- -
- 100%
- +
Дыра.
В человеке была дыра, и через неё было видно песок.
Он был мёртв в ту же секунду, когда его согнуло.
Собаки заорали первыми.
Они вскочили все разом, взлаяли — и не пошли к кустам, а шарахнулись от них, и одна кинулась в воду и поплыла поперёк, и её стало сносить.
Из ивняка вышли гоблины.
Их было много. Саша сбился на второй дюжине: они шли из кустов сплошняком, вниз по берегу, разворачиваясь на бегу в широкую подкову — как разворачивались тогда, на поляне, вдоль края, — и в этот раз он видел это сверху и видел, что подкова ровная.
Они были не одичалые. У передних в руках были копья с каменными наконечниками, у двоих — что-то длинное, обмотанное.
Свита рыцаря — Саша не знал, как их звать, и назвал про себя свитой — не побежала.
Их было восемь на месте убитого, и они успели. Тот, что мыл в реке, бросил своё и рванул к костру, где уже разбирали разложенное на песке, и один поднял над головой круглое и надел на руку.
Первого гоблина взяли на копьё.
Это вышло так быстро и так буднично, что Саша не понял, что произошло, пока не увидел результат: гоблин налетел, человек присел, выставив, и гоблин прошёл на него сам, и его вздёрнуло и отбросило в сторону, и он покатился, суча ногами. Второму рассекли. Длинное в руках у человека пошло сверху вниз, гоблин сложился надвое и сел, и из него на песок вышло тёмное, много и сразу.
Они умели драться, эти восемь. Первую волну они выбили — четверых, пятерых, Саша не считал, потому что не успевал.
Потом гоблины перестали бежать в лоб.
Подкова стала охватывать, и в ней открылось то же, что Саша видел с земли в первую ночь: они не давили, они гнали. Один заходил и отскакивал, а бил другой — сзади, в спину, в ногу.
С холма это звучало не как бой. Это звучало как работа на скотобойне — вскрики, рычание, тупые удары, и один голос, который кричал долго на одной ноте, пока не оборвался.
А из кустов вышли люди.
Их было шестеро. Они вышли не спеша, уже после того как всё началось, и пошли вниз по берегу неторопливо, и Саша по одной этой неторопливости понял, чем всё кончится.
Шедший вторым остановился, поднял руку и толкнул ею воздух от себя.
Ничего не полетело. Саша не увидел ни следа, ни искры — просто в воздухе перед человеком что-то пошло рябью, как идёт над раскалённым камнем, и рябь ушла вперёд веером.
Троих в этом веере срезало.
Двух гоблинов и человека. Гоблины упали сразу, и один из них дёргался; человек — тот, что надел на руку круглое, — не упал. Он сделал два шага, и с него потекло, и Саша с полуверсты увидел, что у него нет части лица. Он ещё стоял. Потом сел.
Своих задело так же, как чужих. Человек, толкнувший воздух, не выбирал.
— Господи, — сказал Витя. — Господи, Дмитрич.
Третий из вышедших поднял обе руки над головой.
Он держал их так секунду, две, три, и Саша уже решил, что ничего не будет, и в это время земля возле последнего живого из свиты вспучилась.
Она вспучилась и лопнула, и из неё вышло.
Оно было толщиной в человека и шло вверх коленом, слепо, поводя концом, и оно было не деревянное и не звериное — оно было как корень, которому дали шею. Оно нашло человека сразу. Обвило его поперёк, от бедра до плеча, подняло над песком и сжало.
Саша услышал.
С полуверсты, через реку, поверх воды — услышал, как в человеке разом переломилось всё. Это был один звук, короткий и множественный, будто наступили на охапку сухого хвороста.
Оно раскрыло виток и уронило то, что осталось.
И тут же тот, кто поднял руки, упал сам.
Он упал не как падают убитые — как падает человек, из которого вынули опору: колени, потом бок, потом лицом. Двое подбежали к нему, и один сел рядом и приподнял ему голову.
Корень постоял ещё, качаясь, и стал оседать в землю, и осел не до конца — из песка остался торчать чёрный обрубок, как пень.
* * *
Дальше Саша смотрел уже без мыслей.
Гоблины добивали. Они ходили по песку между лежащими и добивали тех, кто ещё шевелился, деловито, как добивали бы рыбу. Двоих своих раненых они добили тоже, и Саша не сразу понял, что это было.
Собак взяли всех, кроме той, что уплыла. Её сносило по разливу, и она вышла далеко внизу, на косу, и стояла там, и её не стали доставать.
Потом стали разбирать.
С убитых снимали. Сначала металл — то тускло-блестящее, что было на двоих, — снимали долго, вдвоём, переворачивая тело. Потом одежду. Потом обувь. Гоблин сел на песок и стал стягивать сапог, упершись ногой в чужую ногу, и второй ждал своей очереди.
Лошадей увели. Три лошади стояли смирно, и человек, обычный человек в мешковатом, взял их под уздцы всех трёх и повёл, и они пошли за ним.
Убитого первым — того, вокруг которого всё двигалось, — оставили напоследок. К нему подошёл шедший вторым, тот, что толкнул воздух. Он присел над телом надолго. Он не снимал с него ничего. Он смотрел ему в лицо, и один раз повернул его голову за подбородок, к свету.
Потом поднялся и что-то сказал, и гоблин, стоявший рядом, отошёл и махнул своим.
Тела стащили в одно место, к воде.
И только когда стало ясно, что дальше будут таскать долго и что всё уже кончилось, Саша заметил, что вертел так и висит над костром и что мясо на нём горит.
* * *
— Назад, — сказал Владимир. — По одному. Не вставать.
Они сползли с гребня на брюхе, задом, и Саша полз и думал только о том, чтобы под ним не поехал камень.
Внизу, за грядой, где холм закрывал пойму, все встали.
Витя стоял согнувшись, упершись ладонями в колени, и его вырвало — жёлчью, потому что больше нечем. Мария смотрела в землю. Денис сел там, где стоял. Олег стоял прямо и держал под мышкой свои копья и был единственный, кто выглядел как всегда, и только потом Саша заметил, что у него трясётся кисть.
— Наши это были, — сказал Витя, разгибаясь и вытирая рот. — Дмитрич. Люди. Русские, я по кроссовкам… — Он не договорил.
— Уходим, — сказал Владимир. — Обратно на юг, вдоль гряды. Ходу до темноты.
Мария подняла голову.
— Мы к ней шли и дошли. Она вон.
— Уходим.
— Мы её всю дорогу искали!
Владимир повернулся к ней, и Саша шагнул вперёд, между, — не сказав ничего, просто оказался между ними, — и Мария осеклась не на Владимире, а на его спине.
— Вечером, — сказал Владимир. — Вечером скажу. Сейчас — ходу.
Он пошёл первым, и Матвей за ним, и Женя, и всем пришлось идти.
Саша шёл предпоследним и всю дорогу думал не о дыре в груди, не о корне и не о звуке. Он думал о том, как человек в кроссовках поднял ладонь и показал вниз, и как гоблин присел.
Их было шестеро на два десятка гоблинов, и гоблины делали, что им показывают.
Значит, это работает, подумал Саша. Значит, это возможно, и кто-то уже.
Он нёс это в себе полдня, и сказать было некому.
* * *
Встали затемно, под сухой осыпью, где можно было прислониться спиной к камню.
Костра Владимир не разрешил. Ели всухую — вяленое мясо падальщика, твёрдое, как ремень, — и жевали долго, и Саша поймал себя на том, что не помнит вкуса того, что жуёт.
Витя сидел, обняв колени, и первый раз за все дни ничего не говорил.
— Слушайте, — сказал Владимир.
Он не встал, не повысил голоса. Сел поудобнее, спиной к камню, и заговорил, и все повернулись.
— Те, что в кустах, — наши. Земляне. Такие же, как вы, только раньше.
— Насколько раньше? — спросил Саша.
— Раньше. — Владимир помолчал. — Я с ними был.
Мария подняла голову.
— Был и ушёл, — сказал Владимир. — Втроём ушли. Мы с ними не сошлись, я вам говорил.
— Не сошлись, — повторил Витя. — Это оно и есть? Вот это вот — не сошлись?
— Это.
Он дал им помолчать.
— Больше вам знать сейчас не надо, и я не скажу. Что надо — скажу, когда понадобится.
— А если мы спросим? — сказала Мария.
— Спрашивайте.
Он сказал это без вызова, буднично, и от этого было понятнее, чем от отказа: спрашивайте сколько хотите.
Саша сидел и смотрел на него.
— Одно скажу, — сказал Владимир, и в первый раз за вечер он посмотрел не на Сашу, а на Марию. — Вы сегодня посмотрели и решили, что видели силу. Вы видели силу, да. Только вы не всё видели.
Он поднял руку и показал двумя пальцами куда-то за плечо, в темноту, где сидели его.
— Тот, что руки поднял, — упал. Видели? Его унесли на себе. Он теперь сутки не работник, а то и трое. У каждого своё, и у каждого своя плата, и они её платят, и мы её платим. — Он опустил руку. — Мы не слабее их. Мы их меньше.
Стало слышно, как Витя перестал жевать.
— Тогда чего мы бежим? — сказал он.
— Мы не бежим. Мы идём вдоль гряды на юг, там река сужается, брод хуже, зато берег глухой. Перейдём ниже, в двух днях. — Владимир устраивался спиной к камню, и по голосу было слышно, что он заканчивает. — За рекой земля того, кого сегодня положили. Деревни, люди, хлеб. О том, что он мёртвый, там ещё не знают.
Он закрыл глаза.
— Первая смена — ваши. Как вчера.
Саша сидел у камня и слушал, как дышат спящие.
Он думал не о деревнях и не о хлебе. Он думал о том, что Владимир сказал «мы не слабее их» — и что человеку, который просто уходит от других людей, незачем взвешивать себя с ними на весах.
Так говорят не про тех, от кого ушли.
Так говорят про тех, с кем ещё придётся.
Глава седьмая
Форт не походил на те крепости, что Шейм видел на гравюрах.
Те были прямые и злые, сложенные для одного: чтобы враг разбился об их стены. Стража Бабочек стояла иначе. Она вжилась в холм, обтекла его, как застывшая смола, и оттого казалась меньше, чем была. Обман раскрылся у самого моста, когда Шейм поднял голову: стена уходила вверх на три человеческих роста, за зубцами поднимались крыши внутренних строений, а над ними — башни, и над башнями ещё одна, самая высокая.
Ров был сухой.
Шейм отметил это с неудовольствием, как отмечают неубранный двор: воды в нём не стояло, дно поросло жёсткой травой, и по траве ходили две козы. Он знал по книгам, что сухой ров держит не хуже мокрого, а в осаде даже лучше, потому что мокрый замерзает. Он это знал. И всё равно ему хотелось, чтобы вода была.
— Не смотри так, — сказал отец, не оборачиваясь. — Тут всё не так, как в книжке. Привыкай.
Гив Гриббалди шёл впереди, чуть сутулясь, пряча что-то за спиной, и Шейм не сразу понял что. Отец водил его по замкам с детства и всегда держался в них одинаково — хозяином, которого сюда пустили. Здесь, у этой стены, в нём было другое.
— Ты здесь служил, отец?
— Нет. Здесь служил тот, кто стал моим другом.
Кладка внизу шла крупная, неровная, из глыб, которые никто теперь не поднял бы; выше камень мельчал, делался суше, и по трём сменам кладки читались три эпохи, как читаются годы по срезу пня.
Ворота были открыты, и в них шли. Шли телеги, шли навьюченные, шёл пеший народ, и стража у прохода не досматривала никого — стояла и смотрела, и один зевал в кулак.
За воротами начиналось то, чего Шейм не ждал.
Он ждал двора. Двор был — с тремя колодцами и фонтаном посередине, сложенным из тёмного камня, с фигурой женщины, у которой вместо лица была пустота. Вода в чаше шла кверху сама, без всякого колеса, и в ней плавали листья, и мальчишки сидели на бортике, свесив ноги.
Но за двором стояло ещё, и за тем ещё.
Улица уходила вглубь и раздваивалась, над ней висело бельё, где-то били молотом, тянуло навозом, горячим камнем и — поверх всего — чем-то сладким, вроде горелого мёда. Люди шли в три ряда. До цитадели было идти и идти.
Шейм оглянулся на ворота.
Он видел эту стену снаружи. Он объехал её по дуге, подходя с востока, и запомнил, потому что запоминал всё: стена шла по валу и замыкалась шагов через полтораста.
Внутри полтораста шагов кончились через сорок, а дальше стояли улицы.
— Отец.
— Ну.
— Тут не сходится.
Гив усмехнулся так, будто ждал этого вопроса и держал ответ наготове целый год.
— А ты думал, почему сюда все прут? — Он повёл рукой, коротко, хозяйски. — Внутри места вчетверо. Кто говорит, что больше. Оно тут само так стоит с тех ещё времён, и никто не знает, как поправить, если сломается.
— Это дорого стоит.
— Всё дорого стоит, — сказал отец. — Тут за это платят порошком. Молчи и смотри.
У второй стены они спешились, отдали коней и дальше пошли пешком.
— Алхимический угол, — сказал Гив, перехватив взгляд сына. — Пойдём. Теурус не простит, если мы не заглянем.
Они свернули влево, мимо ряда низких казарм, и двор кончился.
Вместо него открылся сад.
Он был вписан в крепостную стену — прямоугольник, укрытый от ветра, и воздух в нём стоял другой: тёплый, влажный, пахнущий прелой землёй и чем-то кислым. Шум улицы обрывался у ограды, будто его отрезали ножом. Шейм оглянулся и увидел за спиной ту же толпу и тот же молот, и молота не было слышно.
Вдоль дорожек, выложенных серым камнем, росло то, чего в поле не растёт.
Шейм узнавал по рисункам из ботанического атласа Малого Двора — единственной книги, которую он выучил от корки до корки, потому что наставник сказал, что для инквизитора она бесполезна.
— Это ночницы, — сказал он, останавливаясь у гроздьев бледно-голубых цветов, светившихся изнутри. — Если коснуться — светят трое суток. Сна не будет, зато допрос можно вести хоть до упаду. В старой империи их звали слезами допросчика.
Отец кашлянул.
— Откуда знаешь?
— В Малом Дворе есть живой образец. Подарок герцога, показывали на первом курсе. — Шейм усмехнулся. — Ты же хотел, чтобы я учился.
Дальше он пошёл быстрее, узнавая.
— Серебрянка. Пыльца идёт на чернила для приказов, которые нельзя прочесть дважды: текст живёт день и уходит. Если перетереть с воловьим жиром — час. — Он наклонился к низкому кусту с серыми листьями. — А это каменный мох. Его кладут в раствор для стен. Говорят, без него здешняя кладка не держится, земля рыхлая.
Гив молчал, и Шейм чувствовал на себе его взгляд — удивлённый и слегка растерянный. Отец привык объяснять сам.
В дальнем углу стояло дерево — белое, гладкое, без коры, с длинными ветвями, на которых висели коконы. Шейм остановился.
— Вот этого я не знаю.
— Кислородник, — сказал Гив, и в голосе у него впервые появилась твёрдость. — Ему нужна особая земля. Перегной из-под мёртвых корней, смешанный с пеплом светящихся грибов. Я её поставляю.
Он помолчал.
— Единственное, что я сюда поставляю. И то разрешение выбивал три года.
— Разрешение?
— На торговлю алхимическим сырьём. Без печати Малого Двора никак. — Гив взглянул на сына с кривой усмешкой. — Думаешь, я просто так таскал тебя по замкам? Я растил тебе имя, чтобы оно открывало двери. Теперь ты инквизитор — и мои разрешения стоят дороже. Потому что сын при Дворе.
Шейм не нашёлся что ответить.
Он пошёл к выходу и у самой ограды заметил на кусте трёх бабочек — крупных, с ладонь, серо-бурых и невзрачных. Он бы прошёл мимо, если бы одна не сложила крылья и не показала изнанку.
Изнанка была живая. Она светилась зелёным, слабо, как светится гнилушка, и свет шёл не по всему крылу, а полосами.
— Не лови, — сказал отец, не оборачиваясь. — За них тут вешают.
— За бабочку?
— За долю грана, — сказал Гив. — Ты потом на торгу цену спроси. И считать не берись, испортишь себе вечер.
— Господин Гриббалди.
У входа в сад стоял молодой человек в тёмном, с серебряной пряжкой на поясе. Лицо острое, брезгливое.
— Ольд Вирей, помощник кастеляна. Кастелян ждёт.
Он развернулся и пошёл, не оглядываясь.
К башне вела лестница снаружи — узкая, с низкими перилами, вившаяся вокруг камня. Каждая ступень была чуть выше предыдущей. Через два десятка шагов Шейм почувствовал икру, через полсотни стало тяжело дышать. Ольд шёл впереди, не сбавляя. Отец отставал и не жаловался, только переводил дух, и во взгляде, который он бросал помощнику в спину, была не усталость.
Шейм считал повороты и сбился на девятом, потому что снаружи башня была не такая высокая.
На площадке перед дверью стояли люди.
Их было с десяток. Двое в дорожном, при пыли; купец с кожаной трубкой для бумаг; старик-крестьянин держал шапку обеими руками и стоял ближе всех к ступени, и по тому, как он стоял, было видно, что стоит давно. Женщина в дорогом плаще держала за руку мальчика.
— Мастер Гриббалди, — сказал Ольд и сошёл на ступень навстречу. — Вас ждут.
Он сказал это громко. Достаточно громко, чтобы услышали все, кто стоял.
Старик поднял голову. Купец шагнул было вперёд и остановился. Женщина подобрала полы плаща, освобождая проход.
Отец пошёл первым.
Он шёл прямо, глядя перед собой, ни на кого, и в спине у него ничего не изменилось, — и Шейм, который знал эту спину двадцать три года, увидел, что отец сейчас счастлив. Не польщён. Счастлив. И тут же, у самой двери, дёрнулся уголком рта — потому что счастье было чужое, отпущенное ему по чьей-то милости, и он это тоже понимал.
Ольд не поклонился. Он показал рукой.
Палата наверху была круглая, во всю башню, и заставлена книгами — не на полках, а стопками: на полу, на подоконнике, на сундуке у двери. Посреди стоял стол, и на столе лежали бумаги в порядке, какого Шейм не видел даже у отца. У окна, на подставке, стоял сосуд толстого стекла, и в нём двигалось зелёное.
Кастелян поднялся сам, опираясь на палку.
Теурус Брейнхорд был высок и сух, и волосы у него были белые, а брови ещё чёрные, отчего лицо казалось разделённым надвое. Очки на нём были странные: две тонкие пластины тёмного камня в серебре, и сквозь них глаза выглядели чёрными, без зрачков.
— Гив.
— Теурус.
Они взялись за плечи и стояли так дольше, чем берутся при встрече, и Шейм отвёл глаза.
— Ты потолстел.
— Я разбогател, — сказал отец. — Это одно и то же, ты не знал?
— Садись, разбогатевший.
Сели. Ольд встал у двери и сложил руки.
Говорили сначала ни о чём: про дорогу, про то, что мост на Гнилом броду опять смыло и опять не чинят, про подать, про то, что гвоздь пошёл дурной с восточных горнов и приходится брать втридорога у своих. Отец жаловался на цену железа и врал в полтора раза, и Теурус это знал, и оба получали от этого удовольствие.
Шейм сидел прямо и молчал, как учили.
— А у нас нынче праздник, — сказал Теурус, наливая. — Нынче к нам привезли Чудо-Бедствие.
Отец поднял брови вежливо.
— Это которое?
Шейм подался вперёд.
— Владыки держали ведьм, — сказал он. — Их пускали в деревни, в города, а случалось, и в целые королевства. Они творили чудеса, а за чудеса платила земля. Отсюда и название: сначала чудо, потом бедствие, и второе всегда больше первого. В хрониках Малого Двора описано девять случаев, и в шести из них местность после стояла пустая по три года и…
— Шейм.
Отец сказал это тихо.
— Ты перебил.
Шейм замолчал.
Теурус смотрел на него — не сердито и не одобрительно, а как смотрят на предмет, который взяли в руки и взвешивают. Он ничего не сказал. Он дал отцу договорить извинение и продолжил с того самого слова, на котором его сбили, будто ничего не было.
— Это которое, — повторил он. — Пришла девка в деревни на закрайке Мертволесья. Первое — обратила воду вином. Целый колодец, Гив. Пили три дня, пели, дурели. Свезли её в соседнюю деревню — там она обратила дерево сыром. Не всё дерево, а поленницу, но поленница была изрядная.
Отец засмеялся.
— Я бы посмотрел.
— Многие посмотрели. — Теурус не смеялся. — Её возили из деревни в деревню, как ярмарочного медведя. Своей волей возили, добром, и она шла. А на четвёртый день пошёл дождь.
Он поставил чашу.
— Солёный. Двое суток. Всё, что было под ним, вымерло на корню — рожь, огород, трава. Перед самой жатвой, Гив. Потом захворала скотина, вся разом, во всех трёх деревнях, и падёт до недели. Там сейчас четыре сотни человек, которым нечего есть зимой, и они пока не поняли, что им нечего есть зимой.
Стало слышно, как в сосуде у окна перемещается зелёное.
— Взяли её наши, — сказал Теурус. — В северной части Мертволесья, у ручья. Сидела босая, в одной рубахе, смотрела на воду. Подошли — не сопротивлялась.
Он отпил.
— Плохо другое, Гив, и я тебе скажу как другу, а не как кастелян. Это старая магия. Такой не было при мне ни разу, и при отце моём не было, и в бумагах последняя — при деде.
— Ты говорил, девять случаев, — сказал он, не глядя на Шейма. — В хрониках их одиннадцать. Два вымараны.
Шейм открыл рот и закрыл.
— И правильно вымараны, — сказал Теурус. — Тебе рано. Так вот, Гив: я отписал Верховному очистителю. Прошу адептов, дознавателей, кого дадут. И ещё я отправил на юг Витоса — Витоса Чёрный Ус, ты его знаешь, он у меня на той стороне держит две деревни. Велел пройти по низовью и посмотреть, что там делается, потому что если это лезет из Мертволесья, то лезет оно с юга.
— И что там делается?
— А вот не знаю, — сказал Теурус. — Он не вернулся.
— Давно ушёл?
— Четвёртый день. — Кастелян пожал плечом. — Витос может и на пятый прийти, с ним бывает: заедет к своим, поохотится, приведёт дичи и скажет, что дороги дурные. Я его за это ещё не бил.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.