Джейкоб Райли. Сержант мёртвой армии. Книга первая: Дорога на юг

Пролог. Письмо, которое всё-таки нашли

Хьюстон, Техасская Республика. 15 февраля 2026 года

Старый человек сидел на веранде своего небольшого дома в пригороде Хьюстона и смотрел на закат. Февраль в Техасе – это не февраль в Огайо, где он родился и вырос. Здесь тепло, почти по-весеннему, и только лёгкий ветерок напоминает, что зима ещё не совсем ушла.

Джейкобу Райли было пятьдесят восемь лет. Для кого-то это возраст зрелости, расцвета сил. Для него – возраст воспоминаний. Жизнь потрепала его так, что иные и в семьдесят не знают столько горя. Но она же и дала ему то, о чём он уже не смел мечтать: дочь, внуков, дом.

На столе перед ним лежала стопка потрёпанных тетрадей в клетку. Самые старые из них пожелтели, края обтрепались, некоторые страницы были испачканы – то ли грязью, то ли кровью. Он собирал их тридцать с лишним лет. С того самого дня, как ушёл из дома, чтобы никогда уже не вернуться в прежнюю жизнь.

Рядом с тетрадями стояла жестяная кружка с остывшим кофе и лежал армейский жетон на поношенном шнурке. Жетон был старый, ещё с войны в Ираке. На нём значилось: «Райли, Джейкоб Эдвард, сержант, 3-я пехотная, группа крови 0+, религия – протестант». Джейкоб давно уже не был ни сержантом, ни протестантом. Он вообще не знал, кто он теперь. Просто человек, который выжил.

Из дома донёсся звонкий детский смех. Внуки – семилетний Томми и пятилетняя Сара – носились по гостиной, изображая то ли космонавтов, то ли ковбоев. Эмили, его дочь, что-то говорила им, пытаясь утихомирить перед ужином.

Джейкоб улыбнулся. Этот смех был лучшим лекарством от всех кошмаров, которые до сих пор иногда снились ему по ночам.

Он взял верхнюю тетрадь, открыл её на чистой странице и задумался. Потом медленно, с усилием выводя буквы (гражданской школе его не учили, писал он коряво, как умел), начал:

«Эмили, если ты когда-нибудь это прочитаешь… Хотя нет, ты это прочитаешь. Я хочу, чтобы ты знала. Всё. Не ту красивую историю, которую я рассказывал тебе в детстве, а настоящую. Про то, как мы жили, как всё рухнуло, как я тебя искал. Про твою маму. Про людей, которых я встретил. Про то, что я видел.

Я не герой. Я просто солдат. Солдат мёртвой армии, которой больше нет. Но я твой отец, и я хочу, чтобы ты знала правду.

Может быть, это никому не нужно. Может быть, эти тетради сгорят когда-нибудь в мусоросжигателе. А может быть, их прочитают мои внуки и поймут, почему их дед иногда просыпается по ночам и долго смотрит в темноту.

Я начну с самого начала. С того дня, когда я впервые понял, что мир вокруг нас перестал быть прочным. И с того воскресного обеда, когда всё ещё было хорошо…»

Он отложил ручку, посмотрел на закат. Солнце уже почти село, небо горело оранжевым и розовым. Из-за двери снова донёсся смех внуков.

– Деда! Иди ужинать! – крикнула Сара.

– Иду, малышка, – отозвался Джейкоб.

Он закрыл тетрадь, убрал её в стопку и тяжело поднялся. Завтра он продолжит. А сегодня – ужин с семьёй. Самое главное, что у него есть.

Часть I. Последний призыв (1990–1991)

Глава 1. Воскресный обед

Огайо, маленький городок Миллерсберг. Август 1990 года

Солнце в то воскресенье светило как-то особенно ласково. Оно заливало золотом маленькую кухню, где пахло пирогами и свежезаваренным кофе. Мэри хлопотала у плиты, напевая какую-то песенку, которая крутилась по радио. На ней было лёгкое ситцевое платье в цветочек, волосы собраны в небрежный пучок, и Джейкоб, глядя на неё из гостиной, в который раз подумал, что не понимает, как ему так повезло.

Они поженились пять лет назад. Мэри тогда только закончила колледж, он вернулся из первой командировки в Германию. Познакомились на ярмарке, куда он пошёл с друзьями, а она – с подружками. Через три месяца он сделал предложение, через полгода они уже жили вместе в этом маленьком доме, который купили в рассрочку.

Дом был старый, послевоенной постройки, но они привели его в порядок своими руками. Джейкоб сам перестелил полы, покрасил стены, починил крышу. Мэри разбила палисадник и каждую весну сажала там цветы – петунии, бархатцы, астры. Она говорила: «Чтобы было красиво, когда ты возвращаешься домой».

В этом августе было особенно хорошо. Эмили, их трёхлетняя дочь, сидела на полу в гостиной и сосредоточенно пыталась нарисовать что-то цветными мелками на листе бумаги. Язычок высунут от усердия, на лбу морщинка – совсем как у Мэри, когда она что-то высчитывает.

– Папа, смотри! – Эмили подняла рисунок. На нём можно было угадать три фигуры: большую, среднюю и маленькую. – Это мы!

Джейкоб подошёл, присел на корточки, внимательно рассмотрел творение дочери.

– Замечательно, солнышко. А это кто? – он ткнул пальцем в большую фигуру.

– Это ты, папа. Ты самый высокий.

– А это мама?

– Ага. А это я. И ещё у нас есть собака, но я её не нарисовала, потому что у меня кончился коричневый.

Джейкоб рассмеялся и поцеловал дочь в макушку. От неё пахло молоком, детским шампунем и ещё чем-то тёплым, родным, что бывает только у маленьких детей.

– Собаку мы потом дорисуем. Пойдём лучше мыть руки, мама уже скоро позовёт обедать.

– А дядя Майк придёт? – спросила Эмили, поднимаясь и хватая отца за руку.

– Обещал. Ты же знаешь дядю Майка – он без твоих рисунков жить не может.

Майкл, лучший друг Джейкоба, служил на флоте и сейчас был в отпуске. Они дружили с детства – вместе росли на этой улице, вместе ходили в школу, вместе гоняли мяч во дворе. Потом Майкл ушёл на флот, а Джейкоб в армию, но дружба не прервалась. Каждый раз, когда оба оказывались дома, они встречались, пили пиво, вспоминали детство и спорили, у кого служба тяжелее.

– У нас на корабле, – говорил Майкл, – если шторм, то тебя швыряет так, что все внутренности наружу просятся. А вы на земле, у вас твёрдо под ногами.

– Зато у вас горячий душ каждый день и койка персональная, – парировал Джейкоб. – А мы в поле спим, где придётся, и моемся в ручье.

Споры эти были бесконечными и бессмысленными, но они делали встречи ещё теплее.

Звякнул дверной звонок.

– Я открою! – закричала Эмили и, шлёпая босыми пятками, понеслась к двери.

Джейкоб пошёл за ней. На пороге стоял Майкл – высокий, широкоплечий, в джинсах и клетчатой рубашке. В руках он держал большую коробку.

– Дядь Майк! – Эмили повисла у него на ноге.

– Привет, малышка! – Майкл подхватил её на руки, подбросил в воздух. – Я тебе гостинцев привёз. Из самого Сан-Диего!

– А конфеты?

– И конфеты тоже. Но сначала нужно поздороваться с папой и мамой.

Он вошёл в дом, поставил коробку на пол, обнял Джейкоба.

– Здорово, брат. Как оно?

– Держимся. А ты чего такой загорелый? Прям как негр.

– Так океан, солнце, воздух. Красота! – Майкл прошёл на кухню, поцеловал Мэри в щёку. – Мэри, пахнет так, что я чуть слюной не захлебнулся, пока шёл.

– Садись, сейчас всё будет, – Мэри улыбнулась. – Ты надолго?

– Десять дней всего. Потом обратно. Говорят, может, в Персидский залив пошлют. Там эти… как их… иракцы что-то затевают.

Джейкоб на мгновение замер. Потом махнул рукой:

– Да ну, бредни газетчиков. Никто никого не пошлёт. Кувейт далеко, нам там делать нечего.

– А ты откуда знаешь? – Майкл сел за стол, взял кусочек хлеба. – Я вчера в новостях слышал, там уже войска стягивают.

– Стягивают, чтобы пугать. Это политика. Ты же знаешь этих клоунов в Вашингтоне – им лишь бы пыль в глаза пустить.

Мэри поставила на стол большую миску с картофельным пюре, тарелку с котлетами, салат из помидоров и огурцов (своих, с огорода). Эмили забралась на свой стульчик и нетерпеливо стучала ложкой.

– Пап, а давай есть?

– Давай, – Джейкоб сел во главе стола. – Майкл, читай молитву? Ты у нас в семье самый набожный.

Майкл улыбнулся, сложил руки:

– Господи, благослови пищу нашу и дай нам силы и здоровье. Аминь.

– Аминь! – хором ответили остальные, и Эмили громче всех.

За обедом говорили о всякой всячине. О том, что сосед сверху снова залил ванну и теперь у них на потолке пятно. О том, что в супермаркете подорожал хлеб и Мэри пришлось стоять в очереди полчаса. О том, что Эмили научилась считать до двадцати и теперь считает всё подряд – ступеньки, деревья, облака.

– Талант растёт, – смеялся Майкл. – Может, в учёные пойдёт. Или в инженеры.

– В инженеры, – кивнул Джейкоб. – Это надёжно. Не то что у нас с тобой – стрелять да плавать.

– А что плохого? Мы Родину защищаем.

– Защищаем, – Джейкоб отломил кусочек хлеба. – Только непонятно, от кого. Вроде война холодная кончилась, русские теперь наши друзья, а мы всё равно в форме ходим.

Майкл пожал плечами:

– Так положено. Армия всегда нужна. Вдруг кто нападет?

– Кто? Канада?

Они рассмеялись. Мэри покачала головой:

– Мужчины, вы как дети. Лучше скажите, как там твоя невеста, Майкл? Когда свадьба?

Майкл замялся, потупил взгляд.

– Ну… мы пока не решили. Она говорит, давай подождём, пока я с флота не уволюсь. А увольняться мне ещё два года.

– Два года – не срок, – утешил Джейкоб. – Мы с Мэри тоже ждали, пока я из Германии не вернусь. Главное – чтобы любила.

– Любит, – кивнул Майкл. – Я знаю.

После обеда Мэри уложила Эмили спать (та уже клевала носом, наевшись пирогов), а мужчины вышли на крыльцо. Сели на ступеньки, закурили. Солнце уже не пекло, а ласково грело, и откуда-то тянуло скошенной травой.

– Хорошо, – сказал Майкл, затягиваясь. – Тишина, покой. Иногда думаю: бросить всё к чёрту, вернуться сюда, купить домик, завести хозяйство. И жить себе.

– А флот?

– А флот пусть без меня плавает.

Джейкоб посмотрел на друга. Тот говорил это уже не в первый раз. Каждый отпуск одно и то же: «Брошу всё, вернусь». Но проходило время, и Майкл снова уезжал в Сан-Диего, на свою базу, к своим кораблям.

– Не бросишь, – сказал Джейкоб. – Ты моряк до мозга костей. Засохнешь без соли.

– Может, и засохну, – Майкл усмехнулся. – Ладно, пойду я. Завтра к родителям надо съездить, помочь с крышей.

– Заходи ещё. Мэри всегда рада.

– Зайду. Передавай ей спасибо за обед. И Эмили поцелуй.

Они обнялись на прощание, и Майкл пошёл по улице, помахивая пустой коробкой из-под гостинцев. Джейкоб смотрел ему вслед и думал о том, как хорошо, что есть такие друзья. И как хорошо, что есть этот дом, эта улица, этот городок, где всё знакомо до последнего дерева.

Он не знал тогда, что видит Майкла в последний раз. Не знал, что через два года встретит его без ноги, на развалинах Миссури. Не знал, что его спокойная жизнь кончится очень скоро.

Вечером, когда Эмили уже спала, а Мэри читала книгу в кресле, Джейкоб включил телевизор. По всем каналам только и говорили, что об Ираке. Дикторы произносили слово «кризис» так часто, что оно потеряло смысл. Кадры: Саддам Хусейн с автоматом, американские солдаты в пустыне, самолёты на взлётной полосе.

– Выключи, – попросила Мэри. – Глаза устали.

Джейкоб выключил. Подошёл к ней, обнял.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Обещаю.

Мэри прижалась к нему, и они долго сидели молча, слушая, как тикают часы на стене и дышит во сне их маленькая дочь.

Это был последний по-настоящему спокойный вечер в их жизни. Через месяц Джейкоба призовут. Через год начнёт рушиться всё, что казалось незыблемым. Но в тот августовский вечер 1990-го они ещё не знали этого.

Они были просто счастливы. И этого уже никто не мог у них отнять.

Глава 2. Приказ. Ноябрь 1990

Огайо, Миллерсберг. Середина ноября

Осень в тот год выдалась на удивление тёплой и долгой. Листья с деревьев облетели только к началу ноября, и весь городок стоял усыпанный золотом и багрянцем. Джейкоб любил это время – предзимье, когда воздух прозрачен и звонок, когда по утрам уже прихватывает лужи тонким ледком, а днём солнце ещё греет почти по-летнему.

Он успел сделать всё, что планировал на отпуск: перебрал двигатель в старом пикапе, починил протекающий кран на кухне, помог отцу заготовить дрова на зиму. Оставалось ещё несколько дней, и он собирался свозить Мэри и Эмили в соседний городок на ярмарку ремёсел – Мэри любила такие штуки, а Эмили обожала смотреть на гончаров и кузнецов.

Но вместо ярмарки пришёл приказ.

15 ноября 1990 года.

Джейкоб как раз возился во дворе – сгребал опавшие листья в большую кучу, чтобы потом вывезти за огород. Эмили крутилась рядом, помогала таскать маленькие веточки и всё время отвлекалась на белку, которая скакала по забору.

– Пап, а белка спит зимой? – спросила она, проводив глазами рыжий хвост.

– Не спит, малыш. Она запасы делает, орешки прячет. Потом зимой кушает.

– А мы делаем запасы?

– Мы делаем. Вон, мама уже банки с соленьями в подвал перетаскала. Целый склад.

– А я люблю огурчики мамины, – Эмили облизнулась.

В этот момент из дома вышла Мэри. Она была бледнее обычного, и в руках держала конверт – казённый, жёлто-коричневый, с гербом на обороте.

– Джейкоб, – голос её дрогнул. – Это тебе.

Он узнал этот конверт сразу. Такие приходили всем, кто числился в резерве. Он и сам ждал чего-то подобного, когда смотрел новости про Ирак, но всё равно надеялся, что обойдётся.

Джейкоб вытер руки о штаны, взял конверт, вскрыл. Пробежал глазами казённые строки: "сержанту Райли Дж.Э. предписывается явиться… для прохождения службы в связи с… до особого распоряжения…"

– Когда? – спросила Мэри шёпотом.

– Через три дня.

Эмили, не понимая, что происходит, дёргала отца за штанину:

– Пап, ты куда? А ярмарка?

Джейкоб присел перед ней на корточки, взял за плечи.

– Солнышко, папе нужно уехать. Ненадолго. По работе. А ты слушайся маму, хорошо?

– А ты скоро вернёшься?

– Скоро, – он поцеловал её в лоб и поднялся.

В глазах Мэри стояли слёзы, но она сдерживалась, не плакала при дочери. Только губы дрожали.

– Пойдём в дом, – сказала она тихо. – Надо поговорить.

Вечером, уложив Эмили спать, они сидели на кухне при свете одной лампы. Мэри комкала в руках носовой платок, Джейкоб крутил в пальцах пустую кружку.

– Может, ещё не пошлют? – с надеждой спросила Мэри. – Может, просто в резерв призывают, на всякий случай?

– Может, – согласился Джейкоб, хотя оба понимали, что это не так. По всем новостям говорили, что операция будет. Что Саддама надо выбивать из Кувейта. Что Америка не потерпит.

– Я боюсь, Джейк. Я очень боюсь.

Он пересел к ней, обнял.

– Я вернусь. Обещаю. Ты же знаешь – я везучий. Со мной ничего не случится.

– Везение тут ни при чём. Там война.

– Какая война? – он попытался улыбнуться. – Это просто учения. Покажем силу, иракцы испугаются и уйдут. Сами уйдут. Без единого выстрела.

Мэри посмотрела на него долгим взглядом. Она была неглупой женщиной и понимала, что он просто пытается её успокоить. Но спорить не стала.

– Кому сказать, чтобы помог? Может, отцу твоему?

– Отцу скажу завтра. Он поможет, если что. И соседи не бросят.

– А если… если надолго? Если на год?

Джейкоб вздохнул. Этого он не знал. Никто не знал.

– Тогда ты справишься. Ты сильная. И Эмили с тобой.

Мэри уткнулась лицом ему в плечо и заплакала беззвучно, чтобы не разбудить дочь. Джейкоб гладил её по голове и чувствовал, как у самого комок в горле.

Ночью он долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и слушал дыхание жены и дочери. Потом тихо встал, оделся и вышел на крыльцо.

Ночь была холодная, звёздная. Млечный Путь протянулся через всё небо, и звёзды казались такими близкими, что, казалось, протяни руку – и дотронешься. Джейкоб закурил, хотя Мэри не любила, когда он курит на крыльце – запах потом в доме стоит. Но сейчас ему было всё равно.

Он думал об отце. Старик прошёл Вьетнам, вернулся оттуда другим – молчаливым, замкнутым, с ночными кошмарами. Мать рассказывала, что первые годы он кричал по ночам, просыпался в холодном поту. Потом отпустило, но полностью не прошло никогда. Джейкоб помнил, как отец иногда подолгу сидел в гараже, глядя в одну точку. Мать говорила: "Не трогай его, он там, где мы никогда не будем".

Теперь Джейкоб понимал, что, возможно, сам скоро окажется в таком же месте. И не знал, вернётся ли оттуда таким же, как был.

Он затушил сигарету, постоял ещё немного и пошёл в дом. Надо было выспаться. Завтра предстояло много дел.

Следующие два дня пролетели как один миг. Джейкоб съездил к родителям – мать плакала, отец молча пожал руку и сказал только: "Береги себя, сынок. И помни: там, где ты будешь, нет правильных решений. Есть только те, которые позволяют выжить". Соседи, узнав, приносили кто что – кто банку тушёнки, кто тёплые носки, кто просто приходили пожать руку и пожелать удачи.

Прощание было на вокзале. Небольшой городской вокзал в Миллерсберге – одна платформа, деревянное здание с буфетом, где подавали самый вкусный кофе во всём округе. Но сейчас буфет был закрыт, и на платформе дул пронизывающий ветер.

Эмили держалась за мамину руку и не понимала, почему все такие грустные. Она ещё не знала, что такое разлука надолго.

– Пап, а ты мне привезёшь что-нибудь? – спросила она, глядя на отца снизу вверх.

– Обязательно, малыш. Самую красивую ракушку, какую найду.

– А там есть ракушки?

– Там есть море, – соврал Джейкоб. Он не знал, есть ли там море. Пустыня там была. Но Эмили не обязательно знать такие подробности.

Поезд подошёл, пыхтя и лязгая. Пассажиров было немного, и Джейкоб быстро нашёл своё купе. Он поставил вещмешок на полку, повернулся к жене и дочери.

Мэри смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Она только прижалась к нему, и он чувствовал, как она дрожит.

– Я вернусь, – прошептал он ей в ухо. – Я люблю тебя. Береги себя и Эмили.

– Я люблю тебя, – выдохнула она.

Он подхватил Эмили на руки, поцеловал в обе щёки.

– Ты умница, дочка. Слушайся маму. Я скоро приеду.

– С ракушкой?

– С ракушкой.

Кондуктор уже кричал: "Отправляемся!". Джейкоб поцеловал Мэри в последний раз и вскочил на подножку. Поезд тронулся, и он стоял в тамбуре, глядя, как две фигурки – большая и маленькая – становятся всё меньше, пока совсем не исчезли.

Он думал, что вернётся через пару месяцев. Что это просто командировка. Что всё будет хорошо.

Он не знал тогда, что видит их в последний раз.

Глава 3. Пустыня. Январь-февраль 1991

*Саудовская Аравия, база ВВС США "Кэмп-5". Январь 1991*

Пустыня оказалась совсем не такой, как он представлял.

Джейкоб думал, что это будут бескрайние пески, барханы, как в кино про Лоуренса Аравийского. На самом деле это была плоская, каменистая равнина, унылая до зевоты. Песок был, но серый, перемешанный с пылью, которая забивалась в лёгкие, в глаза, в уши, в каждую пору кожи. Ветер дул постоянно, и пыль эта висела в воздухе, делая закаты кроваво-красными.

База "Кэмп-5" была огромным палаточным городком посреди этого ничего. Тысячи солдат, десятки самолётов, бесконечные очереди в столовую и к полевым душам. Джейкоб попал в 3-ю пехотную дивизию, в разведывательный взвод. Их задача была выдвигаться вперёд, искать позиции противника, корректировать огонь артиллерии.

Первые недели ушли на адаптацию и тренировки. Жара днём – под сорок, хотя январь считался здесь зимой. Ночью – холод, до плюс десяти. Форма промокала от пота за час, и через день её приходилось стирать в бочках с водой, которая была дороже золота.

Писем от Мэри не было уже две недели. Полевая почта работала с перебоями, и Джейкоб ловил себя на том, что подолгу смотрит на фотографию, которую носил во внутреннем кармане куртки: Мэри и Эмили в день её трёхлетия, обе в нарядных платьях, обе смеются. Иногда он доставал эту фотографию перед сном и разговаривал с ними шёпотом, чтобы соседи по палатке не слышали.

Сосед по койке, молодой парнишка из Алабамы по имени Томми, тоже тосковал по дому. Ему было всего девятнадцать, он впервые уехал так далеко от родных и каждую ночь ворочался, вздыхая.

– Сержант, а вы женаты? – спросил он однажды, когда они сидели у входа в палатку и смотрели на закат.

– Да. Уже пять лет. И дочка есть, трёх лет.

– А как это? – Томми смотрел на горизонт. – Ну, любить кого-то так сильно, что готов на край света?

Джейкоб усмехнулся.

– Это не объяснить словами, парень. Это просто чувствуешь. Когда ты рядом с ней – ты дома. Где бы ни был.

Томми вздохнул.

– У меня девушка осталась. Сара. Мы вместе школу заканчивали. Обещала ждать. Я ей письмо написал вчера, строк двадцать. А что писать? Что здесь пыльно и скучно?

– Пиши, что скучаешь. Этого достаточно.

Ночью объявили тревогу.

17 января 1991 года.

Операция "Буря в пустыне" началась с налёта авиации. Джейкоб не спал, когда завыли сирены. Он выскочил из палатки и увидел, как в сторону севера, туда, где была граница с Ираком, уходят десятки самолётов. Взлётная полоса гудела, истребители взлетали один за другим, и гул этот, казалось, проникал в самую душу.

– Началось, – сказал кто-то рядом.

Через час пришёл приказ их взводу выдвигаться к границе.

Они ехали на бронетранспортёрах всю ночь и весь следующий день. Пустыня тянулась бесконечная, однообразная, иногда попадались сгоревшие иракские машины – первые трофеи авиации. Трупов не было видно, но запах горелой резины и чего-то ещё, сладковатого, тяжёлого, висел в воздухе. Джейкоб знал этот запах по учениям – так пахла горелая плоть.

Он старался не думать об этом.

Первое столкновение случилось на третий день.

Их взвод шёл в разведку, когда наткнулись на иракский патруль. Томми, сидевший за пулемётом, первым заметил движение.

– Сержант, там! – крикнул он.

Джейкоб поднял бинокль. Метрах в пятистах двигалась группа людей в форме цвета хаки. Человек десять.

– Всем приготовиться, – скомандовал он. – Огонь только по команде.

Но иракцы заметили их раньше. Вспышка, свист, и рядом с бронетранспортёром взметнулся фонтан песка.

– Огонь! – заорал Джейкоб.

Томми нажал на спуск. Пулемёт застучал, выплёвывая длинные очереди. Джейкоб стрелял из автоматической винтовки короткими очередями, стараясь целиться, но в пылу боя это было трудно.

Через несколько минут всё кончилось. Иракцы либо были убиты, либо отступили. Тишина навалилась внезапно, оглушительная после грохота.

Джейкоб спрыгнул на песок и пошёл вперёд. Первый убитый лежал лицом вниз, раскинув руки. Он был совсем молодым – может, чуть старше Томми. На вид – обычный парень, какие в любом городе. Только в груди зияла рваная рана.

Джейкоб смотрел на него и думал: "У него тоже, наверное, мать есть. Может, жена. Может, дети". И от этой мысли стало тошно.

Подошёл Томми. Лицо его было белым.

– Сержант, я… я впервые… – голос его дрожал.

– Забудь, – жёстко сказал Джейкоб. – Это война. Они хотели убить нас. Мы их убили. Всё просто.

Он сам не верил в то, что говорил. Но нужно было держать себя в руках, чтобы не развалиться.

Они вернулись к бронетранспортёру и поехали дальше. Впереди была ещё долгая война.

Две недели они шли вглубь Ирака. Иногда были стычки, иногда – долгие переходы без единого выстрела. Однажды они наткнулись на иракский танк, подбитый авиацией. Экипаж сгорел заживо. Запах горелого мяса смешивался с запахом солярки и металла. Томми вырвало прямо на песок.

– Привыкай, парень, – сказал кто-то из старых солдат. – Здесь или ты, или тебя.

Джейкоб вспоминал этот запах потом всю жизнь. Он просыпался по ночам с ощущением, что рядом кто-то горит, и долго не мог прийти в себя.

В конце февраля они вошли в Кувейт. Города были разрушены, нефтяные скважины горели, чёрный дым застилал небо, превращая день в сумерки. Вокруг были беженцы – кувейтцы, иракцы, кто-то ещё. Они брели по дорогам с узлами, с детьми на руках, с потерянными лицами.

Джейкоб смотрел на них и думал о Мэри и Эмили. Что бы он делал, если бы они оказались на месте этих людей? Как бы защищал? И понимал, что не знает ответа.

28 февраля 1991 года.

Объявили прекращение огня. Война кончилась. Кувейт освобождён. Ирак разбит.

На базе был митинг, генералы говорили пафосные речи, солдаты стреляли в воздух от радости. Джейкоб не стрелял. Он сидел в палатке и писал письмо Мэри.

"Дорогая, я жив и здоров. Война кончилась. Скоро вернусь домой. Я так скучаю по вам, что иногда кажется, что сердце разорвётся. Обними за меня Эмили. Скажи ей, что я везу ей самую красивую ракушку, какую только смог найти. Правда, здесь нет моря, одни пески, но я придумаю что-нибудь. Я вас очень люблю. Ждите".