волосах, срезало прядь. Второй удар — Бруно принял на свой меч, но силёнок не хватило, клинок отлетел в сторону, и Бруно покатился по земле, уходя от третьего удара.
Стражник навис над ним с занесённым мечом.
— Сдохни, мразь!
Бруно выхватил обломок отцовского меча — тот, что всё ещё носил за поясом. Короткий, острый, злой.
Стражник не ожидал.
Бруно ударил снизу вверх — туда, где сходятся рёбра. В сердце.
Обломок вошёл на треть — неглубоко, но достаточно. Стражник выронил меч, схватился за грудь, уставился на торчащий из неё кусок стали. Глаза его стали круглыми, как у рыбы на прилавке.
— Ты... — прошептал он. — Ты, щенок...
Он рухнул на колени, потом на четвереньки, потом замер.
Бруно выдернул обломок.
Кровь хлынула на булыжники, закапала в щели между камней.
Бруно стоял, тяжело дыша, и смотрел на тело. Третий за его жизнь. Третий, кого он убил.
За спиной послышались шаги. Кость.
— Твою мать, — сказал рыжий, глядя на труп. — Твою мать, ты и правда мясник.
— Уходим, — бросил Бруно, не оборачиваясь. — Сейф взяли?
— Взяли.
— Тогда быстро.
Они скрылись в переулке за секунду до того, как на площади появился другой стражник, привлечённый шумом.
За их спинами залаяли собаки.
Сейф вскрыли в подвале заброшенного дома на окраине Руана.
Там оказалось больше серебра, чем ожидал Кость — почти пятьдесят шиллингов. Доход за месяц для хорошего ремесленника. Для банды оборванцев — целое состояние.
Кость разделил добычу поровну. Всем, кроме Бруно — ему дал двойную долю.
— За то, что вытащил нас, — сказал он. — Ты теперь свой, боец. Но с этого момента ты с нами. Мы — одна семья. Понял?
Бруно сжал в руке монеты. Серебро было холодным, тяжёлым.
— Понял, — сказал он.
Но про себя подумал: «Семья у меня была. Её убили. Больше у меня не будет семьи. Только месть».
Он пробыл с бандой Кости три недели.
Они крали, грабили, иногда дрались. Бруно оказался хорош в драках — не умением, а злостью. Он не боялся боли. Не боялся смерти. Он боялся только одного — не успеть.
Отец учил его: чтобы победить в драке, нужно быть злее противника. Бруно был злее всех. Его били — он вставал. Ему ломали пальцы — он перематывал их тряпками и продолжал сжимать меч. Его резали — он не чувствовал.
Он стал своим для банды. Но сам не чувствовал себя своим.
Однажды ночью, когда они сидели у костра в подвале — отмечали удачное дело, пили кислое вино, горланили песни — Кость положил руку ему на плечо:
— Слышь, Бруно. А чего ты такой злой? У тебя кто-то умер?
Бруно посмотрел на него. Долго. Потом сказал:
— Все.
Кость не стал больше спрашивать.
На четвёртой неделе он ушёл.
Не потому, что поссорился с бандой — не поссорился. Просто понял: воровство не сделает его сильнее. Кражи не помогут убить графа Арнульфа и Гарольда Шрама. Для этого нужно другое.
Оружие. Тренировки. Учителя.
Бруно вышел из подвала рано утром, когда остальные ещё спали. Взял с собой только меч, обломок и несколько монет на первое время.
Кость проснулся от скрипа двери.
— Ты куда, боец? — спросил он спросонья, хрипло.
— Искать, — ответил Бруно. — Спасибо за всё.
— Вернёшься?
— Нет, — сказал Бруно. — Но я заплачу. Когда-нибудь. Когда убью их всех.
Кость смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась.
— Странный ты, боец, — прошептал он одними губами. — Очень странный.
Бруно бродил по Руану ещё два дня.
Он искал. Не знал, что именно — но знал, что найдёт.
И нашёл.
Старый Волк.
Старый Волк появился из ниоткуда.
Бруно стоял на развалинах старого римского форума — там, где городская стража не ходила, потому что боялись обвала. Среди обломков колонн и поросших мхом камней он тренировался с мечом — без техники, без школы, просто размахивал клинком, как топором, пытаясь придумать собственный бой.
— Хуже не видел, — раздался голос сбоку.
Бруно обернулся.
На колонне сидел старик. Лет шестидесяти, наверное. Седая щетина, шрамы на лице — один, через левую бровь и щёку, другой, на подбородке. Одет в чёрный плащ, потрёпанный, но дорогой. За поясом — два коротких меча и кинжал с костяной рукоятью.
— Ты кто? — спросил Бруно.
— Тот, кто спасёт тебе жизнь, щенок, — старик спрыгнул с колонны. Приземлился легко, почти бесшумно. — С такой техникой тебя убьёт даже бабка с клюкой.
— Я не просил меня спасать.
— А я и не предлагаю. Я предлагаю учить.
Бруно замер.
— Кто ты?
Старик усмехнулся. В его глазах было что-то волчье — жёлтое, цепкое, насмешливое.
— Меня зовут Старый Волк, — сказал он. — Я наёмник. Когда-то был лучшим в Альбионе. Теперь — старый, хромой, но живучий, как таракан. Ищу ученика. Ты — первый за десять лет, кто меня не испугался.
— А должен был?
— Большинство — да. Я страшный, — Старый Волк оскалился в улыбке. Зубов недоставало, но те, что остались, были острыми, как у хищника. — Так что, парень. Идёшь со мной или продолжишь махать мечом, как косой?
Бруно смотрел на него долго.
Потом спросил:
— Ты научишь меня убивать?
— Научу, — кивнул Старый Волк. — Научу не просто убивать. Научу выживать. Научу побеждать. Научу мстить.
Сердце Бруно ёкнуло.
— Откуда ты знаешь, что мне нужно мстить?
Старый Волк подошёл ближе. Положил тяжёлую руку на плечо Бруно.
— Такие глаза, парень, бывают только у тех, кто потерял всё. Я вижу тебя насквозь. Ты весь — клятва. Клятва, которая сожрёт тебя изнутри, если ты не найдёшь того, кто научит тебя её исполнить.
Бруно сглотнул. Горло пересохло.
— Сколько?
— Твоя жизнь, — ответил Старый Волк. — Это единственная плата, которая мне нужна. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь.
Он протянул руку.
Бруно посмотрел на неё. Потом на свой обломок отцовского меча.
— Если ты меня обманешь, я убью тебя, — сказал Бруно, глядя старику прямо в глаза. — Я убивал раньше. Я убью снова. Клянусь.
Старый Волк рассмеялся. Громко, раскатисто, от души.
— Обещаю, щенок. Если я тебя обману — убьёшь. Но сначала дай мне шанс.
Бруно пожал его руку.
Рука была твёрдой, мозолистой, сбитой.
— Пойдём, — сказал Старый Волк. — Сначала в баню. Надо отмыть тебя, чтобы от тебя не воняло за версту. Потом — жрать. Потом — спать. А завтра начнём.
Он развернулся и пошёл.
Бруно — за ним.
Впервые за много недель он чувствовал не пустоту, а что-то другое.
Надежду?
Нет. Не надежду.
Цель.
Часть 3. Путь в гильдию
Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдейский квартал.
Старый Волк вёл Бруно через город так, будто знал каждую трещину в мостовой.
Они шли не по главным улицам — там, где толпился народ, воняло навозом и орали торговцы. Старик сворачивал в переулки, которые Бруно и не замечал раньше. Узкие, как кишки, тёмные, даже в полдень, с нависающими балконами верхних этажей, с грязными окнами и дверьми, за которыми кто-то стонал, матерился или тихо плакал.
— Не отставай, — бросил Старый Волк через плечо. — И не смотри никому в глаза. В этом районе взгляд могут принять за вызов. А ты пока не готов к вызовам.
— Куда мы идём? — спросил Бруно. Он едва поспевал — ноги всё ещё болели, хотя раны затянулись, а ступни загрубели, покрылись мозолями, как у старого нищего.
— В баню, — ответил старик. — Я же сказал. От тебя несёт так, что дохлые крысы дохнут.
Старый Волк не врал.
Бруно вонял. Он не замечал этого раньше — привык. Но теперь, когда старик сказал, запах ударил в нос сам собой, резкий, удушливый: смесь пота, грязи, запёкшейся крови, дыма и ещё чего-то кислого, что налипло за время жизни в подвале с бандой Кости.
— Да уж, — сказал Бруно, понюхав подмышку. — Херня.
— Херня, — согласился Старый Волк. — Но вонючая.
Баня оказалась в подвале старого дома на улице Мясников.
Снаружи никакой вывески. Только покосившаяся дверь, обитая железом, и запах — пар, мыло, горячая вода. Старый Волк постучал три раза — коротко, два длинных, ещё один короткий. Дверь приоткрылась, в щели показался глаз — мутный, старый, подбитый.
— Свои, — сказал старик. — Волк привёл щенка.
— Плати, — ответил глаз.
Старый Волк бросил на порог медяк. Дверь открылась шире.
Внутри было темно, жарко и влажно. Каменный пол, каменные стены, в углу — печь, раскалённая докрасна, над ней — котёл с водой. Пахло берёзовыми вениками, дегтярным мылом и мужским потом.
— Раздевайся, — велел Старый Волк, стягивая плащ.
Бруно замялся.
— Чего встал? Стесняешься? — старик усмехнулся. — В гильдии стеснительных не любят. Снимай штаны, парень, или я сам сниму.
Бруно разделся. Стянул рубаху — ту самую, прожжённую, грязную, которую не снимал с ночи пожара. Она прилипла к телу, отдиралась с трудом, кусками.
Старый Волк свистнул.
Под рубахой оказались раны. Не смертельные, но много. Синяки на рёбрах — от ударов разбойников. Ссадины на спине — от падения на камни. Порезы на руках — от колючей проволоки? от мечей? от осколков? Бруно сам не помнил. И красные полосы на запястьях — верёвка? нет, следы пальцев, чьих-то пальцев, которые сжимали его, когда он...
Он отогнал воспоминание.
— Кто ж тебя так, парень? — Старый Волк подошёл ближе, осмотрел раны со знанием дела. — Это не драка. Это война.
— Война, — согласился Бруно. — Моя.
Старик ничего не сказал. Просто взял ковш, зачерпнул горячей воды из котла и вылил на Бруно.
— А-а-а! — заорал Бруно, отскакивая. — Сука! Ошпарил!
— Терпи, — сказал Старый Волк. — Вода чистит не только тело. Потом поймёшь.
Он полил Бруно снова. И снова. И снова. Потом намылил жёсткой щёткой — из конского волоса, драло так, что кожа слезала лоскутами. Бруно стиснул зубы и молчал.
— Молодец, — одобрил старик. — Не ноешь. Это хорошо. Ноющие дохнут первыми.
Когда грязь наконец отмылась, Старый Волк протянул Бруно чистое бельё — льняное, грубое, пахнущее лавандой.
— Чьё это? — спросил Бруно.
— Твоё, — ответил старик. — Теперь. Заплатишь потом.
После бани Старый Волк повёл Бруно в таверну.
«Пьяный дрозд» называлась. Убогое место: прокопчённые стены, покосившиеся столы, на полу — солома, перемешанная с объедками. Но еда оказалась горячей, а пиво — некислым.
Они сидели в углу, подальше от пьяных мужиков, которые орали песни и тискали толстых девок. Бруно уплетал за обе щёки — баранью похлёбку, чёрный хлеб, кусок свинины с кровью. Старый Волк смотрел и усмехался.
— Давно не жрал?
— Три дня, — ответил Бруно с набитым ртом.
— Три недели, судя по тому, как ты накинулся на мясо. Не давись, никто не отнимет.
Бруно проглотил, отхлебнул пива — горького, пенного, незнакомого. Мать не давала пива, говорила: «Вырастешь — напьёшься». Он вырос. За одну ночь.
— Рассказывай, — сказал Старый Волк, откидываясь на спинку стула. — Кто ты, откуда, кому мстить.
Бруно замер. Положил ложку.
— Зачем тебе?
— Затем, что я не беру учеников с улицы. Мне нужно знать, кого я учу. Иначе однажды ты меня зарежешь во сне, а я даже не пойму, за что.
Бруно молчал. Долго. Потом сказал:
— Меня зовут Бруно. Мне двенадцать. Я из деревни Тулеар. Моих родителей убили «Чёрные псы» графа Арнульфа. Отца зарубили у ворот. Мать... — голос дрогнул, но он справился. — Мать изнасиловали и отрубили голову. Я видел всё.
Старый Волк не вздрогнул. Не охнул. Только глаза его стали жёстче, а лицо — непроницаемым, как каменная маска.
— Граф Арнульф, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Канцлер Альбиона. Правая рука короля.
— Ты его знаешь?
— Знаю, — кивнул Старый Волк. — И ненавижу. Но не так сильно, как ты. Для меня он просто гнида. Для тебя — конец света.
Бруно сжал кулаки.
— Клянусь, я убью его. И Гарольда Шрама. И всех «Чёрных псов». Каждого.
— Гарольд Шрам, — старик хмыкнул. — Это уже интереснее. Гарольд — правая рука Арнульфа, его пёс, его палач. Говорят, он убил больше ста человек. Голыми руками. Без оружия. Одной левой.
— Мне плевать, сколько он убил, — сказал Бруно. — Он умрёт.
Старый Волк посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.