- -
- 100%
- +
— Знаешь, чем отличается наёмник от того, кто просто хочет отомстить?
— Чем?
— Наёмник не торопится. Наёмник ждёт. Готовится. Выбирает момент. А тот, кто хочет отомстить, бежит вперёд сломя голову, и его убивают на третьем шагу. Так ты хочешь? Умереть на третьем шагу?
Бруно стиснул зубы.
— Нет.
— Тогда слушай меня внимательно. Я отведу тебя в гильдию «Костяные копья». Там ты научишься драться. Там ты научишься убивать. Там ты станешь тем, кем должен стать. Но это займёт годы. Много лет. Ты готов ждать?
— Я готов ждать всю жизнь, если нужно.
— Всю жизнь не понадобится, — Старый Волк поднял кружку. — Лет через семь, если не сдохнешь, сможешь попробовать. Согласен?
Бруно поднял свою кружку. Чокнулся.
— Согласен.
Гильдия «Костяные копья» располагалась в Руане, но не в центре — на окраине, там, где город встречался с лесом. Высокое здание из серого камня, с зубчатыми стенами, с башнями по углам, с воротами, за которыми угадывался внутренний двор.
— Крепость? — спросил Бруно, разглядывая строение.
— Цитадель, — ответил Старый Волк. — Наёмники не любят сюрпризов. Поэтому мы строим так, чтобы нас нельзя было взять врасплох.
У ворот стояли двое. В кольчугах, с алебардами, с холодными глазами.
— Старый Волк, — сказал один. — А это кто с тобой?
— Щенок, — ответил старик. — Пришёл учиться.
— Взнос?
Старый Волк бросил кошель. Тяжёлый. Звякнул серебром.
— За полгода, — сказал он. — Потом добавим.
Стражник развязал кошель, пересчитал монеты, кивнул.
— Проходи.
Ворота открылись. Бруно шагнул внутрь.
Внутренний двор оказался огромным. Вымощенный камнем, с коновязью вдоль стены, с колодцем посередине, с кузницей в углу — там двое здоровенных мужиков ковали мечи, раскалённое железо шипело, погружаясь в воду.
Двор был полон людей.
Мужчины. Женщины тоже — несколько, но мало. Все в доспехах, с оружием. Кто-то тренировался на манекенах — соломенных чучелах, обмотанных верёвками. Кто-то дрался друг с другом — учебные бои, на деревянных мечах, но били так, что искры из глаз. Кто-то чинил оружие, правил клинки, смазывал кожаные доспехи.
Запах — железа, пота, кожи. Бруно втянул его и почувствовал, как забилось сердце.
— Это — «Костяные копья», — сказал Старый Волк. — Одна из лучших гильдий в Альбионе. Тысяча наёмников. Пятьсот в отрядах, остальные — в резерве. У нас свои кузнецы, свои лекари, свои повара. Мы — маленькая армия.
Бруно смотрел по сторонам, разинув рот. Никогда он не видел ничего подобного.
— А это кто? — спросил он, кивая в сторону группы наёмников, которые сидели в кругу и что-то обсуждали. У одного на плече висела медвежья шкура.
— Отряд «Северные псы», — ответил старик. — Бывшие разбойники, которые перешли к нам. Злые, как черти. Но мастерские. С ними лучше не связываться.
— А это?
— «Кровавые сёстры». Женский отряд. Не советую шутить с ними — зарежут и не поморщатся. На их счету три десятка голов.
Бруно кивнул. Он понял: здесь не шутят. Здесь выживают.
Старый Волк привёл его в казарму — длинное помещение с деревянными нарами в три яруса.
— Здесь будешь спать, — сказал он. — Твоё место — в дальнем углу. Соседи — такие же щенки, как ты. Мальчишки, которых привели учиться. Не вздумай с ними драться, если не уверен в победе. Покажешь слабость — сожрут.
— А если я уверен?
— Тогда победи. Но не калечь. У нас каждый человек на счету.
Старый Волк вытащил из сундука свёрток. Развернул — там оказалась одежда: штаны, рубаха, куртка из толстой кожи.
— Надевай. То, в чём пришёл, выбрось. В печь.
Бруно взял одежду. Кожа пахла новой, не ношенной. Куртка оказалась тяжёлой, грубой, но тёплой.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари. За всё заплатишь. Работой, потом или деньгами. Наёмники не дарят подарки. Мы даём в долг.
Бруно кивнул.
Первая ночь в гильдии была длинной.
Бруно лежал на нарах, прижав к груди обломок отцовского меча, и слушал, как вокруг храпят другие мальчишки. Кто-то говорил во сне. Кто-то плакал — тихо, в подушку. Никто не смеялся.
Бруно не спал. Он смотрел в потолок — деревянный, с балками, на которых висели связки сушёных трав. За окном ухали совы. Где-то далеко лаяли собаки.
Он думал о матери.
Она учила его, что сны — это послания от умерших. Что если очень захотеть, можно увидеть во сне тех, кого потерял. Бруно очень хотел. Но сон не шёл.
Вместо этого он видел красное зарево. Слышал влажные звуки. Чувствовал запах пепла.
Он закрыл глаза и сжал обломок так, что ладонь порезалась о лезвие.
— Я выживу, — прошептал он. — Я стану сильным. Я убью их всех. Клянусь.
За окном ухнула сова.
Словно в ответ.
Утром его разбудил рожок.
— Подъём! — заорал кто-то в коридоре. — Подъём, падальщики! Пропустите завтрак — сдохнете с голоду!
Нары заскрипели, затопали босые ноги, кто-то упал, матерясь. Бруно вскочил — не сразу, тело ломило, но он заставил себя двигаться.
В столовой — длинном зале с каменным полом — толпились люди. Взрослые наёмники сидели за отдельными столами, пили пиво, ели кашу, смеялись. Мальчишки — щенки, как их называли — стояли в очереди за раздачей, получая свои порции: миска овсянки, ломоть хлеба, кружка воды.
Бруно сел в углу, прижавшись спиной к стене — отец учил: всегда видеть дверь, всегда контролировать выход. Он не знал, чему его будут учить здесь. Но одно он знал точно: никто больше не застанет его врасплох.
Никогда.
Часть 4. Молчание
Весна — Лето. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».
Бруно не сказал ни слова три месяца.
Не потому, что не мог — язык был цел, связки работали, горло не болело. Он просто не хотел. Или не мог заставить себя. Слова застревали в глотке, превращались в комок пепла, который душил, но не выходил наружу.
В первый день гильдии Старый Волк спросил:
— Как спалось, щенок?
Бруно посмотрел на него и отвернулся.
Старик не настаивал. Только хмыкнул и ушёл.
На второй день мастер меча, человек по прозвищу Рваное Ухо (левое ухо ему отрубили в бою, правое — тоже, он слышал плохо, поэтому всегда орал), попытался вытянуть из Бруно имя.
— Ты! Новенький! Как тебя звать?
Бруно молчал.
— Я тебя спрашиваю, щенок! Имя, мать твою!
Тишина.
Рваное Ухо подошёл вплотную, навис над Бруно, как грозовая туча. От него разило чесноком, потом и старой кровью.
— Ты немой, что ли?
Бруно покачал головой.
— Тогда говори!
Бруно опустил глаза. Не вызов, не протест — просто отсутствие желания. Как будто внутри него кто-то нажал рычаг, отключивший голос.
Рваное Ухо сплюнул на пол.
— Старый Волк, ты привёл мне дебила? — крикнул он через весь двор.
Старик сидел у колодца, точил меч, не поднимая головы.
— Он не дебил, — ответил он спокойно. — Он просто молчит. Есть такое. Пройдёт.
— А если не пройдёт?
— Значит, не судьба, — Старый Волк пожал плечами. — Молчаливые воины — лучшие воины. Они не кричат в бою, не предупреждают о своих ударах. Им верёвку в руки — они и удавку затянут молча. Мне такие нравятся.
Рваное Ухо скривился, но отстал.
Бруно молчал не только с людьми — со всем миром.
Он не разговаривал с едой, которая таяла во рту, не благодаря. Не шептал молитв перед сном, как учила мать. Не матерился, ударившись пальцем о косяк — а бился часто, на новой территории, где каждый угол был врагом.
Он просто делал, что велели.
Вставал по рожку — в пять утра, когда небо ещё черное, а звёзды висят низко, как лампы в погребе. Шёл на зарядку — бег по двору, десять кругов, потом двадцать отжиманий, потом приседания, потом пресс, пока живот не сводило судорогой. Завтракал — каша, хлеб, вода. Шёл на тренировку — меч, топор, копьё, кулаки.
И молчал.
Старый Волк не давил. Он ставил Бруно в пару с другими учениками — теми, кто уже год или два был в гильдии. Бруно дрался с ними, проигрывал, вставал, дрался снова, снова проигрывал. Но каждый раз — чуть дольше держался. Чуть лучше уворачивался. Чуть точнее бил.
— Этот молчун, — сказал как-то один из старших учеников, здоровенный парень по кличке Мясник, — он как бык. Упрямый, тупой, но если разгонится — с ног сшибает.
— Сшибает, если попадёт, — усмехнулся второй.
— А он попадёт, — возразил третий. — Я с ним дрался. Он целится не в щит, не в меч. Он целится в горло. Каждый раз. Как будто хочет убить.
— Потому что хочет, — ответил Старый Волк, проходя мимо. — Он и пришёл сюда убивать. Не танцевать.
Месяц первый.
Бруно научился держать меч так, чтобы не сбивать мозоли на пальцах. Научился бить с вложением веса — не просто махать клинком, а вкладывать в удар всё тело, от пяток до макушки. Научился дышать в бою — не задерживать дыхание, не паниковать, не закрывать глаза в момент удара.
Его били. Часто. Иногда — жестоко.
В конце второй недели Мясник сломал ему два ребра. Удар пришёлся в левый бок, когда Бруно не успел закрыться. Хруст был слышен даже тем, кто стоял в двадцати шагах.
— Вставай, — сказал Мясник, потирая кулак.
Бруно встал. Лицо белое как мел, пот на лбу, дыхание рваное — но встал.
— Сдавайся, — предложил Мясник. — Больно же.
Бруно покачал головой. Поднял меч.
Мясник вздохнул и ударил снова. На этот раз — по ногам. Бруно рухнул, как подкошенный.
— Ну? — Мясник навис над ним.
Бруно попытался встать — не смог. Но меч не выпустил.
Тогда подошёл Старый Волк. Опустился рядом с ним на корточки.
— Слушай, парень. Я понимаю, что тебе больно. И я понимаю, что ты хочешь доказать, что ты крутой. Но сдохнуть на тренировке — это идиотизм. Ты никому не отомстишь с переломанными рёбрами. Понял?
Бруно смотрел на него. Глаза — твёрдые, как сталь.
— Отведи его к лекарю, — сказал Старый Волк Мяснику. — И чтобы через неделю был в строю.
Мясник подхватил Бруно, как куль с мукой, и потащил в лазарет.
Бруно молчал. Даже когда рёбра вправляли — без обезболивания, с хрустом и матом лекаря. Только стиснул зубы так, что заскрежетали.
Лекарь, старый еврей по имени Авраам, посмотрел на него с уважением.
— Ты, парень, или очень смелый, или очень глупый.
Бруно промолчал.
— И то и другое, — решил Авраам. — В твоём возрасте и то и другое — одно и то же.
Месяц второй.
Бруно научился терпеть боль.
Не просто не кричать — терпеть. Игнорировать. Отодвигать её на задний план, как ненужную вещь. Синяки, ссадины, растяжения, выбитые пальцы — всё это стало привычным, как завтрак и ужин.
Он дрался каждый день. С каждым, кто соглашался. Те, кто соглашались, быстро переставали соглашаться — Бруно был неудобным противником. Он не играл по правилам. Он бил в пах, в колени, в горло. Он плевался в глаза, кусался, царапался. Он использовал всё, что попадало под руку — песок, грязь, щепки от сломанного меча.
— Это не бой, это бойня какая-то, — жаловался один из учеников. — Он как бешеный пёс.
— Бешеные псы живут дольше, — ответил Старый Волк. — Потому что их боятся.
Бруно слышал это. Но не улыбнулся. Не кивнул. Просто стоял с мечом в руке и ждал следующего противника.
Ждал.
Всегда ждал.
Однажды ночью Бруно не спал.
Лежал на нарах, смотрел в потолок, слушал, как храпят соседи. За окном шумел лес — ветер раскачивал ветки, где-то ухала сова, вдалеке выл волк.
Бруно думал о матери.
Он старался не думать о ней днём — слишком больно, слишком тяжело, можно ошибиться в бою, а ошибка в бою — смерть. Но ночью, когда вокруг темнота и тишина, мысли лезли сами.
Её лицо. Её руки. Её запах — хлеб и чеснок.
Её крик. Её молчание. Тот хруст.
Бруно закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Из горла вырвался звук — не крик, не стон, не слово. Просто воздух, прошедший через сжатые связки.
— Мам, — прошептал он в первый раз за два месяца. — Мам, прости.
Слеза скатилась по щеке. Одна. Потом другая.
— Я не смог тебя защитить.
Он сжал зубы, заставил себя замолчать.
— Но я отомщу. Клянусь.
Больше он не произнёс ни звука до утра.
Месяц третий.
Бруно стал замечать, что его боятся.
Не все. Старшие наёмники — те, кто видел войну, кто убивал людей, — относились к нему с уважением. Они понимали: этот парень не играет в солдатики. Он готовится к реальной резне.
Младшие — щенки, которые пришли в гильдию за романтикой — сторонились его. Перешёптывались за спиной. Обходили стороной в столовой.
— Призрак, — прозвали его за глаза. — Не говорит, не смеётся, не плачет. Просто дерётся и ест.
Однажды вечером, после тренировки, к нему подошёл мальчишка. Лет четырнадцати, рыжий, веснушчатый, с острыми коленками и вечно улыбающейся рожей.
— Привет, — сказал он. — Я Пьер.
Бруно посмотрел на него. Взял миску с кашей, отвернулся.
— Я знаю, что ты не разговариваешь, — не унимался Пьер. — Старый Волк сказал. Но это не значит, что ты не можешь слушать, правда?
Бруно ел.
— Меня привезли сюда два года назад. Отец — кузнец, мать — прачка. Я умею метать ножи. Хочешь покажу?
Бруно не ответил.
Пьер вздохнул, вытащил из-за пояса нож — маленький, лёгкий, с деревянной рукоятью — и метнул в стену. Точнехонько в щель между досками.
— Видел? Талант, мать его! Старый Волк говорит, если тренироваться, я смогу с тридцати шагов попасть в глаз. Хочешь, научу?
Бруно поднял голову. Посмотрел на нож, торчащий в стене. Потом на Пьера.
— Не хочешь, — понял Пьер. — Ну и ладно. Бывает. Но я всё равно буду с тобой разговаривать. Потому что молчание — это скучно. А я скучать не умею.
Он уселся рядом, поджав ноги по-турецки, и принялся болтать без умолку. О гильдии, о Старом Волке, о тренировках, о девках в городе, о том, что каша сегодня пересолена, а завтра, наверное, будет рыба, и он ненавидит рыбу.
Бруно слушал.
Не отвечал, но слушал.
Впервые за три месяца его лицо чуть-чуть смягчилось.
Только чуть-чуть.
— А знаешь, почему «Костяные копья» так называются? — спросил Пьер как-то раз.
Бруно точил меч. Кремень скрежетал по стали, высекая искры.
— Потому что основатель гильдии, старый хрыч, которого уже нет в живых, говорил: «Кости — единственное, что остаётся от человека, когда всё сгорело. А копья — единственное, что можно сделать из костей». Типа мы — копья, которые торчат из костей прошлого. Красиво, правда?
Бруно остановился на секунду. Посмотрел на свои руки. На обломок отцовского меча, который всегда лежал рядом.
— Ты тоже кого-то потерял? — спросил Пьер. Голос его стал тише, серьёзнее.
Бруно не ответил.
— Я понял, — сказал Пьер. — Извини. Не буду больше.
Он положил руку Бруно на плечо. Легко, почти по-дружески.
Бруно не отодвинулся. Не ударил. Просто продолжал точить меч.
Но внутри что-то шевельнулось.
То, что он считал мёртвым.
В конце третьего месяца Старый Волк позвал Бруно к себе в комнату.
Маленькая каморка, заваленная картами, свитками, оружием. В углу — кровать, застеленная медвежьей шкурой. На стене — портрет женщины. Чёрно-белый, углём нарисованный. Красивая, с грустными глазами.
— Садись, — сказал старик, указав на табурет.
Бруно сел.
— Три месяца, — Старый Волк откинулся на спинку стула. — Я смотрю на тебя всё это время. Ты не сказал ни слова. Не заорал, когда Мясник сломал тебе рёбра. Не заныл, когда лекарь вправлял пальцы. Ты просто делал, что велели, и молчал. Я прав?
Бруно кивнул.
— Это хорошо. Но это недостаточно.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом темнело, где-то в лесу кричала ночная птица.
— Молчание — это не просто отсутствие слов. Молчание — это умение держать язык за зубами, когда хочется орать. Когда хочется рвать и метать. Когда внутри всё кипит, а ты сдерживаешься. Умеешь?
Бруно подумал. Потом кивнул.
— Не уверен, — Старый Волк усмехнулся. — Но проверим. Завтра я возьму тебя в город. На дело. Покажешь, на что способен. А теперь — спи.
Бруно встал, направился к двери.
— И ещё, — окликнул его старик. — Пьер. Твой рыжий друг. Он о тебе заботится. Ты это цени.
Бруно остановился. Посмотрел на портрет женщины на стене.
— Кто это? — спросил он хрипло.
Первый вопрос за три месяца.
Старый Волк помолчал. Потом сказал:
— Жена. Умерла. Давно. Война.
Бруно кивнул.
— Прости, — сказал он.
И вышел.
Этой ночью Бруно спал спокойнее, чем обычно.
Может, потому что впервые за долгое время почувствовал — он не один. Рядом есть кто-то, кто понимает. Старый Волк. Пьер. Даже Мясник, который сломал ему рёбра, но потом принёс в лазарет яблоко.
Он не мог говорить. Не мог плакать. Не мог просить помощи.
Но он мог терпеть. Мог учиться. Мог ждать.
А ждать он умел.
Часть 5. Знакомство с Пьером
Лето. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».
Рыжий появился в жизни Бруно как сорняк — нахальный, живучий и абсолютно неистребимый.
— Привет, немой! — заорал он на второй день после того, как Бруно поселили в казарме.
Бруно сидел на нарах, перематывал порванную ладонь тряпкой. Пьер влетел в комнату, как пробка из бутылки шампанского — размахивая руками, хохоча и чуть не навернувшись о чью-то сумку.
— Ты кто? — спросил Бруно, даже не открывая рта. Вслух он не спросил. Но Пьер прочитал вопрос по глазам.
— Я Пьер, — сказал он, подходя ближе и протягивая руку. Грязную, с обкусанными ногтями и татуировкой на запястье — кривой крест, наколотый, наверное, иголкой и сажей. — Будущий лучший метатель ножей в Альбионе. А ты, я слышал, молчаливый убийца.
Бруно посмотрел на его руку. Не пожал.
— Ну и зря, — Пьер убрал руку, ничуть не смутившись. — Ручка у меня липкая, это правда, но сердце золотое. Мать так говорила. Правда, мать меня бросила, когда мне было пять, так что хрен её знает, можно ли ей верить.
Он плюхнулся на нары напротив Бруно, поджал ноги и уставился на него с такой интенсивностью, будто видел впервые в жизни.
— Говорят, ты из деревни, которую сожгли «Чёрные псы».
Бруно замер. Пальцы сжали бинт.
— Я тоже из деревни, — продолжал Пьер, не замечая или делая вид, что не замечает реакции. — Из Лонгвиля. Её сожгли три года назад. Не «Чёрные псы», другие, но суть та же.
Бруно поднял голову. Впервые посмотрел на Пьера в упор.
— Твои родители? — спросил он. Одними губами. Звука не было, но Пьер понял.
— Отец сгорел. Мать... — он помолчал, и впервые за всё время его улыбка померкла. — Мать увели. Я не знаю, куда. Может, в бордель. Может, убили. Я не нашёл.
Бруно смотрел на него. Рыжие волосы, веснушки, покрывающие нос и щёки, как созвездие. Худой, тощий, с острыми коленками и непропорционально длинными руками. Но глаза — не детские. Старые, повидавшие, уставшие.
— Я никому не рассказывал, — сказал Пьер. — Только тебе. Потому что ты свой. Свой по крови, по пеплу. Понимаешь?
Бруно не ответил. Но внутри что-то щёлкнуло.
Не ключ в замке — скорее, заноза, которую наконец заметили. Не вытащили, но заметили.
Метатель ножей
Старый Волк определил Пьера в специализацию «метательное оружие» в первый же день, как увидел, как парень кидает камни.
— У него глаз-алмаз, — сказал старик инструктору по метанию, угрюмому мужику по прозвищу Шест (потому что был высокий, тощий и прямой, как палка). — И рука лёгкая. Сделай из него убийцу.
— А он кто? — спросил Шест, разглядывая Пьера. — Шут? У него рожа такая, будто он всё время анекдот рассказывает.
— Шуты тоже убивают, — ответил Старый Волк. — Иногда лучше всех.
Шест взял Пьера в оборот.
Тренировки по метанию ножей были другими, не как бой на мечах. Там не нужно было быть сильным. Не нужно было иметь выносливость быка или мощь медведя. Нужно было одно: точность.
А точность — это скука.
Шест заставлял Пьера метать ножи часами. Сначала с трёх шагов, потом с пяти, потом с десяти. В соломенное чучело, в доску, в круг, нарисованный углём на стене.
— Ты должен чувствовать нож, — бубнил Шест, стоя за спиной Пьера и поправляя его локоть. — Нож — это продолжение твоей руки. Ты не бросаешь его — ты отпускаешь. Как птицу. Он сам должен найти цель.
— А если не найдет? — спросил Пьер.
— Значит, ты сдохнешь, — ответил Шест без тени юмора. — Настоящий бой — это не ярмарка. Там тебе не дадут второй попытки.
Пьер кивал, улыбался, но работал. Как бешеный. Как одержимый.
Он приходил на тренировку раньше всех, уходил позже всех. Даже когда пальцы стирались в кровь, даже когда локоть опухал от постоянного напряжения, даже когда Шест говорил: «Хватит на сегодня, перетренируешься». Пьер всё равно брал ножи и метал.
— Зачем ты так? — спросил его как-то Бруно. Без слов, взглядом.
— Я должен стать лучшим, — ответил Пьер, вытирая пот со лба. — Не потому что хочу. Потому что если я не стану лучшим, меня убьют. А я не хочу умирать. Я хочу жить. И найти мать.
Бруно кивнул.
Он понимал.
Первая улыбка
Это случилось в конце третьей недели.
Бруно и Пьер сидели на крыше казармы — туда можно было залезть по водосточной трубе, если не бояться свернуть шею. Пьер боялся, но лез, потому что Бруно лез. А Бруно не боялся ничего, кроме одного — не успеть отомстить.
Было тепло. Лето в этом году выдалось жарким, душным, даже ночью воздух не остывал, а висел над городом тяжёлым одеялом. Звёзды на небе горели ярко, но Бруно на них не смотрел. Он смотрел на запад — туда, где был Тулеар. Туда, где остались могилы.
— Слушай, немой, — сказал Пьер, жуя краюху хлеба, которую стащил из столовой (Старый Волк ругался, но закрывал глаза — «щенки растут, им жрать надо»). — А ты умеешь смеяться?