- -
- 100%
- +
Пролог
Снег падал на стены Заречья-форпоста тихо и неумолимо, как время. Он хоронил под белым саваном следы недавней битвы – черные подпалины от кристаллического тумана, пятна запекшейся крови, осколки синего стекла, что остались от павших воинов. Но скрыть не мог главного: напряжения, что висело в морозном воздухе, и взглядов, которые люди бросали на башню усадьбы.
В той башне, в кабинете с заледеневшими стеклами, у огня камина стоял он. Барон Иван Дубровский. Стражник Заповедных Земель. Симбионт. В его жилах текла не просто кровь, а переплетение двух рек – жаркой, зеленой силы Леса и холодного, синего потока Семени Безмолвия. На перстне, подаренном князем, медведь сжимал корни. В его груди сжимались друг с другом два сердца.
За окном кипела работа. Дружинники Тихона и мужики Сидора возводили вторую линь частокола. К ним присоединились новые лица – угрюмые лесные бродяги, молчаливые охотники из дальних селений, привлеченные слухами о человеке, который говорит с духами и ломает хрустальных демонов. Коалиция жизни, хлипкая и немыслимая, собиралась здесь, у края Чащобы.
Иван повернулся от окна. За грубым дубовым столом, заваленным картами и отчетами, сидел Андрей Волконский. Его бледные пальцы водили по пергаменту, где рядом с княжеской печатью лежал лист с печатью иной – знаком совы, впивающей когти в кристалл. Печатью тайного ордена, существовавшего в тени трона.
– Князь настаивает, – тихо сказал Волконский, не отрывая глаз от карты. – Твоя победа сделала тебя героем в глазах народа. И угрозой номер один – в глазах Волынского и его партии. Они требуют созыва совета бояр и «отчета о природе употребленной магии». По-простому – хотят выставить тебя еретиком и колдуном, чтобы конфисковать земли и силу.
– А князь? – спросил Иван, и в его голосе прозвучало то самое легкое эхо, что выдавало двойную сущность.
– Князь колеблется. Он видит в тебе меч против угрозы, которую наконец-то признал. Но боится, что меч этот повернется против него. Он дает тебе зиму. Весной ты должен явиться с триумфом и доказательствами. Или… не явиться вовсе.
В дверь постучали. Вошла Марфа, неся глиняный кувшин с горячим сбитнем. Она поставила его на стол, сурово оглядела обоих.
– Упьётесь чернилами, не солоно хлебавши. Пейте, пока горячий. И тебе, барчук, пора к вязу. Ждет.
Лешак. Хозяин Чащобы. Их союз был крепче княжеских хартий, но и сложнее. Дух леса признал в нем носителя, но слияние с Семенем Безмолвия сделало Ивана для лесных сил существом странным. Не врагом. Но и не совсем своим.
– Иди, – кивнул Волконский. – Я подготовлю ответ князю. Уклончивый, но твердый. Зиму он нам даст.
У межевого вяза, под белой шапкой снега, его ждал не Лешак в облике старика. Из сугроба, прямо у корней, росли два ростка. Один – ярко-зеленый, живой, пробивающий лед. Другой – бледно-синий, кристаллический, переливающийся холодным блеском. Они обвивали друг друга, как братья-близнецы, но не сливались. Точная метафора его нутра.
– Вижу, – сказал голос прямо в его сознании. Лешак был где-то рядом, растворенный в зимнем лесу. – Растет в тебе иное. Дерево с ледяными корнями. Чувствуешь ли ты их?
Иван закрыл глаза. Отпустил внутренние щиты. И почувствовал. Не просто тихий зов пустоты из глубин. А ритм. Нерегулярный, как стук камня о камень, доносящийся с севера, от далеких, нехоженых гор. Ритм строительства. Ритм собирающейся силы. Они не ушли после поражения. Они строили что-то. Гнездо. Плацдарм. Проклятый алтарь своего порядка.
– Чувствую. Они копят силы. Готовят удар, от которого не устоять частоколом и свинцовыми стрелами.
– Верно, – мысль Лешака была тяжелой, как спрессованный вековой снег. – Зима – их время. Холод их усиливает, а жизнь засыпает. Они придут, когда мороз скрепит реки и земля станет твердой, как их воля. И приведут с собой не воинов. Приведут саму зиму. Они хотят не захватить твою крепость. Они хотят превратить весь этот край в вечный, безмолвный памятник.
Иван открыл глаза. В них горел тот самый двойной огонь – решимость человека и холодная ярость защитника.
– Тогда мы не будем ждать весны. Мы ударим первыми. Пока они считают, что мы зализываем раны.
– Куда? Ты не знаешь их логова.
– Узнаю. От тех, кто уже стал частью их порядка, но еще помнит дорогу домой.
Он повернулся и пошел назад, к форпосту. К людям. К Волконскому и его архивам. К новым, страшным союзникам. Он должен был найти слабое место в идеальной броне Безмолвных. Раскол в их единстве. Или создать этот раскол самому.
Снег хрустел под сапогами. Где-то далеко за лесом выл волк. Жизнь, буйная и непокорная, цеплялась за этот мир, за каждый клочок прогретой земли. Он был ее щитом. И ее же самым страшным оружием. Он принял в себя часть врага, чтобы понять его. И теперь предстояло сделать следующий шаг – стать не просто стражем черты, а охотником в самое сердце тишины.
Зима только начиналась. А впереди лежал путь во тьму, откуда не возвращаются прежними. Если возвращаются вообще.
КНИГА ВТОРАЯ: СТРАЖ ЧЕРТЫ
Глава 1. Зимовье
Мороз в эту зиму стоял не просто лютый. Он был умным. Он не просто щипал щеки и леденил пальцы – он искал щели. В доспехи, в бревенчатые стены, в душу. Он пробирался сквозь швы моей новой, двойной сущности, пытаясь раскачать тот шаткий баланс, на котором я теперь держался. Как на ринге после тяжелого нокдауна – стоишь, мир плывет, а противник уже заносит кувалду. Только здесь противником была сама зима, и била она не по челюсти, а по самому нутру.
Я стоял на тренировочном дворе форпоста, рано утром, когда небо было цвета холодного свинца. Дыхал, наблюдая, как пар вылетает изо рта не просто облачком, а странной, двойной струей. Одна – теплая, живая. Другая – чуть прозрачнее, с едва уловимым синеватым отливом, будто выдыхаю не воздух, а осколок полярной ночи. Вот такой я стал ходячий парадокс. Барон Иван Дубровский. А ведь начиналось всё так весело.
Вспомнилось, как я, бывший чемпион «Гладиатора», получивший посмертный нокаут в бою от подлого удара в спину, открыл глаза в теле этого самого Ивана – молодого барона, которого все в округе считали медным лбом, проще говоря – дурачком. Парень, по дурости полезший в заговорённый лес за цветком папоротника для местной красотки, скончался от магических спор. А я, как незваный гость, в его теле остался. И получил в придачу ту самую спору под сердцем, что его и добила. Только для меня она стала не смертью, а странным сожителем – Семенем Леса, наделившим силой говорить с растениями да командовать корнями. Ирония судьбы, да и только. Из гроба ринга – прямиком в сказку, где тебя все либо презирают, либо боятся.
Родители этого бедолаги умерли, поместье стояло пустым – там, по слухам, завёлся призрак. А я ютился в покосившейся избе на отшибе деревни Заречье со старой ключницей Марфой, тощей коровой да тремя вечно голодными курами. Местные пацаны, бывало, дразнили «барчуком-дурачком» и лупили, пока я не освоился в новом теле и не вспомнил пару приёмов. Не царское дело, конечно, но очень отрезвляющее.
Но жить так я был не намерен. Этот новый мир, при всей его дикости, манил. Академия магии виднелась на соседнем холме – но туда без связей да золота не попасть. Замок князя на горе в Городке – центр власти, где о моём существовании предпочитали забыть. А вокруг – сплошная опасность да соблазн. Роща с гигантским пауком неподалёку манила охотников за паучим шёлком. По ночам вокруг деревни кружили оборотни, упыри да лешие – не то, чтобы каждый день, но расслабляться не приходилось. А дикие леса зазывали сладкой песней, под которой часто скрывалась пасть какого-нибудь чудища, рвущего путников на клочки. Даже в хоженых чащах было не сладко – там шныряли коварные половцы, степные разбойники, любившие устроить набег на княжество для разминки.
Короче, не соскучишься. Я и не скучал. Прошёл путь от всеми презираемого дурачка до хозяина этих земель. Выгнал призрака из усадьбы (оказался злым домовым). Нашёл общий язык с самим Лешим, Хозяином Чащобы. Понял, что Семя во мне – это ключ к силе, но и мишень для чего-то страшного, что зовётся «Безмолвными» – существами из иного мира, желающими всё окаменить, заморозить в идеальном, мёртвом порядке.
А потом принял в себя часть их силы, чтобы стать сильнее. И стал вот этим… симбионтом. Дубом с ледяными корнями.
Снег под ногами хрустел с особым, неживым звуком. Я сосредоточился, опустил ладони к земле. Из-под толстого снежного покрова, сквозь промерзший грунт, должен был пробиться… корень. Не просто деревяшка. Нечто вроде того, что я создал в бою – живое, но с прожилками кристаллической силы. Что-то среднее между дубовой палицей и ледяным шипом.
– Ну, родимый, покажись, – прошептал я, чувствуя, как в груди зашевелилось Семя Леса, а следом – холодный ответ второго, синего «сожителя».
Под снегом что-то дрогнуло. Вылез острый, тонкий росток. Сначала зеленый, но на воздухе он моментально покрылся инеем, стал хрупким и через секунду рассыпался, как сахарная нить.
– Опять, – выдохнул я с досадой. В прошлой жизни все было проще. Удар левой, удар правой, низкий клинч, бросок. Здесь же управление силой напоминало не бой, а вышивание крестиком в темноте, да еще и двумя руками одновременно. Одна рука тянет нить жизни, другая – нить вечного молчания. И узор получается… кривоватый.
– Не спеши, барчук, – раздался сзади голос, хриплый от утренней простуды и возраста. – Дерево зимой спит. И камень спит. Ты их будишь насильно. Оно ж, как мужик после праздника – сначала глаза протри, с похмелья отойди, а потом уже пахать.
Я обернулся. Марфа стояла на крыльце караулки, завернутая в десять одежек, похожая на добродушную, морщинистую капусту. В руках – дымящаяся крынка. Вот она, моя опора с самого начала. Приняла меня, «оглохшего да обретшего разум», не испугавшись.
– А ты как здесь оказалась? Дорогу прочистило?
– А я, милок, как таракан – везде пролезу. Да и не спалось. Чую – наш-то дубовый корень опять мается. На, сбитню хватил. С перцем да с медом. Твоей ледяной милости он, поди, как серу медведю, но человеку-то в тебе полезно.
Я принял крынку. Глоток обжигающей, пряной жидкости действительно разлился теплом по желудку. Человеческая часть меня вздохнула с благодарностью. Та, что посинее – равнодушно замерзла, будто сосулька в кипятке.
– Спасибо, Марфа. Мужики как?
– Мужики-то ничего. С Сидором поладили. – Сидор, мой десятский, бывший крестьянин, который первым перестал смотреть на меня как на юродивого и увидел в нем шанс на лучшую долю. – Поначалу, конечно, глядели на твоих дружинников волками – мол, княжеские цепные псы. А теперь, гляди, вместе частокол латают. Общее горе, оно ж лучше любой водки мирит. Особенно горе в виде хрустальных чертей.
Она была права. Заречье-форпост уже не было той полуразрушенной усадьбой на отшибе. За месяц мы превратили его в нечто среднее между сторожевой заставой, поселком и странным монастырем для тех, кому не было места в обычном мире. Помимо моих первоначальных десятка дружинников и местных мужиков, здесь теперь ютились:
Лесные бродяги – угрюмые, молчаливые мужики, которых княжеские законы загнали в чащу. Они знали лес, как свои пять пальцев, и ненавидели «окаменение» пуще волка.
«Волчья сотня» Волконского – два десятка человек в темных плащах без опознавательных знаков. Бывшие солдаты, исследователи, охотники на нечисть, которые давно служили не князю, а идее. Их возглавлял сам Андрей Волконский, мой кристаллический «коллега» и теперь главный советник по неочевидным угрозам. С ним мы сошлись, поняв, что оба – уродцы в этом мире, не вписавшиеся ни в людской, ни в чужой порядок.
Парочка странных личностей, чьи мотивы были туманнее утреннего тумана над болотом. Вроде Олега Молчальника, бывшего монаха-скриптория из Городка, который утверждал, что в старинных книгах Академии нашел упоминания о «каменной чуме». Или Зины-«вещуньи», слепой травницы, которая чувствовала «пустые места» – зоны, где «Безмолвные» уже побывали.
Своеобразное братство по оружию. А оружием у нас было пока что: вера в чудо, свинцовые наконечники и моя сомнительная способность вырастить ледяную репку.
– Барчук! – донеслось со стены. Это был Тихон, мой старший дружинник, человек с лицом, вырубленным топором из гранита, и с практическим умом кузнеца. Когда-то он был прислан князем следить за мной, а стал моей правой рукой. – Подъезд! С востока!
Я кивнул Марфе и, отдав ей пустую крынку, направился к воротам. Снег скрипел по-прежнему злобно. «В прошлой жизни, – думал я, поднимаясь на частокол, – я бы за такую погоду драться не вышел. Арену бы засыпало. А тут… другого выбора нет. Остановишься – умрёшь. Или станешь красивой статуей».
С востока, по едва заметной лесной дороге, двигалось несколько саней. Не княжеский обоз – те шли бы с размахом, со стягами. И не купцы – товара не видно. Сани были простые, крестьянские, но везли их не лошади, а лоси. Два огромных, рогатых зверя, шедших по снегу с невозмутимым спокойствием лесных королей.
– Лешие гости, – хмыкнул Тихон, стоявший рядом. – Иль ты их звал?
– Не я, – ответил я, чувствуя легкое волнение в груди от Семени. Лес сам посылал гонцов. Отношения с Лешим и его роднёй были… сложными. Они признали силу, но до конца не доверяли гибриду, каким я стал.
Сани остановились в десятке саженей от ворот. Из них вылезли двое. Не духи в явном обличье, а люди. Вернее, почти люди. Один – высокий, сухопарый, в одежде из грубо выделанных шкур, с посохом из причудливо скрученного дерева. Лицо скрывал капюшон, но из-под него светились глаза цвета молодой листвы. Лесовик. Младший родич Лешего. Второй… был похож на гору в тулупе. Широкий, могучий, с бородой, в которую, кажется, вплелись сухие ветки и мох. Он дышал, как кузнечные мехи, и от его дыхания снег вокруг слегка подтаивал. Это пахло сыростью, грибами и мощью глубоких корней. Болотник, дух топей.
– Впустить, – приказал я. – Одних. Без оружия. В большую избу.
– А лоси-то? – поинтересовался один из молодых дружинников.
– Лоси, Вась, сами разберутся, – отрезал Тихон. – Им в караулке не угощение. Поди, кору с частокола поглодают, морозу не боятся. И от половецкой стрелы увернутся ловчее иного коня.
Большая изба, она же наша штаб-кухня-трапезная, встретила гостей теплом, дымом и запахом кислых щей и черного хлеба. Лесовик сбросил капюшон, оказавшись мужчиной лет сорока с лицом, покрытым тонкими, словно трещинки на коре, морщинами. Болотник так и остался стоять у порога, занимая пол избы, с него капало.
– Мир вашему дому, носитель, – сказал Лесовик, и его голос звучал как шелест листьев. – Шлем привет от Хозяина Чащобы и… предложение.
– Садись, гости будете, – указал я на лавку. Марфа, уже стоявшая у печи, швырнула на стол еще две краюхи хлеба и миску с солеными груздями. – Какое предложение?
– Холод наступает, – сказал Болотник, его голос булькал, как вода в трясине. – Не наш, зимний. Чужой. Он землю кусает до самого нутра. Ручьи в моих топищах стали как стекло. Рыба в них – статуйки. Они готовят дорогу.
– Дорогу для чего? – спросил я, хотя догадывался.
– Для Великой Стужи, – ответил Лесовик. – Так было в старых сказах. Они не просто замораживают. Они вытесняют саму жизнь, замещают ее своим порядком. И когда граница жизни отступит достаточно… они проведут свою армию не по лесу, а сквозь саму зиму. По руслу холода. Их воины придут не с востока или запада. Они явятся из инея на стенах, из льда в колодце. И никакой частокол не удержит.
В избе стало тихо. Даже Тихон, скептически осматривавший гостей, нахмурился. Мы все помнили ту ночь осады, когда кристаллический туман уже лизал стены.
– И что предлагает Лешак? – спросил я.
– Союз, – просто сказал Лесовик. – Не на словах. На деле. Наши малые духи – лешие, полевики, русалки, спящие подо льдом – станут вашими глазами и ушами в лесу. Мы покажем тропы, что не замерзают даже в эту стужу. Мы найдем места, где они роют свою хворь в землю. А вы… вы должны ударить туда, где это больнее всего.
– Вы предлагаете нам идти в логово? – уточнил Тихон. – С нашими-то силами? Это самоубийство. Метель замела, дорог нет, а вы про походы.
– Дороги есть, – булькнул Болотник. – Мои топи не замерзают до дна. Есть пути под снегом, подо льдом. Для людей – смерть. Для нас – дорога. Проведем.
– А когда?
– Когда луна умрет, – сказал Лесовик. – В ночь безлунную, через пять суток. Темнота будет им защитой. Но и нам укрытием. И в эту ночь их сила у кромки леса будет отвлечена.
– Отвлечена на что? – почуял я подвох.
Лесовик и Болотник переглянулись.
– Хозяин Чащобы и те, кто постарше нас… мы поведем свой, лесной поход. На одно из их капищ, что у Скалы Плачущего Камня. Это оттянет их стражу. Даст вам окно. Маленькое.
Я посмотрел на Тихона. Тот сжал губы, потом кивнул: мол, а почему бы и нет? Риск дикий, но шанс узнать что-то ценное – есть. Мы не могли просто отсиживаться за стенами. Рано или поздно, половцы, князь или эти кристаллические твари снова постучались бы в ворота. Лучше стучать первым.
– Хорошо, – сказал я. – Через пять ночей. Вы даете проводника. Я беру пятерых своих. Мы не на бой идем. На разведку. Узнаем, что они строят.
– Строят Врата, – мрачно прошипел Болотник. – Из льда и тишины. Чтобы впустить к себе настоящую Зиму. Ту, что наступит навсегда.
Гости, отказавшись от ночлега, уехали так же тихо, как и появились. Я вышел на двор, глядя, как их сани скрываются в лесной чаще. Пять дней. Мало, чтобы подготовиться. Но в моей прошлой жизни и того меньше давали на подготовку к бою. Главное – понять противника. Его привычки, слабости, ритм.
«Ритм, – подумал я, вспоминая тот странный стук, что чувствовал у вяза. – У них должен быть ритм. Порядок. Система. А что ломает систему? Хаос. Непредсказуемость. Живой, глупый, яростный шум жизни». То, чем я теперь и был.
Ко мне подошел Андрей Волконский, завернутый в темный плащ, его лицо при свете дня казалось еще бледнее.
– Лесные послы?
– Да. Зовут в гости. В самое пекло.
– Я слышал последнее. «Врата из льда и тишины». – Волконский достал из-за пазухи потрепанный фолиант. – У меня есть кое-что. В записях одного безумного монаха, который изучал «каменный мор» двести лет назад. Он пишет, что для таких врат нужен не просто холод. Нужен якорь с этой стороны. Живой, но уже почти перерожденный. Тот, кто станет проводником для их воли. Проще говоря – предатель из плоти и крови, добровольно принявший их семя.
Мы молча смотрели друг на друга. Поняли без слов.
– Меня? – спросил я.
– Или меня, – холодно улыбнулся Волконский. – Мы оба – бракованные изделия с их точки зрения. Зараженные жизнью. Но способные держать их силу. Идеальные кандидаты на роль ключа. Они, Иван, не просто ждут. Они, возможно, уже рассчитывают на твой приход. Как на последний элемент в своей схеме. Ты для них – дикий саженец, который можно привить к их ледяному дереву.
От этой мысли стало еще холоднее. Я не просто шел в разведку. Я, возможно, шел на заклание. Или на то, чтобы стать тем, чего боюсь больше всего – идеальным, бездушным Стражем их порядка, уничтожив в себе всё, за что боролся.
– Что ж, – сказал я, глядя на темнеющий лес, где таились и гигантские пауки, и половецкие лазутчики, и нечто гораздо худшее. – Значит, нужно придти раньше, чем они ждут. И принести с собой не тишину, а очень громкий сюрприз. Такой, чтобы у них весь их идеальный порядок затрещал по швам.
– Например? – поинтересовался Волконский.
– Не знаю еще, – честно признался я, и в уголке рта дрогнуло что-то вроде улыбки. – Но придумаю. Всегда придумывал. Вон, из избушки с коровой – в бароны выбился. Из посмешища – в угрозу княжеству. Найдём и на эту штуку управу.
Внутри, в груди, ледяное сердце отозвалось тихим, беззвучным звонком. А зеленое – горячим, яростным стуком. Два ритма. Мой личный, неповторимый хаос. Единственное, что могло противостоять их безупречному, ужасающему порядку. И этому хаосу было всего пять дней, чтобы приготовиться к самому важному бою в двух его жизнях.
А потом – в самое сердце зимы.
Оставалось четыре дня. Четыре коротких зимних дня, чтобы из оборонительной позиции превратиться в наступательный клинок. И клинок этот был ржавый, сомнительный и состоял из самых разных металлов.
Сборы начались с совета в большой избе. Дым коромыслом, запах дегтя, пота и хлеба. За столом сидели: я, Волконский, Тихон, Лесовик (он же Елисей, как представился), Болотник (молчаливый, звали его просто Топей) и парочка неожиданно выдвинувшихся авторитетов – Сидор от мужиков и рослый детина по прозвищу Клык, бывший лесной бродяга, знавший северные тропы лучше любого картографа.
– Пятерых, говоришь? – Тихон изучал список всех боеспособных, нацарапанный углем на дощечке. – Маловато будет. В шестером по ихним владениям шастать – все равно что мышей на совиный пир вести.
– Больше – шумнее, – парировал я. – Это не проходной двор. Тишина там – их союзник. Нам нужны не солдаты, а тени. Те, кто умеет не дышать, когда надо.
– Позвольте внести предложение, – тихо сказал Волконский. Он разложил на столе несколько странных предметов: шары из темного воска размером с кулак, тонкие свинцовые пластины, похожие на зеркала, и несколько ампул с мутной жидкостью. – Физическая сила там может оказаться вторичной. Им противостоят знания и правильные инструменты. Я предлагаю включить в отряд Олега Молчальника.
В избе прошел недовольный ропот. Бывший монах с его вечными бормотаниями и боязнью собственной тени не внушал доверия мужланам.
– Он сломится от первого же ихнего взгляда, – проворчал Клык, почесывая щетинистую щеку. – Ученые книги в лесу не горят. Да и холодно ему будет, субтильному.
– Его книги горят очень даже хорошо, – возразил Волконский, – если пропитать их солевым раствором с толченым серебром. А холод… Он будет занят делом. Олег годами изучал механизмы их влияния. Он сможет, возможно, прочесть узоры на их постройках, понять цель. Это важнее десятка лихих рубак.
– Беру его, – решил я, видя логику. Олег был нервным тараканом, но его знания в прошлый раз помогли расшифровать отцовские записи. – И тебя, Волконский. Твоя «болезнь» – наш лучший детектор их присутствия.
– Предвидел, – кивнул Андрей, ничуть не удивившись. – Я уже собрал аптечку. Для нас обоих.
– Значит, уже двое, – подсчитал Тихон. – Ты, барин, третий. Клык – четвертый, без него в лесу как без рук. Олег – пятый. Волконский – шестой. Один лишний.
– Шесть – хорошее число, – неожиданно вставил Елисей-Лесовик. – В лесной тропе шестеро идут: первый смотрит под ноги, второй – вперед, третий – наверх, четвертый – назад, пятый слушает, шестой… шестой чувствует. Полный круг.
– Шестым буду я, – раздался у двери хриплый голос.
Все обернулись. На пороге стояла Зина-вещунья. Слепая, худая, в выцветшем платке, с палочкой из можжевельника. Ее мутные глаза-пленки были направлены куда-то в пространство над моей головой.
– Ты, бабка? – не сдержался Сидор. – Тебе б у печи сидеть, коренья сушить…
– Я сидела у печи, когда ты, Сидорка, еще в штанах бегал да по лужам, – отрезала Зина беззлобно. – И чувствовала. Чую я пустые места. Там, где их сила, – там тишина для таких, как я. Не тьма, а… отсутствие. Дырка. Я вас поведу между дырок. А то, не ровен час, прямо в самую глотку такой пустоты шагнете. И ваши свинцовые зеркала не помогут.
В ее словах была жуткая, неоспоримая правда. Она была живым миноискателем в мире невидимых угроз.
– Будет шестой, – согласился я. – Зина с нами.
Тихон вздохнул, понимая, что отряд получается более чем экзотический: гибридный барон, аристократ с камнем в груди, нервный книжник, слепая ведунья, угрюмый бродяга и он сам, старый солдат. «Веселая компания», – я почти слышал его мысли.
– Снаряжение, – перешел я к следующему пункту. – Не доспехи. Мех, шерсть, валенки. Все белое или серое. Оружие – легкое. Ножи, топоры, арбалет для Тихона. У Волконского – его химия. У меня… – я показал на свой посох, – будет свое.
– А пища? – спросил практичный Сидор.
– Сухари, сало, лук, – перечислил Тихон. – Греть нельзя. Дым и пар их как колокол насторожат.
– Возьмите моей сушеной рыбы, – булькнул Топей-Болотник. – С болотной тиной. Не пахнет ничем человеческим. И мха целебного. Раны от ихнего прикосновения плохо заживают.
Так, по крупицам, рождался план. Елисей начертил на том же столе грубую карту – не на бумаге, а выложил из щепок, крупы и кусочков соли. Здесь – наш форпост. Там – кромка леса. Далее – гиблое болото, которое даже зимой не засыпало до конца. За ним – склон ледяных холмов, а там…
– А там – Разлом? – спросил я, глядя на место, где Елисей положил кристаллик синего стекла, добытый, видимо, из тела павшего воина.