Слово, данное у огня

© Максим Inkwell, 2025

ISBN 978-5-0068-7873-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: Расписание

Депо «Уральский Перекрёсток» не было похоже ни на что из того, что осталось от старого мира. Это был не просто ремонтный ангар – это была крепость, выросшая на стыке вымерзших магистралей, узел, где ещё теплилась жизнь. Снаружи – бескрайняя Белая Пустота, ветер, воющий в расщелинах ледяных торосов, и вечный сумрак под низким, свинцовым небом. Внутри – гулкий, наполненный эхом металла и пара мир, пропахший угольной пылью, смазочным маслом и потом.

Артём, машинист Клана Машинистов 3-го ранга, стоял на коленях перед открытой топкой своего локомотива. Его пальцы, обёрнутые в потёртые кожаные перчатки с отрезанными пальцами, методично чистили колосники от спекшегося шлака. Жар от ещё тлеющих углей обжигал лицо, но это был хороший жар, живой. Он бормотал что-то под нос, не отдавая себе в этом отчёта – привычка, унаследованная от отца. Разговоры с машиной.

«Рокот» был старым советским тепловозом, серии ТЭ3, одним из тех железных динозавров, что пережили сам мир. Его корпус, некогда зелёный, теперь представлял собой лоскутное одеяло из заплат, сварных швов и наклёпанных листов котельного железа. На боках, поверх ржавчины и сажи, красовалась эмблема Клана – стилизованное колесо с шестернёй внутри. Но для Артёма это был не просто агрегат из стали и меди. Это было живое существо. Он знал каждый скрип его рам, каждый нюанс гула дизелей, каждый свист пара в магистралях. «Рокот» отвечал ему – надёжной работой, послушным набором хода, терпеливым принятием бесконечных ремонтов.

– Ещё немного, братец, – прошептал Артём, ударяя молотком по заклинившему колоснику. – Ещё немножко потерпи. Скоро в путь. Самый важный.

Это был его первый самостоятельный рейс с ответственным грузом. Рейс Ч-44, «Челябинск, груз особый». Не конвоирование рабов на московские шахты, не перевозка туш мороженого зайчатины, а настоящая, серьёзная работа. Знак доверия от Совета Капитанов. Его отец, такой же машинист, погиб на рельсах десять лет назад, когда ледяной обвал накрыл состав у подножия Уральского хребта. Артём вытащил из-под обломков только его походный чайник и старенький компас. С тех пор он жил с одной мыслью: водить поезда так же чисто, как водил отец. Следовать Кодексу Колеса не из страха, а потому, что это единственный способ удержать мир от окончательного распада.

Он закончил с топкой, захлопнул тяжёлую дверцу и провёл рукавом по лбу, оставив чёрную полосу. Вокруг кипела жизнь депо. В сизом свете дуговых фонарей, питаемых от грохочущего где-то в глубине дизель-генератора, сновали люди. Рабы в рваной одежде таскали мешки с углём. Механики с гаечными ключами наперевес копошились под вагонами. Торговцы из Перми или, может, самого Метротона, в хороших, хоть и поношенных, шубах, о чём-то оживлённо торговались со стражниками Клана. Воздух был густ от пара, вырывавшегося из продувочных клапанов, и от дыхания сотен людей, собравшихся под эту стальную крышу – последний островок порядка перед Белой Пустотой.

– Артём! На совещание! Капитан ждёт! – крикнул молоденький посыльный, промчавшись мимо.

Артём кивнул, потянулся за своим армейским бушлатом, висевшим на крюке у кабины, и направился к капитанскому штабу – переоборудованному служебному вагону, наглухо пристыкованному к стене депо.

Внутри было тесно, накурено и тепло. Слишком тепло. Пот со лба мгновенно сменился испариной. За столом, сколоченным из старых ящиков, сидел капитан Громов. Человек лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами и шрамом от ожога по левой щеке. Его шинель, когда-то офицерская, ныне была покрыта заплатами, но пуговицы блестели. Рядом стояли двое: старший механик депо, Сухой, тощий мужик с вечно подозрительным взглядом, и начальник охраны состава, Борщ, бывший солдат Челябинского Легиона, перешедший на службу Клану – квадратная гора мышц и холодной решимости.

– Садись, сынок, – хрипло сказал Громов, не глядя на Артём. Он изучал разложенную на столе карту-схему участка до Челябинска. Карта была самодельной, на грубой замше, с помеченными красным углём опасными участками.

Артём сел на ящик, выпрямил спину.

– Состав готов? – спросил капитан, наконец подняв на него глаза. Взгляд был усталым, проницательным, лишённым иллюзий.

– Да, капитан. «Рокот» заправлен, давление в норме, дизели прогреты. Три грузовых вагона под пломбами, одна теплушка для экипажа, броневагон в хвосте. Команда на местах.

– Хорошо. – Громов отложил карту. – Слушай, и вникай. Рейс Ч-44. Груз особый. В трёх вагонах – пятьдесят ящиков. Новые «тагильские иголки». Штурмовые арбалеты последней модели, с шестерёнными натяжителями и стальными тетивами. Плюс к ним две тысячи болтов к ним. Везут в Челябинск, для пополнения арсенала Легиона. После последних стычек с культистами у них там напряжёнка.

Сухой фыркнул, понюхав воздух.

– Шестерёнки… Хлам. Лучше бы старые добрые «Кувалды» дали. Проще чинить.

– Молчать, – отрезал Громов, даже не повернув головы. – Твоё дело – чтобы колёса крутились, а не оружие оценивать. – Он снова посмотрел на Артёма. – Вот твой закон, машинист. Никаких пассажиров. Никаких посторонних в составе. Никаких отклонений от маршрута. График – закон. Ты везёшь оружие для тех, кто держит фронт против Инея. Любая задержка – это потенциальные смерти там, на стенах. Любое нарушение – это пятно на репутации Клана. Понятно?

Артём кивнул, чувствуя, как в груди разливается горячая волна гордости и ответственности.

– Понятно, капитан. Клянусь Кодексом Колеса. Будет доставлено в срок.

– График жёсткий, – вступил Борщ, его бас булькал, будто из пустой бочки. – Двое суток до Перми-Вольницы. Там пополнение воды и угля, проверка. Ещё трое – до Челябинска. Белая Пустота спокойна, но это не значит, что безопасна. Культисты активизировались. Да и пираты смотрят голодными глазами. Мои ребята будут на чеку. Твоя задача – вести. Наша – охранять.

– Маршрут стандартный, – сказал Громов, постукивая пальцем по карте. – Но ледяные бури в этом сезоне непредсказуемы. Смотри в оба. Если что-то не так – сигнал ракетой, стоп. Лучше опоздать, чем не доехать. Но помни – опоздание тоже имеет цену. Комендант Челябинска не любит ждать.

Артём снова кивнул. Всё было ясно. Чётко. По Уставу. Именно так, как он и любил. Мир, в котором у каждой проблемы есть решение в правилах, у каждого действия – порядок.

– Отправление через сорок минут, – заключил капитан. – Иди, сделай последний обход. И, Артём… – он на мгновение задержал взгляд на молодом лице машиниста. – Не подведи. Твой отец был хорошим машинистом. Я знаю, что ты хочешь быть как он. Так будь. Без глупостей.

– Служу Клану, – чётко ответил Артём, встал и вышел из вагона, пропуская внутрь клубы морозного воздуха.

Он сделал последний круг, проверил сцепки, стукнул кулаком по колёсным бандажам – всё звенело, как надо. Рабы заканчивали погрузку последних мешков с углём в тендер. Его команда – помощник машиниста, вечно угрюмый дядька по кличке Дым, и кочегар-подросток Глаз – уже были в кабине. Артём взглянул на огромные часы под крышей депо. Стрелки, вырезанные из листовой стали, показывали без десяти. Десять минут до отправления.

Именно в этот момент к воротам депо, с воем перегруженного мотора, подъехал тягач. Не грузовик Клана и не вездеход из Челябинска. Это был старый «Урал», но его капот и двери были грубо перекрашены в тёмно-серый цвет, а на дверях красовалась невыцветшая ещё эмблема – стилизованная башня в зубчатой короне. Московский Бастион.

Откинутые брезентовые пологи кузова захлопали на ветру. Из кабины вылезли двое стражников в чёрных, подбитых мехом шинелях, с автоматами на груди – не арбалетами, а именно автоматами, древним, но грозным огнестрельным оружием. Роскошь, доступная только московской элите. Они огляделись с высокомерным безразличием, затем открыли задний борт.

Третий стражник грубо вытолкнул из кузова на снег девушку.

Она пошатнулась, но устояла. Лика. Ей было лет восемнадцать. Одежда простая, но чистая: тёплая стёганая куртка, ватные штаны, грубые боты. Никаких цепей, но по тому, как она избегала смотреть вокруг, как плотно сжала губы, было видно – она не здесь по своей воле. Её волосы, тёмные, были туго заплетены в косу. Лицо – бледное, скуластое, с большими, холодными глазами, которые сейчас смотрели куда-то внутрь себя.

Московские стражи взяли её под локти и повели к составу. К ним уже шагал капитан Громов, его лицо стало каменным.

– Стой! – его голос перекрыл гул депо. – Что за самовольство? Этот состав закрыт. Никаких пассажиров.

Старший из москвичей, человек с лицом заправского бюрократа-исполнителя, даже не удостоил его взглядом. Он достал из-под шинели сложенный вчетверо лист плотной бумаги с неровными краями, распечатанный на древнем матричном принтере. Наверху оттиснут герб Бастиона – та самая зубчатая башня.

– Приказ из Москвы. За печатью Верховного Правителя и подписью чиновника Теплового Комиссариата, – голос у него был плоским, лишённым интонаций. – Гражданка Лика, дочь бригадира Сидора из Ростовской Угольной Конфедерации. Подлежит этапированию в Челябинск в качестве гаранта лояльности указанного Сидора. Вы назначаетесь ответственным за доставку.

Громов взял бумагу, пробежал глазами. Челюсти его напряглись. Артём, стоя в нескольких шагах, видел, как жилка на виске у капитана забилась.

– У меня приказ от Совета Капитанов Клана. Груз – оружие. График – жёсткий. Пассажиров нет.

– Ваш приказ, – москвич не моргнул, – теперь устарел. Этот – приоритетен. Или вы хотите оспорить волю Московского Бастиона?

В воздухе повисла тишина. Даже грохот депо куда-то отступил. Все понимали, что это значит. Спор с Москвой – это эмбарго. Это отключение поставок, это внезапные «проблемы» на путях, это смерть для Клана как нейтральной силы. Громов был старым волком. Он знал цену таким «приказам».

Он медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, свернул бумагу.

– Где она должна быть доставлена?

– Лично коменданту Челябинска. В целости и сохранности. Её потеря или побег будут расценены как саботаж. – Москвич бросил взгляд на Лику, который скользнул по ней, как по неодушевлённому предмету. – Она не опасна. Но смотреть за ней надо.

Громов кивнул, лицо его было непроницаемо. Он обернулся к Артёму.

– Изменение в расписании, машинист. У тебя появился пассажир. Теплушка номер два. Довезёшь её в целости до коменданта. Это приказ.

Артём стоял, не двигаясь. В ушах гудело. Это было невозможно. Нарушение графика. Нарушение Устава. Пассажир в ответственном рейсе. Живая, непредсказуемая переменная.

– Капитан, но график… Кодекс гласит, что…

– Я знаю, что гласит Кодекс! – рявкнул Громов, и в его голосе впервые прорвалось раздражение, смешанное с усталостью. – Но есть и другой закон. Закон силы. Москва заплатила за этот рейс. И они купили в придачу место. Твоя задача теперь – выполнить два приказа. Доставить груз и её. Разделяй их в голове. Справишься?

Артём хотел сказать «нет». Хотел процитировать параграф Устава о недопустимости изменения состава после утверждения графика. Но он видел взгляд Громова. Взгляд человека, который уже всё решил и теперь ждёт не рассуждений, а подчинения.

– Справлюсь, капитан, – выдавил он из себя.

– Хорошо. Борщ! Посади её в теплушку. Выдели одного человека в охрану. Дверь снаружи на замок. Проверки – по расписанию.

– Есть, – буркнул начальник охраны и кивком велел одному из своих подвести девушку к вагону.

Лика прошла мимо Артёма. Она подняла на него глаза. Всего на секунду. В них не было ни страха, ни просьбы. Только холодная, глубокая пустота и какое-то странное понимание, будто она уже знала, что всё так и будет. Потом она опустила взгляд и покорно позволила завести себя в тёмный проём вагонной двери. Дверь захлопнулась. Раздался звук щеколды и висячего замка.

Московские стражи, не прощаясь, развернулись и ушли к своему тягачу. Через минуту он с рёвом умчался в белое марево за воротами.

Громов подошёл к Артёму вплотную.

– Запомни, сынок, – сказал он тихо, так, чтобы слышал только он. – Иногда колесо должно провернуться, даже если на рельсах лёд. Делай свою работу. Веди поезд. Всё остальное – не твоя забота. Она – груз, как и ящики. Только хрупкий.

Он похлопал Артёма по плечу и пошёл прочь, к броневагону, крича что-то Сухому о проверке тормозных магистралей.

Артём остался стоять один среди суеты. В голове крутились противоречивые строки из Кодекса. «График есть закон». «Приказ капитана неоспорим в пути». «Машинист отвечает за всё, что происходит на его составе». Всё смешалось. Идеальная картина первого ответственного рейса дала трещину ещё до отправления.

Он взглянул на часы. Пять минут. Пора.

С последним усилием воли он отбросил сомнения. Приказ есть приказ. График всё ещё можно было выдержать. Надо просто быть лучше, точнее, внимательнее. Он развернулся и быстрым шагом направился к кабине своего «Рокота». К своей машине, к своему чёткому, понятному миру стали и пара.

Забравшись в кабину, он кивнул Дыму. Тот, не говоря ни слова, взялся за контроллер. Глаз уже швырял уголь в топку, его лицо, испачканное сажей, светилось азартом.

Артём прислонился к холодному стеклу, глядя на стрелочников у путей. Он дал протяжный гудок – два коротких, один длинный. Сигнал «Поезд отправляется».

С грохотом и лязгом, с шипением отпускаемых тормозов, «Рокот» дрогнул и медленно, величаво, тронулся с места. Депо начало уплывать назад. Вот последние огни, вот ворота, распахнутые в бескрайнюю, безжизненную белизну Белой Пустоты. Холодный ветер ударил в лобовое стекло, сразу покрыв его узорным инеем.

Рейс начался. Но Артём уже знал: он вёз с собой не только оружие для войны с холодом. Он вёз с собой тихую, молчаливую трещину в собственном идеальном мире. И график, и приказ уже вступили в противоречие прямо у него в голове. Оставалось только ждать, во что это выльется там, впереди, во тьме и льду.

Глава 2: Попутчик

Белая Пустота встретила их привычным безразличием. За стёклами кабины «Рокота» плыл однообразный, угнетающий пейзаж: плоская, как стол, снежная равнина, прерываемая лишь редкими, почерневшими от времени и ветра торосами – грядами ледяных глыб, выпирающих из-под снежного покрова. Небо – низкое, свинцово-серое, сливалось с землёй на горизонте в сплошное белесое марево. Видимость была не больше километра. Идеальные условия для того, чтобы потеряться навсегда.

Артём стоял у контроллера, рука в толстой варежке лежала на рукояти. «Рокот» шёл на первой позиции, дизели работали ровным, глухим урчанием, отдававшимся в металле пола. Скорость – тридцать километров в час, не больше. Быстрее нельзя: рельсы, едва видные из-под наносов снега, могли таить в себе смертельные сюрпризы – просадки, ледяные наросты, а то и вовсе размытый промоиной участок. Каждые полчаса Дым высовывался из бокового окна, вглядываясь в белую мглу впереди, его лицо моментально покрывалось инеем. Глаз, не переставая, подбрасывал в топку уголь, его движения были выверены, автоматичны.

Всё шло по графику. Первые сутки пути. Депо осталось позади, впереди – долгий, пустой отрезок до Перми-Вольницы. В голове Артёма тикали внутренние часы, сверяясь с маршрутной картой. Пока – всё в норме. Если не считать непредвиденного груза в теплушке номер два.

Мысль о пассажирке грызла его, как назойливая мошкара. Нарушение. Сбой в отлаженной системе. Он пытался загнать её в дальний угол сознания, сосредоточившись на показаниях приборов: давление масла, температура воды, напряжение в сети. Но она возвращалась. Дочь ростовского бригадира. Залог лояльности. Что это значило? Почему Москва вдруг озаботилась лояльностью какого-то шахтёрского старосты? И зачем везти её именно в Челябинск, а не в саму Москву?

Вопросы были лишними. По Уставу, машинист не обязан знать содержание груза. Его дело – доставить. Но этот «груз» дышал. И, согласно тому же Уставу, требовал проверки.

Правила Клана для перевозки пассажиров (особенно невольных) были жёстки и конкретны. Раз в восемь часов – визуальный осмотр. Убедиться, что жива, не пытается нанести себе вред, не готовит побег. Проверка осуществляется в присутствии охраны. Контакт – минимальный, только для подтверждения статуса.

Артём взглянул на корявые, самодельные часы, вделанные в приборную панель. Прошло восемь с половиной часов с момента посадки. Пора.

– Держи, – бросил он Дыму, отходя от контроллера.

Тот кивнул, молча занял его место. Артём натянул капюшон бушлата, обмотал лицо шерстяным шарфом, оставив лишь узкую щель для глаз, и вышел из кабины в тамбур. Ледяной ветер, пробивавшийся сквозь щели, ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Он открыл тяжёлую дверь и шагнул на площадку между вагонами.

Здесь грохот колёс был оглушительным. Стальные диски били по стыкам рельсов, отдаваясь в костях. Ветер выл в фермах сцепок, срывая с губ любое слово. Состав, растянувшийся на полтораста метров, казался хрупкой игрушкой в этом бескрайнем, бездушном пространстве. Артём, цепляясь за леерные поручни, двинулся вдоль вагона к теплушке.

У двери, съёжившись от холода, но с арбалетом наготове, стоял стражник – парень лет двадцати пяти, по кличке Сыч. Его лицо было сизым от мороза, усы покрыты инеем.

– Осмотр, – прокричал Артём, чтобы перекрыть грохот.

Сыч молча отдал ключ. Артём вставил его в висячий замок, щёлкнул, отодвинул тяжёлую засовную щеколду и толкнул дверь внутрь.

Тепло ударило в лицо. Относительное тепло. В вагоне топилась небольшая, приваренная к полу «буржуйка». Дрова в ней тлели, давая не столько жар, сколько иллюзию его. Воздух был спёртым, пахло дымом, сыростью и чем-то ещё – человеческим, замкнутым.

Лика сидела на нарах, прислонившись к стенке, застланной потёртым войлоком. Она смотрела в маленькое, заиндевевшее изнутри окошко. Не обернулась. Казалось, она не слышала, как вошёл Артём.

Он закрыл дверь, заглушив на мгновение вой ветра. В вагоне стало тише, слышен был только скрежет колёс и потрескивание поленьев.

– Проверка, – сказал он, не зная, как ещё начать.

Она медленно повернула голову. Её лицо в полумраке казалось ещё более бледным, почти прозрачным. Глаза – огромные, тёмные – скользнули по нему без интереса.

– Я здесь, – её голос был тихим, но чётким, без тряски. – Жива. Не пыталась бежать. Удовлетворены?

В её тоне не было вызова. Была та же ледяная вежливость, что и у московских стражников. Стенка.

Артём почувствовал раздражение.

– Мне нужно убедиться, что с вами всё в порядке. По правилам.

– Всё в порядке, – она снова отвернулась к окну. – Вы можете идти.

Он постоял ещё мгновение, чувствуя себя глупо. Осмотр? Что он должен осмотреть? Он машинист, не надзиратель. Груз на месте, цел. Формальность соблюдена.

– Вам что-нибудь нужно? Вода? Еда будет позже, с общей кухни.

– Ничего не нужно.

Он кивнул, хотя она этого не видела, развернулся и вышел, снова защелкнув замок. Сыч взял ключ, спрятал его за пазуху, снова замер в своей стойке, превращаясь в часть пейзажа.

Вернувшись в кабину, Артём сбросил с себя верхнюю одежду, отёр лицо. Раздражение не уходило. Оно копилось весь день, с момента её появления. Этот холодный, отстранённый взгляд. Эта покорность, в которой читалось презрение. Она была помехой. Живым, дышащим воплощением того, как реальный мир в лице Москвы влезает в его идеально выстроенную вселенную рельсов и расписаний.

– Ну как, наша гостья? – хрипло спросил Дым, не отрывая глаз от пути.

– Жива, – буркнул Артём.

– И молчит?

– Как рыба.

– И слава Колесу. Чем тише груз, тем лучше.

Артём промолчал. Он взял черпак, зачерпнул воды из бака, стоявшего на печке, и сделал несколько глотков. Вода была тёплой, с привкусом металла. График, график, график. Они шли с опережением на сорок минут. Маленькая победа. Он сосредоточился на этом, вытесняя мысли о пассажирке.

Смена шла своим чередом. Через шесть часов Артём передал управление Дыму и устроился на своём складном лежаке в углу кабины, накрывшись тулупом. Спать не хотелось. Сквозь сон он слышал рокот дизелей, скрип металла, отрывистые команды Дыма Глазу. Его мысли путались, возвращаясь к отцу, к его последнему рейсу, к обещанию, данному самому себе – никогда не подводить Клан. А теперь эта девчонка…

Он встал, когда за окном сгустилась кромешная тьма. Ночь в Белой Пустоте – это не просто отсутствие света. Это физическое ощущение давления, когда чёрное небо сливается с чёрной землёй, и только звёзды, редкие и бледные, напоминают, что есть ещё что-то за пределами этого ледяного гроба. Машина шла по приборам и по памяти машиниста, освещая путь лишь тусклым лучом прожектора, выхватывающим из мрака белые вихри снежной крупы.

Артём сделал круг по составу – стандартная проверка на ходу. Пройти по переходным площадкам, заглянуть в броневагон к Борщу, убедиться, что стрелки начеку. Всё было в порядке. На обратном пути, проходя мимо теплушки номер два, он заметил, что дверь в тамбур, ведущий из её вагона в соседний, приоткрыта. Щель была узкой, но из неё вырывалась струйка тёплого воздуха и слабый свет.

Он нахмурился. По инструкции, внутренние двери между вагонами для пассажиров-заложников должны быть заперты. Подойдя ближе, он заглянул в щель.

Лика стояла в тамбуре, прислонившись к дверному косяку. На ней была всё та же стёганая куртка, наброшенная на плечи. Она смотрела не в окно – его здесь не было – а в маленькое смотровое окошко в наружной двери, которое кто-то когда-то пробил для вентиляции. Сквозь заиндевевшее, толстое стекло был виден клочок ночного неба, усеянный звёздами. Её лицо, освещённое тусклым светом из её вагона, казалось заворожённым. В её глазах, таких пустых днём, теперь горел какой-то странный, жадный огонёк.

Артём резко толкнул дверь.

– Что вы здесь делаете? – его голос прозвучал грубее, чем он планировал.

Она вздрогнула и медленно обернулась. Огонёк в глазах погас, сменившись привычной отстранённостью.

– Смотрю, – просто сказала она.

– Дверь должна быть закрыта. Тепло уходит. Вы что, не понимаете? Каждая калория на счету!

Он шагнул вперёд, намереваясь захлопнуть наружную дверь. Лика не отступила.

– У вас его так много, этого тепла, что жалко крохи? – спросила она тихо, и в её голосе впервые прозвучала не вежливость, а что-то иное. Усталая ирония? Горечь?

Артём замер.

– Это не дело «жалко» или «не жалко». Это закон. Тепло – жизнь. Его берегут. Его не выпускают в никуда. Вы в ледяном аду, девушка, или вам не доложили?

– О, доложили, – она снова повернулась к окошку. – Мне очень подробно доложили. Что будет, если отец не выполнит новый план по углю. Что будет со мной. Что будет с ним. Я в курсе, что такое холод. Но звёзды… они хоть и не греют, но и не лгут. Они просто есть. В отличие от всего остального.

Он не знал, что ответить. Эта философия была ему чужда. Звёзды были навигационным инструментом, не более. Смотреть на них впустую, выпуская драгоценное тепло… это было глупо. Бессмысленно.

– Закройте дверь и возвращайтесь в вагон, – сказал он уже без прежней злости, но твёрдо. – Сейчас же.

Она вздохнула, коротко, почти неслышно, и повиновалась. Отодвинула засов внутренней двери и скрылась в тёплом полумраке своей теплушки. Артём захлопнул наружную дверь, проверил щеколду. Воздух в тамбуре уже остывал.

Он вернулся в кабину, но покой был потерян. Её слова – «жалко крохи» – засели в голове. Она говорила не о тепле от печки. Она говорила о чём-то другом. О чём-то, что он, Артём, с его Кодексом и графиками, возможно, утратил. Или никогда и не имел.

Прошло ещё несколько часов. Ночь тянулась бесконечно. Артём снова вёл поезд. Дым спал, свернувшись на своём лежаке. Глаз, сменившийся у топки, теперь дремал, сидя на ящике. В кабине было тихо, если не считать вечного гула машин.

Внезапно Артём не выдержал. Он резко сбавил ход, переключил управление на автономный режим поддержания скорости – рискованно, но на ровном участке допустимо – и, накинув бушлат, снова вышел из кабины.

Он не отдавал себе отчёта, зачем идёт. Просто шёл. Мимо спящего в тамбуре Сыча, мимо приоткрытой двери его вагона, откуда доносился храп. Он остановился у двери в теплушку номер два, потом, стиснув зубы, отщёлкнул замок своим дубликатом ключа (капитан выдал его перед отправлением, на случай ЧП) и вошёл.

Лика не спала. Она сидела у печки, подбрасывая в неё щепки из небольшого запаса, сложенного в углу. Пламя отражалось в её глазах, делая их живыми, почти тёплыми. Она посмотрела на него без удивления.

– Снова проверка? Или тепло всё-таки не жалко?